Битва трех императоров. Наполеон, Россия и Европа. 1799 – 1805 гг.

Нужно сказать, что после взятия мостов возникла путаница и неразбериха. Маршалы, которые захватили переправу, воспользовавшись не слишком рыцарским приемом, испытывали некоторое смущение и хотели показать австрийцам, что действительно существует общее перемирие. Поэтому, когда на пути французов встретился большой австрийский отряд, его не только не атаковали, но и, более того, любезно пропустили сквозь ряды французских войск и дали ему уйти восвояси.

«Мы остановились, чтобы дать пройти сквозь наши ряды четырем-пяти тысячам отступавших австрийцев, – написал в своем дневнике Фантен дез Одоар. – Мирное шествие этого войска нас немного изумило. Мы подумали, что снова объявлено перемирие. Австрийские офицеры, с которыми мы обмолвились несколькими словами на ходу, думали то же самое. С той и другой стороны обменивались дружескими приветствиями и говорили о скором заключении мира»[572].

Вечером некоторые австрийские и французские полки стояли в непосредственной близости. Д’Эральд, хирург дивизии Сюше, видел, что в деревне недалеко от моста «войска расположились на бивак вперемешку с австрийцами так, словно они были друзьями»[573].

На следующий день 14 ноября французские дивизии устремились вперед. В северо-восточном направлении по дороге на Цнайм двинулись основные силы под командованием Мюрата и Ланна. В северном направлении по дороге на Никольсбург поскакали кавалеристы Мильо. В это время через столицу Австрии проходили войска корпуса Сульта и Даву, которые догнали в этот день главную квартиру.

Жители Вены смогли в очередной раз посмотреть на парад французской армии. «14 ноября корпуса маршала Сульта и Даву прошли через город в полной парадной форме, – вспоминал генерал Бигарре, тогда командир 4-го линейного полка из дивизии Вандамма. – Жители стояли толпами по сторонам улиц, чтобы посмотреть на эту великолепную армию, репутация которой стала поистине грандиозной… Ни один житель не был обижен, и французские войска сохраняли безупречную дисциплину в своем триумфальном марше»[574]. Император расположился в загородном Шенбруннском дворце.

В Вене были найдены огромные запасы, оставленные австрийцами. Командование Императорского Арсенала вежливо ожидало у входа появления французского офицера, который принял списки вооружения и запасов, находящихся в Арсенале. В руки французов попали 2 тыс. пушек, 100 тыс. ружей, многие сотни тонн пороха, сотни тысяч ядер и миллионы патронов. Отныне Вена превратилась в надежную базу для дальнейших операций.

22-й бюллетень Великой армии сообщал следующее: «…недовольство народа [политикой австрийского правительства. – Примеч. авт.] трудно поддается описанию. В Вене и во всех провинциях Австрийской монархии говорят, что ими плохо управляли, что в интересах Англии страну вовлекли в разорительную, несправедливую войну… что финансы находятся в самом большом расстройстве, что государственная казна и состояния простых граждан разорены из-за обесценивающихся ассигнаций, которые потеряли 50 % своей стоимости, что и так уже достаточно неприятностей, чтобы к ним еще добавлять несчастья войны»[575].

Этот официозный документ вполне подтверждается мемуарами, дневниками современников и документами. «Народ и особенно венские горожане с огромным неудовольствием видели, как начинается эта война… Преданность нации ее государю, еще недавно такая сильная, ослабилась»[576], – вспоминал камергер Наполеона капитан Тиар. А Мюрат в своем письме 14 ноября докладывал буквально следующее: «Мы встретили два австрийских батальона, командир которых проклинает русское правительство и свое правительство. Он желал бы сражаться вместе с нами»[577].

Венские власти с готовностью сделали все для того, чтобы обеспечить город и находящуюся в нем французскую армию продовольствием. «Вопрос продовольствия был одним из самых главных, – вспоминал Тиар. – По этому поводу у меня было много переговоров с графом Врбна, которому император Франц доверил бразды правления и который был настроен [по отношению к французам. – Примеч. авт.] самым лучшим образом. Он предложил тотчас же переправить из Венгрии стада быков в том случае, если будет обеспечена их безопасность и сопровождение. Я ответил ему, что я полностью на это согласен и что он может заранее принять все соответствующие меры. Он спросил меня, может ли император дать ему аудиенцию, я ответил, что берусь сопровождать его в Шенбрунн и тотчас же представить его, будучи уверенный, что император примет его с удовольствием»[578].

Подобное поведение австрийцев в русской литературе часто квалифицируют как «предательское». Действительно, все это было очень далеко от готовности сражаться не на жизнь, а на смерть с Наполеоном. Однако это подтверждает не коварство австрийского народа и армии, а только одно – полную несостоятельность внешней политики Александра I. Используя рычаги давления на австрийский императорский двор, он втянул эту страну в непопулярную, ненужную ей войну. В войну, которой не хотели ни простые люди, ни солдаты, ни генералы, а поддерживала лишь узкая клика тех, кто жаждал реванша, и тех, кто находился в зависимости от английских подачек. Естественно, что при первых же неудачах солдаты и офицеры потеряли всякое желание драться, а в народе созрело возмущение и раздражение как против своего правительства, так и против русского императора и русской армии. Без этой политической составляющей совершенно невозможно понять события войны 1805 г. и те, которые непосредственно произойдут в эти ноябрьские дни.

Стремясь поддержать эти настроения, Наполеон распорядился 14 ноября перевести всех захваченных в плен русских раненых в Вену. С одной стороны, он сделал красивый жест, показывая, что заботится даже о раненых солдатах неприятеля, для которых были выделены лучшие госпитали, с другой стороны, он желал, чтобы венские жители получили материальное свидетельство того, что дела у союзников идут из рук вон плохо, а французы одерживают победы почти что без потерь. Всех французских раненых было приказано расположить в аббатстве Мельк и ни в коем случае не пускать в Вену[579].

В этот же день Мюрат и Ланн получили подробные указания. Наполеон с его стратегическим провидением очень скептически отнесся к донесению Ланна, который сообщил следующее: «Согласно сведениям, которые мне удалось получить, русская колонна, которая находится перед нами, насчитывает тридцать тысяч человек… Вторая колонна также силой в тридцать тысяч человек должна присоединиться к первой, как меня уверяют, в Цнайме. Таким образом, их объединенный корпус будет насчитывать до шестидесяти тысяч человек»[580]. «Я не верю сведениям, которые Вы получили по поводу русских, – написал в ответ император. – Они обладают искусством казаться более многочисленными, чем они являются в действительности. Можете не сомневаться, что у них максимум тридцать тысяч человек. Если в Цнайм и прибыла колонна, это шеститысячный отряд, который они давно ждали»[581]. Обычно император в письмах своим подчиненным приуменьшал количество неприятельских войск, чтобы его маршалы чувствовали себя увереннее. Однако в этот раз его выводы, сделанные на основе догадок и расчетов, были объективнее, чем сведения, которые доставляли с аванпостов.

Действия русской и французской армий 13–16 ноября 1805 г.

14 ноября Наполеон уже знал, что русская армия выступила из Кремса и двигается в северо-восточном направлении на Цнайм. Мюрат должен был перерезать путь русским. Для этого были все возможности. Из Вены на Цнайм и далее на Иглау в северо-западном направлении шла хорошая дорога. Дорога из Кремса была гораздо хуже. У Мюрата было много кавалерии, а русская армия была отягчена обозами. Император выделил для выполнения этой задачи мощную группировку. В авангарде шел Мюрат с гусарской бригадой Трейяра и драгунской дивизией Вальтера. За ними двигалась пехота 5-го корпуса – дивизии Удино и Сюше, затем кирасирские дивизии Нансути и д’Опуля. Две дивизии Сульта (Леграна и Вандамма), пройдя в парадном строю через Вену, были направлены вслед за этими войсками. В случае необходимости в том же направлении мог быть направлен корпус Даву.

По дороге на север, на Никольсбург, мчались лишь конные егеря Мильо. «Мы взяли семь пленных австрийских кавалеристов, 300 пехотинцев, пришедших из Линца… и 100 австрийских канониров… – докладывал Мильо днем. – Если бы у нас была пехота, мы могли бы захватить… 4000 пехотинцев, генерала Кинмайера и три полка кавалерии»[582]. Вечером Мильо снова просил пехоты: «Так как я нахожусь рядом с горами, я прошу дивизионного генерала Вандамма прислать мне батальон пехоты»[583]. Но в это время все пехотные соединения направились на Цнайм, и Мильо вынужден был действовать исключительно одной кавалерией.

Мюрат и Ланн, двигаясь в северо-западном направлении, подошли днем к Штокерау, где натолкнулись на австрийский отряд, не оказавший никакого сопротивления[584]. Маршал Ланн, остановив австрийцев, тем не менее не взял их в плен: «Я нашел в Штокерау два австрийских батальона, которые я остановил до получения новых приказов»[585], – доложил он императору. В городе были также обнаружены огромные запасы армейского имущества: тысячи пар башмаков и сапог, штаны, рубахи, амуниция. Французские маршалы так спешили двигаться вперед, что о складах никто не позаботился, и вместо организованной раздачи имущества солдаты их просто растащили.

Одновременно с движением наперерез русской армии Наполеон приказал маршалу Бернадотту переправиться через Дунай у Маутерна и Кремса и двинуться по пятам за русскими. Потрепанную дивизию Газана император приказал направить на отдых в Вену. Туда же впоследствии должны были быть направлены дивизии Дюпона и Дюмонсо, входившие во временный корпус Мортье. Корпус Мармона продолжал продвигаться в юго-восточном направлении. В его задачу входило наблюдение за армией эрцгерцога Карла, которая выступила из Италии. 6-й корпус Нея и 7-й корпус Ожеро действовали в Тироле.

После битвы под Кремсом русская армия впервые вздохнула свободно. Всем казалось, что трудности позади, тем более что 12 ноября к Кутузову присоединилась долгожданная шестая колонна генерала Шепелева.

Согласно документу австрийского генерального штаба от 4 ноября 1805 г. численность армии Кутузова определялась на этот день в 37 700 человек[586]. Если вычесть из этой цифры потери при Амштеттене и Кремсе, а также больных и отставших по дороге, нужно отметить, что Наполеон совершенно верно оценивал численность главных сил русской армии в 30 тыс. человек. Что касается 6-й колонны, на 4 ноября она насчитывала в своих рядах 8692 человека. Через десять дней она, вероятно, не на много превосходила по численности 8 тыс. человек. Таким образом, у Кутузова было приблизительно 38 тыс. солдат. Этого было вполне достаточно, чтобы оборонять переправу через Дунай при условии, что венские мосты прикрыты австрийцами. Однако в сложившейся ситуации положение Кутузова вновь стало катастрофическим. Если даже отбросить все художественные преувеличения, ему потенциально могли угрожать четыре французских армейских корпуса и почти вся резервная кавалерия Мюрата, то есть примерно 100 тыс. человек!

Как сообщают источники, русский полководец хорошо поставил разведывательную службу и щедро платил шпионам за своевременную информацию. Поэтому уже вечером 13 ноября Кутузов был извещен от своих агентов, что французы перешли через Дунай по венским мостам. В этой ситуации у него было два возможных решения. Первым было отступление на северо-запад в Богемию. В этом случае русский полководец почти наверняка увел бы свою армию от опасности. Однако при этом он лишался возможности соединиться с армией Буксгевдена и, более того, подставлял ее под удар.

Вторым решением было отступление на северо-восток, навстречу Буксгевдену. Но в этом случае армия Кутузова сама подвергалась огромному риску. Она могла быть атакована во фланг на марше. Тем не менее Кутузов выбрал именно это смелое решение. Он немедленно отдал приказ подготовить войска к выступлению и отправить вперед обозы.

В ночь с 13 на 14 ноября русская армия выступила из Кремса. Не имея возможности забрать тяжело больных и раненых, Кутузов оставил их в городе, написав письмо, что он препоручает госпиталя великодушию французских войск. Согласно французским сведениям, в Кремсе было оставлено около 1300 больных и раненых русских солдат.

Прибыв утром 14 ноября в Эберсбрунн, Кутузов получил официальное сообщение от императора Франца о переходе французов через Дунай. «Настают решительные минуты, – писал австрийский император Кутузову, – намерение неприятеля очевидно: помешать соединению русских армий, как того и можно было ожидать. Действия Наполеона сложны, и он разделил армию на несколько частей, из которых одна, переправясь через Дунай в Вене, идет на вас. Самое лучшее было бы разбить его корпуса поодиночке, подобно тому, как вашим искусством и храбростью войск удалось разбить дивизию Мортье. Однако в этом случае нужно принимать во внимание силу идущего на вас неприятеля и возможность его отступать на идущие за ним подкрепления. Поэтому я предоставляю действовать по вашему усмотрению и благоразумию, заранее зная, что вы вместе с генералом Вейротером предпримете меры, выгоднейшие для общего дела и славы вашей армии, и воспользуетесь отличным расположением духа ваших войск»[587].

Пожелание императора Франца насчет разгрома поодиночке французских корпусов Кутузов мог воспринять разве что как неудачную шутку. Все его мысли были посвящены только одному – как выйти из-под удара французской армии. Уже почти в полночь русский полководец получил еще одно письмо от Франца II, где уже определенно сообщалось о движении наперерез пути отступления русской армии корпусов Ланна и Сульта. Обычно осторожный Кутузов уверенно принял решение в, казалось бы, катастрофической обстановке. Он приказал отряду генерала Багратиона немедленно выступить по проселочным дорогам, дойти до местечка Голлабрунн и преградить там дорогу войскам Мюрата, Ланна и Сульта. Вечером 14 ноября, выступая в поход с главными силами, Кутузов написал Александру: «Я не скрываю от себя, что на сем марше могу потерять, может быть, до тысячи человек, но спасти должно целое, буде возможно будет»[588].

Тактичный Михаил Илларионович пощадил нервы молодого царя. Речь, конечно, шла не о потере тысячи человек. Если бы Багратион рисковал потерей тысячи солдат, Кутузов об этом просто бы не написал. Отправляя Багратиона, чтобы преградить дорогу французским дивизиям, Кутузов прекрасно понимал, что из отряда может просто-напросто не вернуться никто. Тем не менее иного решения, совместимого с честью армии, у русского полководца не было. Иначе можно было бы спастись, только пустившись в беспорядочное бегство, побросав все обозы и пушки. Но даже в этом случае полной гарантии того, что русская армия сумеет уйти от преследования, никто бы не мог дать.

Багратион выступил из Эберсбрунна днем 14 ноября. Он шел весь день и ночь. Пришлось двигаться в темноте по едва проходимым дорогам, погода к тому же в ночь с 14-го на 15-е выдалась просто ужасная. Шел дождь, и дул сильнейший ветер. Тем не менее после тяжелейшего форсированного марша его отряд в девять часов утра 15 ноября подошел к Голлабрунну.

Так как у самого Голлабрунна Багратион не нашел выгодной позиции, он отошел на 4 км в северо-западном направлении и расположился на удобной для обороны возвышенности за деревней Шенграбен. В его отряде было 14 батальонов, 15 эскадронов русской кавалерии, два казачьих полка, артиллерийская рота и несколько пушек при пехотных частях. С учетом потерь, понесенных в предыдущих боях и в ходе форсированных маршей, можно ориентировочно оценить численность отряда в 7–8 тыс. человек[589]. Кроме того, вместе с отрядом Багратиона следовал австрийский отряд под командованием генерала Ностица – Гессен-Гомбургский гусарский полк, несколько маленьких отрядов кавалерии из других полков и два сильно потрепанных батальона пехоты, всего около 1 тыс. человек (см. приложение).

Багратион поставил австрийских гусар и казачьи полки к северу от Голлабрунна в качестве передового охранения. А главные силы расположил позади деревни Шенграбен. Киевский, Подольский и Азовский полки были развернуты в одну линию на гребне холма, 6-й егерский занял Шенграбен, на правом фланге встал Черниговский драгунский полк, а на левом Павло-градский гусарский. Единственная 12-орудийная батарея расположилась в центре прямо позади деревни.

Русскому командующему не пришлось долго ждать. Едва полки заняли позицию, как на дороге появилась французская кавалерия. Утром 15 ноября Мюрат и Ланн были настроены весьма решительно. Накануне Наполеон, получив сообщение о занятии Штокерау и о том, как австрийские полки проходили мимо французских войск, направил своим маршалам недовольные письма. «Я не понимаю, почему Вы пропустили 8000 солдат [австрийских. – Примеч. авт.] сквозь Ваши ряды и целый кирасирский полк, – писал император вечером 14 ноября маршалу Ланну. – Нужно было их всех взять в плен. Эта любезность совершенно неуместна… Разоружите Ваши австрийские батальоны в Штокерау и направьте пленных в Линц…»[590] А Мюрату Наполеон написал еще более строго: «Нужно лишить неприятеля возможности сопротивляться, чтоб добиться мира, в котором так нуждаются народы… Наши враги, одержи они победу, были бы безжалостными. Нам не надо быть такими. С другой стороны, у нас еще найдется время проявить великодушие, но прежде нам нужно разоружить неприятельские войска…»[591]

Император также написал: «Исходя из того, что сообщил мне маршал Ланн в два часа дня, а также из того, что сообщил мне маршал Мортье вчера, я могу предположить, что неприятель не сумеет прорваться. Я с нетерпением жду ваших новостей»[592].

Последнее письмо Мюрат получил в полночь 14 ноября и с утра направил свою кавалерию по дороге на Голлабрунн. Войска вошли в боевое соприкосновение около полудня. Совершенно неожиданно для Багратиона австрийские гусары вместо того, чтобы сражаться с передовыми частями французов, покинули позицию и преспокойно отправились в тыл мимо фронта русских войск. «Генерал-майор Ностиц, обманутый уверениями французского генерала, командовавшего в Шенграбене, – докладывал Кутузов царю, – якобы заключен уже мир между австрийским двором и французским правительством, отказался вступить в дело противу неприятеля и тем подал ему средство напасть на генерал-майора князя Багратиона внезапным почти образом…»[593]

Мюрат докладывал своему командованию иную версию происшествия. «После того как неприятель был прогнан из деревни Голлабрунн и у него было захвачено 100 повозок, запряженных 300 лошадьми[594], я стал выдвигать свою кавалерию на равнину и разворачивать ее для атаки. В это время мне объявили, что появился австрийский парламентер и что он объявил, что австрийцы желают покинуть русские ряды. Что они и сделали, когда я сообщил им о моем согласии»[595].

Кто бы ни выступил с инициативой переговоров в данном случае, не важно. Их результат был совершенно очевиден. Австрийцы покинули русские ряды, и Багратион остался один на один с войсками Мюрата.

Но дальше произошло самое интересное. В передовой цепи появился парламентер. Здесь показания источников французских и русских также прямо противоположны. Во всей русской исторической литературе уверенно говорится, что парламентер приехал со стороны французов. «Едва началась перестрелка в передовой цепи, – пишет Михайловский-Данилевский, – Мюрат послал к князю Багратиону переговорщика с предложением перемирия на условии оставаться армиям на занимаемых ими местах, говоря, что по случаю заключения мира с Австриею бесполезно проливать кровь. Расставляя сети Кутузову, надеясь обмануть его так же легко, как обманул он князя Ауерсберга и графа Ностица…»[596] Эта версия, которая стала само собой разумеющейся во всей русской литературе, опирается только на один документ – рапорт Кутузова Александру I от 7 (19) ноября 1805 г.

Что касается Мюрата, то он в своем рапорте, написанном непосредственно в момент шенграбенских событий, пишет следующее: «Тотчас после [переговоров с австрийцами. – Примеч. авт.] появился русский офицер, который предложил, что русская армия уйдет [из Австрии. – Примеч. авт.]. Я отослал его обратно и продолжал развертывать мои войска для боя, когда ко мне приехал генерал, командующий войсками на позициях противника, и обратился ко мне с тем же предложением»[597].

Кутузов и Мюрат были заинтересованными лицами, и им по разным, но достаточно важным для них причинам было выгодно написать, что парламентер прибыл со стороны неприятеля. Офицеру гренадер Фантену дез Одоару, удивительно точный и честный дневник которого не раз упоминался на страницах этой книги, было все равно, кто первый послал парламентера. Этот важный свидетель однозначно указывает в своих записках, что парламентер прибыл с русской стороны. Адъютант маршала Сульта лейтенант Петие также указывает: «Между передовыми войсками принца Мюрата и русскими произошла небольшая стычка. Тогда они [русские. – Примеч. авт.] послали парламентера…»[598]

Багратиону перемирие было, конечно, не просто выгодно, а чуть ли не жизненно важно. А могло ли Мюрату потребоваться перемирие? Как ни странно – могло. Дело в том, что, хотя у французского маршала в радиусе полутора десятка километров было 35 тыс. человек, то есть примерно в четыре-пять раз больше, чем у Багратиона, но этим войскам надо было время, чтобы прийти на поле сражения.

Именно чтобы собрать войска авангарда, Мюрату могло бы потребоваться перемирие, а не чтобы подтянуть всю Великую армию, как иногда пишут историки. Ожидать главные силы было бы абсурдом. Ведь реально на поле сражения наполеоновской эпохи, при численностях воюющих в тысячи человек, трудно было даже реализовать трехкратное превосходство – некуда просто поставить избыточные батальоны и эскадроны. Нечего говорить о пятикратном превосходстве. Иначе говоря, у Мюрата было столько войск, что призывать больше было бы абсолютно бесполезно.

Ну а если кто-то воображает, что отважный гасконец боялся непобедимого Багратиона, напомним, что в бою при Амштеттене, всего за несколько дней до Шенграбена, Мюрат с 8 тыс. кавалеристов опрокидывал на всех позициях отряд Багратиона в 5,5 тыс. человек, поддержанный 2,5 тыс. австрийцами. Причем остановил преследование только тогда, когда на помощь Багратиону пришел Милорадович с отрядом из 5 тыс. солдат. Совершенно немыслимо, чтобы после всего этого Мюрат испытывал трепет перед противником и не осмелился бы атаковать его, имея шестикратное превосходство!

Но еще раз повторим, что 35 тыс. Мюрат мог сосредоточить только через несколько часов, а пока у него под рукой был лишь кавалерийский авангард в несколько тысяч всадников. При этом Мюрат оценивал численность отряда русских в 10–12 тыс. человек, что, как мы видим, было весьма близко к истине.

Таким образом, нельзя исключить, что перемирие мог предложить и Мюрат, однако ему оно было нужно только на короткое время, и он никак не мог желать продолжить подобное перемирие на сутки.

Все разъясняет текст документа, который в конечном итоге был подписан с одной стороны начальником штаба Мюрата, генералом Бельяром, с другой стороны генерал-адъютантом Александра I бароном Винцингероде. Этот текст был опубликован в сборнике «М. И. Кутузов» на русском языке (в подлиннике он на французском). Сохранился ли подлинник – неизвестно, но его копия хранится в архиве исторической службы французской армии. Сравнивая текст архивного документа с опубликованным в сборнике переводом, можно отметить, что бумага, подписанная Бельяром и Винцингероде, переведена в целом правильно. Однако изменена только одна фраза, которая меняет не только всю суть документа, но и всю суть того, что произошло под Шенграбеном. В сборнике документ называется «Текст предварительного перемирия между русскими и французскими войсками»[599], а в архивном варианте значится следующее: «Капитуляция, предложенная русской армии»[600]!!!

Мюрат в своем рапорте докладывал: «Мне объявили, что прибыл господин Винцингероде. Я принял его. Он предложил, что его войска капитулируют. Я посчитал необходимым принять его предложение, если Ваше Величество их утвердит. Вот его условия. Я соглашаюсь, что не буду больше преследовать русскую армию при условии, что она тотчас же покинет по этапам земли Австрийской монархии. Войска останутся на тех же местах до того, как Ваше Величество примет эти условия. В противном случае за четыре часа мы должны будем предупредить неприятеля о разрыве соглашения»[601].

Таким образом, Мюрат согласился не на перемирие, а на капитуляцию русских войск!

В вышедшей в 2009 г. монографии «Багратион» известный специалист по истории России XVIII в. Евгений Анисимов написал по этому поводу следующее: «В последние годы историк О. В. Соколов, опираясь на французские источники, высказал мысль, что Мюрат попался на хитрость, к которой прибег сам при овладении мостом через Дунай, но только его переговоры с представителем Кутузова генералом Винценгероде шли не о перемирии, а о капитуляции русской армии… Но, судя по содержанию, в нем говорится совсем не о капитуляции (то есть о полном прекращении военных действий с условием сдачи противника в плен и сложения им оружия), а именно о перемирии, понимаемом как временное прекращение огня на определенных сторонами условиях… Но выделенное выше (как и весь текст соглашения) – не есть условие капитуляции! Согласно подписанным условиям русские войска не сдавались, а поэтапно отходили с территории Австрии!»[602]

Примерно то же пишет и Безотосный (хотя менее категорично): «Возможно, в тогдашнем французском языке термин “капитуляция” трактовался достаточно вольно и имел более широкий смысл, но в русском языке это слово трактовалось не так расширительно и однозначно переводилось как прекращение вооруженного сопротивления, сдача крепостных сооружений и оружия противнику или пленение»[603].

Как кажется, оба автора оказались в данном случае в плену лингвистических ассоциаций человека конца XX – начала XXI в., для которого капитуляция сразу вызывает ассоциацию со словосочетанием «безоговорочная капитуляция» и вызывает в представлении совсем другую эпоху и другой мир…

Напомним, что слово «капитуляция» происходит от латинского слова «capitul» – «статья», «глава», иначе говоря, капитуляция – это постатейное соглашение, устанавливающее условия прекращения сопротивления одной из сторон. В XVII–XVIII вв. капитуляция вовсе не обязательно предполагала «полное прекращение военных действий с условием сдачи противника в плен и сложения им оружия». Очень часто практиковалась почетная капитуляция крепости, когда сама крепость сдавалась, но гарнизон с оружием и знаменами, с воинскими почестями уходил беспрепятственно на свою территорию и, более того, мог возобновить после этого участие в боевых действиях.

Капитуляция тогда и определяла условия подобной сдачи, например, мог ли гарнизон возобновить участие в боевых действиях после возвращения на свою территорию, или давалось слово о неучастии его в течение какого-то периода времени. В тексте капитуляции могло оговариваться количество повозок, которые мог взять с собой гарнизон, количество полевых пушек, вывозимых из крепости (крепостные обычно все доставались победителю), каким образом должен был выходить из крепости гарнизон, какие воинские почести ему отдавались, в какие сроки должны быть переданы городские склады и арсеналы и т. д. и т. п.

Именно о такой, почетной капитуляции и шла речь в переговорах с Мюратом. Русская армия должна была оставить Австрию, как сдают на почетных условиях крепость – армия уходит с оружием, знаменами и обозами. И речи не было о том, чтобы русские солдаты складывали оружие и отправлялись военнопленными во Францию, но все же по названию это была капитуляция.

Интересно, что Лев Толстой, который, конечно, не был историком и вряд ли может служить источником для исследования наполеоновских войн, тем не менее был человеком, который общался еще с некоторыми современниками событий и ознакомился с многими подлинными документами той эпохи, он писал: «Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал-адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге… предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман…»[604]

Также и в письме Наполеона к Мюрату от 16 ноября (см. ниже) император говорит именно о капитуляции: «генерал, который подписал эту капитуляцию, не имел на это права»[605].

Фраза о капитуляции сразу ставит все на свои места, и становится ясно, что произошло под Шенграбеном. Инициатива продолжительного перемирия принадлежала Багратиону, которому было более чем выгодно задержать французские войска под любым предлогом. Он прекрасно видел соотношение сил и понимал, что не сможет даже при условии полного самопожертвования долго продержаться против неприятеля. И ему необходимо было любой ценой ввести в заблуждение Мюрата.

Да, действительно, Мюрат попался на хитрости, подобно той, которую он и Ланн применили, чтобы провести австрийцев. Однако Багратиону пришлось пойти дальше, чем французским маршалам. Было очевидно, что продолжительное перемирие полностью на руку русским. Но когда генерал-адъютант царя предложил капитуляцию (!), у пылкого гасконца от торжества тщеславия атрофировался разум, и в голове, вероятно, билась только одна мысль: он, Иоахим Мюрат, оказался совершенно прав, не преследуя русских в Кремс. Он первый вступил в Вену. Он захватил хитростью венские мосты, и теперь он, а не кто другой вынудил всю русскую армию капитулировать!!!

О том, насколько документ, подписанный Мюратом, был далек от простого перемирия, говорит тот факт, что утром следующего дня, когда все войска, бывшие в распоряжении у Мюрата, были давным-давно собраны, он не отдал приказ начинать бой. Более того, в день подписания перемирия Мюрат приказал: «Войска должны оставаться до нового приказа на позициях, которые они занимают в этот момент. Его светлость желает в соответствии с этим, чтобы корпус Сульта не совершал завтра никаких движений»[606]. В результате Сульт остался у Голерсдорфа, то есть примерно в 10 км от Шенграбена. Если бы Мюрат заключал перемирие для того, чтобы подтянуть войска, подобное распоряжение было бы немыслимым, потому что оно полностью противоречит самой идее такого договора.

Только надеясь на то, что подписанный документ означает не просто перемирие, а победоносное завершение войны, командир авангарда остановил двигающиеся ему на помощь войска. Он также с гордостью доложил императору: «Сир, я считал, что должен был подписать эту капитуляцию, ибо рассматриваю ее как предварительное соглашение, открывающее дорогу к миру, который, как я знаю, является предметом ваших самых сокровенных чаяний»[607]. Если бы Мюрат заключал соглашение с целью обмануть Багратиона, он, вероятно, прежде всего попросил бы ускорить движение французских дивизий на помощь авангарду, а не занимался философскими рассуждениями насчет «сокровенных чаяний».

Безотосный, рассуждая по поводу капитуляции, пишет: «О. В. Соколов утверждает, что Винценгероде предложил капитуляцию русских войск, именно поэтому у Мюрата “от торжества тщеславия атрофировался разум”, а на простое перемирие он бы не согласился, и в этом необычайном документе состоит “тайна” Шенграбена… Не могу точно утверждать, почему у Мюрата “атрофировался разум”, но любого русского военачальника, будь он даже генерал-адъютантом, то есть представителем армии, еще не проигравшей на тот момент ни одного сражения и не потерпевшей ни одной крупной неудачи, предложи он такое противнику, французы сочли бы за ненормального человека. Думаю, максимум, о чем мог вести переговоры Винценгероде, – это о прекращении боевых действий и свободном уходе русских войск за границу. В противном случае ему бы не поверил легкомысленный Мюрат даже при наличии у него всем известного тщеславия… не стоит представлять многоопытного человека и маршала Франции этаким “недоумком”, если бы он являлся таковым, то вряд ли стал королем и маршалом. Потом куда смотрел Наполеон, назначая своим заместителем такого “простачка”, а император всех французов все-таки хорошо разбирался в людях и в их деловых способностях»[608].

Вот именно потому, что Мюрат не был «недоумком», для того чтобы заставить его подписать перемирие, нужно было предложить отважному гасконцу что-то такое, что заставило бы его отказаться от очевидной выгоды. Ведь перед ним был отряд в пять-шесть раз меньшей численности, причем под командованием одного из лучших и известнейших русских генералов. День только еще начинался. У Мюрата было 99,99 % вероятности полностью уничтожить и пленить этот отряд и доложить о блестящей победе над знаменитым героем!

Ни Безотосный, ни Анисимов и никто из историков, писавших о том, что Мюрат предложил долговременное перемирие, не объяснил: зачем оно было ему нужно?! Чего Мюрат мог дожидаться? Еще раз повторяем, у него в радиусе нескольких часов марша было уже столько дивизий, что сосредотачивать еще войска не имело никакого смысла. Будь у Мюрата за плечами хоть большая часть армии, хоть вся Великая армия, это бы ничего не изменило. Физически было бы невозможно употребить 100 или 200 тыс. в бою против 6 тыс.

Именно поэтому только соблазн не просто стать победителем одного отряда, а стать человеком, завершившим победоносно войну, – вот что могло соблазнить и соблазнило Мюрата.

С русской стороны подписание подобного документа вызвало, без сомнения, некоторое смущение. Одно дело – болтовня, которой французы ввели в заблуждение французских генералов на венских мостах, другое – официально подписанная капитуляция, пусть даже не ратифицированная. Об этом документе постарались поскорее забыть. И действительно забыли. В публикации документов штаба Кутузова, предпринятой в 1951 г., в примечании на с. 163 говорится следующее: «Упомянутую копию [акта, подписанного Винцингероде. – Примеч. авт.] отыскать не удалось»[609]. А в сборнике документов «М. И. Кутузов», как уже упоминалось, выкинута фраза о капитуляции.

Итак, первой «тайной» Шенграбена является подписание весьма необычного документа, с помощью которого Багратион и Винцингероде сумели обмануть Мюрата. Оказывается, маршал не был простачком, попавшимся на ловкую выходку, подобно Ауэрспергу. Для того чтобы его обмануть, пришлось пустить в ход методы, которые не слишком уважались в среде военных в ту эпоху.

Однако результат был налицо. Французский авангард остался неподвижным. Солдаты с обеих сторон разбрелись за продовольствием и обменивались нехитрыми шутками в передовой цепи: «Мы… были отделены от неприятеля лишь небольшой долиной, – вспоминал уже знакомый читателю офицер артиллерии Октав Левавассер. – Прямо перед моей батареей на скате холма, на вершине которого стояли австрийцы и русские, была видна дверца погреба. Мои артиллеристы почуяли вино и стали делать неприятельским постам знаки флягами и потихоньку приближались к дверце. Добравшись, они сломали ее и вышли оттуда с ведрами, наполненными вином. Австрийские и русские солдаты, видя, как наши хорошо поживились, захотели принять участие в дележе добычи и спустились в погреб, смешавшись с ними. Было видно, как русские, австрийцы и французы забыли о войне, чтобы выпить вместе»[610].

Пока солдаты Багратиона и Мюрата пили вино, в 10 км к северу от Шенграбена безостановочно двигались главные силы русской армии. Хитрость дала возможность наверняка вывести из-под удара основную массу войск. Однако Багратион должен был оставаться на месте. Неизвестно, что происходило в этот момент в душе русского генерала, но он мог догадываться, что на следующий день придется платить по векселям…

«Сир, я спешу доложить Вашему Величеству, что неприятельский генерал сдержал свое слово. Его войска продолжают занимать те же позиции, что и вчера», – радостно докладывал в девять часов утра 16 ноября Мюрат. В собственноручном письме Мюрата говорится также: «Если Ваше Величество не одобрит условия капитуляции, которую я имел честь представить ему и которая была составлена вчера наспех, я считаю, что было бы важно поменять формулировку одной из статей, где говорится, что я остановлю “мое движение по Моравии”. Вместо нее предпочтительнее написать “я остановлю свое движение против русских”…»[611] Маршал тем самым явно хотел продемонстрировать императору свой аналитический ум и способность правильно редактировать ответственные бумаги… Но нас интересует здесь другое: снова и совершенно определенно говорится не просто о перемирии, но именно о «капитуляции»!

Более того, на обороте письма Мюрат снова пишет: «Я не получил этим вечером (имеется в виду вечер 15 ноября) вашего решения по поводу капитуляции…»[612] Подобное повторение совершенно невозможно было бы случайно!

Из другого рапорта Мюрата явствует также, к нему приезжал «генерал, командующий войсками на позициях противника»[613], то есть не кто иной, как сам Багратион. Ни в рапорте Кутузова Александру I, ни в рапорте Багратиона Кутузову об этой поездке не говорится ни слова. Знаменитый французский историк Тьер, автор известнейшего в свое время произведения «История Консульства и Империи», над которым он работал в первой половине XIX в., использовал при работе над своей многотомной книгой не только письменные, но и устные свидетельства очевидцев. Он говорит следующее: «На следующий день [16 ноября. – Примеч. авт.] были нанесены взаимные визиты. Князь Багратион приехал навестить Мюрата. Он был любезен с французскими генералами, и особенно со знаменитым маршалом Ланном. Последний, простой в обращении, сохраняя при этом необходимый такт и вежливость, сказал князю Багратиону, что если бы он был один во главе войск, то сейчас они бы сражались, а не обменивались комплиментами»[614].

Трудно утверждать с абсолютной уверенностью, что подобное посещение имело место, тем более что Мюрат говорит о приезде Багратиона в своем рапорте от 15 ноября, а Тьер говорит о визитах вежливости 16 ноября. Тем не менее это весьма вероятно, тем более что рапорт Мюрата подтверждает другой синхронный документ, дневник Второй драгунской дивизии генерала Вальтера, написанный самим генералом. Вот что он пишет: «У принца Мюрата была встреча с князем, командиром русского арьергарда»[615]. Вальтер оставил многоточие после слова «князь», так как он, скорее всего, забыл фамилию русского командующего. Встречу с Багратионом Вальтер, как и Мюрат, относит к 15 ноября, что, конечно, более логично. Естественно также доверять в вопросе о дате синхронным свидетельствам.

В тот момент, когда французские и русские генералы обменивались любезностями, на позициях перед Шенграбеном у Мюрата располагались следующие силы: непосредственно перед деревней стояла гренадерская дивизия Удино, рядом с ней – драгунская дивизия Вальтера и легкокавалерийская бригада Себастиани[616], чуть дальше – пехотная дивизия Сюше, поблизости от Голлабрунна – кирасирские дивизии Нансути и д’Опуля, наконец, в нескольких километрах позади Голлабрунна – пехотная дивизия Леграна из корпуса Сульта и еще дальше – пехотная дивизия Вандамма из того же корпуса. В общей сложности около 35 тыс. солдат и офицеров. Рельеф местности и многочисленные виноградники не позволяли надеяться эффективно использовать кавалерию. Но и без конницы, а также оставленой позади дивизии Сент-Илера Мюрат обладал подавляющим преимуществом в силах. У него не было никакой необходимости ожидать подхода дополнительных войск. Как указывалось выше, маршал оценивал силы Багратиона в 10–12 тыс. человек, то есть понимал, что в случае начала сражения у него будет как минимум трехкратное превосходство в силах.

Впрочем, никто не думал о сражении, и весь световой день для русских и французов прошел в битвах с местными погребами. Солдаты окончательно разбрелись в разные стороны в поисках провизии. Офицеры, собравшись вокруг маркитантских повозок, осушали запасы всех возможных горячительных напитков.

Во французском лагере поднимали бокалы за победоносный мир: «Мы не сомневались, что кампания завершилась, – вспоминал адъютант маршала Сульта Огюст Петие. – И каждый из нас думал о том, как он вернется в Париж. Мы думали о будущих удовольствиях карнавала, о скачках в Лоншане, и, размышляя об этих приятных вещах, мы перекидывались в карты. В тот момент, когда наша игра и наши разговоры были особенно веселы, мы услышали крик “По коням!”»[617].

В этот миг во французских рядах внезапно со всех сторон поднялся шум, и в ответ на призывный звук труб и треск барабанов на широкой равнине засуетились тысячи людей, спешащих к своим полкам, впопыхах надевая амуницию, седлая лошадей и разбирая оружие. Это произошло в начале четвертого часа дня. В то время как маршал Мюрат предвкушал удовольствие получения неслыханных наград за свои удивительные подвиги и редкую политическую проницательность, к нему в штаб буквально ворвался забрызганный с ног до головы грязью адъютант Наполеона генерал Лемаруа.

Неизвестно, с каким выражением лица и с какими словами Лемаруа вручил послание императора Мюрату. Однако его содержание было весомее любых жестов: «Мне невозможно найти слов, чтобы выразить вам все мое неудовольствие. Вы командуете только моим авангардом, и вы не имеете права заключать перемирия без моего приказа. Из-за вас потеряны плоды всей кампании. Немедленно разорвите перемирие и идите на врага. Объявите им, что генерал, который подписал эту капитуляцию, не имел на это права. Только император России имеет подобное право… Это не что иное, как хитрость. Идите вперед, разгромите русскую армию. Вы можете захватить их обозы и их артиллерию. Адъютант русского императора не кто иной, как прохвост. Офицеры значат что-нибудь только тогда, когда у них есть полномочия от власти, у этого не было никаких полномочий. Австрийцы дали себя обмануть при переходе венского моста, вы дали обвести себя вокруг пальца адъютанту императора. Я не могу понять, как вы могли допустить, чтобы вас провели подобным образом»[618].

Бой под Шенграбеном

Вероятно, от этих слов Мюрата бросило в холод, а потом в жар. Он тотчас отдал приказ немедленно начинать бой и послал офицера предупредить русских, что, так как конвенция не была соблюдена, он оставляет за собой право начать бой, не соблюдая четырехчасового срока, оговоренного соглашением.

Выдающиеся французские историки Аломбер и Колен в их монументальной истории войны 1805 г. утверждают, что депеша императора прибыла в штаб Мюрата в полдень и он, строго согласуясь с текстом договора, объявил русским, что атакует их в четыре часа дня. Во-первых, от Шенбрунского дворца, где находился Наполеон, до Голлабрунна порядка 60 км. У адъютанта императора не было возможности менять лошадей, а на одном коне проскакать такое расстояние за четыре часа невозможно. Во-вторых, текст императорского послания был столь суровым, что вряд ли Мюрат мог позволить себе роскошь ждать четыре часа, особенно с учетом того, что приближалось темное время суток (см. ниже). Все очевидцы сходятся в своих показаниях: как только Лемаруа передал депешу маршалу, тот отдал приказ готовиться к бою и лишь уведомил русских о том, что перемирие разорвано.

Едва французский парламентер объявил об этом и ускакал восвояси, как грохнула пушка, и скоро по всему фронту затрещала ружейная пальба и загремела канонада. Было четыре часа дня…

В этом и заключается вторая «тайна» Шенграбена. Дело в том, что время в начале XIX в. измеряли исключительно по солнцу. То есть 12 часов – это было время, когда солнце находится в зените. Как известно, в XX в. повсеместно был произведен сдвиг часовых стрелок на час вперед (с целью экономии энергии летом в Европе время сдвигают еще на час вперед). Так что теперь солнце заходит позднее, чем по астрономическому времени. Тогда же жили строго по астрономическому времени. И закат солнца в местах, где происходили события, начинался в 16 часов 20 минут, чуть позже 17 становилось темно, и скоро наступала полная темнота.

Таким образом, сражение начиналось в наступающих сумерках, и оставался всего примерно час, пока на поле боя можно было что-либо различить. Напрасно маршал Сульт убеждал Мюрата отменить атаку: «Он сказал, что необходимо дождаться дня, чтобы атаковать… Сульт добавил, что бесцельно будет потеряно много храбрых солдат, которые, несмотря на их доблесть, в темноте ночи не будут сражаться с таким же порывом. Мюрат был непреклонен. Он проклинал свою доверчивость по отношению к Винценгероде. Он уже видел перед собой, как русские преспокойно уйдут с позиции ночью. Он словно слышал упреки Наполеона и приказал атаковать»[619].

Несмотря на то что Мюрат предупредил о разрыве перемирия только в последний момент, большая часть русских войск успела занять позиции. Действительно, наблюдая шум, суету и сбор войск во французском лагере всего лишь в нескольких сотнях метров напротив русских позиций, не надо было быть Юлием Цезарем для того, чтобы понять, что скоро начнется атака. Правда, на левом крыле русских войск солдаты разбрелись так далеко, что их все же не удалось полностью собрать.

Французы спешили. У них не было ни малейшего времени развернуть перед фронтом русских позиций все свои силы. Так как ближе всего к отряду Багратиона находилась гренадерская дивизия Удино, сначала были брошены в бой ее солдаты. Первый полк дивизии обошел Шенграбен с запада и вышел напротив правого фланга русских войск.

Князь Багратион, видя приближение французов, спешился перед фронтом своего любимого 6-го егерского полка, командиром которого он являлся с 1797 по 1799 г., и лично повел егерей в штыки. Полк, воодушевленный присутствием князя, атаковал с громовым криком «Ура!». Эту атаку ярко и очень правдоподобно описал в своем романе «Война и мир» Л. Н. Толстой.

Французские гренадеры были опрокинуты. Одновременно русская батарея в центре засыпала Шенграбен гранатами, и деревня запылала: «Густая тьма ночи покрывала землю, – вспоминает очевидец. – Вся деревня была объята пламенем и представляла одновременно из себя самое прекрасное и самое ужасающее зрелище. Дома рушились в потоке пламени, солома, сложенная в ригах, служила прекрасной пищей для огня, который распространялся с большой скоростью. Скоро осталась нетронутой одна только церковь, но все предвещало то, что она не сможет избежать буйства пожарища, и скоро колокольня с диким грохотом обрушилась среди руин»[620].

Достаточно посмотреть на план, чтобы понять, что Шенграбен, занимавший по фронту почти 800 м, перегородил дорогу французским войскам. Его нужно было обходить справа и слева, через овраги, рытвины и колдобины. В сгущающейся тьме пехота могла делать это с трудом, кавалерия практически застряла на месте, а для артиллерии прохода вообще не осталось.

«Я долго стоял у Голлабрунна [автор имеет в виду Шенграбен. – Примеч. авт.], слыша выстрелы и проклиная препятствие, помешавшее мне принять участие в бою, – вспоминал о действиях своей батареи Левавассер. – Вдруг показался какой-то гусар, выехавший из пылающей деревни. “Здесь можно проехать?” – спросил я его. “Да, – ответил он, – я приехал с другой стороны”. Тогда я приказал упряжке первого орудия скакать за мной. Я не взял большого зарядного ящика. Мы устремились в галоп по улице, объятой пламенем. Мы пересекли тысячу препятствий, где мой маленький зарядный ящик ежесекундно мог взлететь на воздух. И я вырвался из деревни. Мы продолжили скакать еще 200 шагов вперед, пока наконец не увидели неприятеля справа. Мы начали разворачиваться, чтобы поставить пушку на дорогу, но залп неприятельской артиллерии повалил моих канониров, шестеро из них было убито и ранено, а пушка разбита»[621].

Залп, которым была разбита пушка Левавассера, был дан с русской батареи, стоявшей в центре. Именно эту батарею превратит в своем романе Л. Н. Толстой в знаменитую «батарею капитана Тушина». Только она состояла не из четырех пушек, как писал великий романист, а, как уже отмечалось, из двенадцати. Пожар Шенграбена, сгустившийся мрак и пересеченная местность не давали возможности Мюрату ввести в дело все свои силы. Тем не менее гренадерская дивизия Удино обошла Шенграбен с двух сторон. Основная масса гренадер (бригады Рюффена и Дюпа) двинулась на правый фланг русских, а бригада Лапланш-Мортьера – на левый[622].

О том, насколько движение в сгущающихся сумерках на пересеченной местности было трудным для густых колонн пехоты, говорит тот факт, что бригада Дюпа первоначально шла против левого фланга русской пехоты, но в темноте уперлась в труднопроходимый ручей и двинулась в обход Шенграбена с другой стороны, оказавшись в результате против правого фланга Багратиона. Одновременно несколько драгунских эскадронов из дивизии Вальтера также двинулись против правого фланга русских и, как могли, атаковали стоявшую у них на пути русскую пехоту.

Михайловский-Данилевский в своей «Истории войны 1805 г.» назвал этих драгун «конными гренадерами». Это интересное свидетельство. Оно, возможно, основывается на информации, которую Михайловский-Данилевский получил от кого-то из участников боя. Дело в том, что первая рота каждого драгунского полка армии Наполеона носила меховые шапки. Вполне понятно, что русские офицеры приняли их за конных гренадер. Но меховые шапки носила только одна рота из восьми, которая обычно шла в голове полка. Вряд ли, если бы полк шел развернутым строем, среди подавляющего большинства касок можно было бы рассмотреть несколько десятков меховых шапок. Судя по всему, рельеф местности был так труден для действий кавалерии, что в надвигавшейся темноте можно было двигаться и атаковать только колонной, вводя в дело лишь несколько десятков впереди стоящих кавалеристов.

Вслед за гренадерами Удино и драгунами медленно продвигались вперед дивизия Сюше против левого фланга русских и дивизия Леграна против правого фланга. Столкновение с этими войсками на той позиции, на которой Багратион располагался в начале боя, уже не произошло. Генерал Ермолов очень верно передал суть происходящего в своих мемуарах: «…Двинулись отовсюду неприятельские колонны. Невозможно было ни минуты терять времени, и князь Багратион приказал начать отступление… В трех верстах позади арьергарда простирался глубокий ров, через который трудна была переправа. Кавалерии приказано немедленно перейти за овраг, дабы прочих войск не остановить в отступлении… На левом крыле происходило величайшее замешательство. Генерал-майор Селихов имел неосторожность распустить людей за дровами и за водою и терял время в ожидании их. Они большею частию достались в плен, и полки, отсутствием их ослабленные, окружены были большими силами»[623].

Таким образом, на той позиции, на которой первоначально находился Багратион, его войска отразили только атаку двух батальонов первого гренадерского полка дивизии Удино, а его артиллерия подожгла деревню Шенграбен. После того как к русским линиям стали приближаться колонны дивизии Удино, за которыми продвигались Сюше и Легран, отряд Багратиона немедленно начал отступление. Необходимо добавить, что в этот момент на левом фланге русских произвел контратаку Павлоградский гусарский полк[624]. Так же как и французской кавалерии, русским гусарам было очень трудно действовать на пересеченной местности. Атака павлоградцев закончилась безуспешно, а самому полку пришлось отходить окольными тропами. На этом, собственно говоря, «организованная» часть боя завершилась. На поле сражения опустилась ночная тьма.

Теперь все усилия русских полков были направлены только на то, чтобы отступить в северном направлении. Французы же могли употребить лишь часть своих сил, так как основная масса войск осталась далеко позади и не имела никакой возможности догнать в темноте отходящие русские части. «Ночная тьма посеяла путаницу в ряды сражающихся, – отмечено в журнале дивизии Удино. – Отныне самые лучшие маневры стали бесполезны. Солдаты действовали неуверенно, боясь открыть огонь по своим. Продвигались вперед на ощупь, но время от времени закипали кровавые стычки…»[625]

А вот что рассказывает генерал Вальтер: «Я отдал приказ атаковать. 11-й драгунский полк произвел несколько довольно удачных атак и взял 300 пленных. Однако со всех сторон на нас сыпались пули, как от своих, так и от чужих, убивая людей и лошадей. Русские смешались с нашими, отбиваясь штыками… Темнота усиливала ярость сражающихся, и противник поспешно отступал, потеряв много людей пленными и убитыми»[626].

Особенно ожесточенный бой закипел вокруг деревни Грунд. Когда головной полк из дивизии Удино под командованием майора Брайера вошел в деревню, он поначалу не встретил никакого сопротивления. Но когда гренадеры в темноте проникли на улицы деревни, они были внезапно атакованы со всех сторон: «Русские с криками выскочили из домов, где они сидели в засаде, и атаковали со всей яростью, – говорится в рапорте дивизии Удино. – Начался жестокий рукопашный бой. Затихла ружейная стрельба, и только штык решал, за кем останется поле сражения…»[627]

Если в деревне шло жестокое побоище, то вокруг нее в темноте сталкивались отряды, открывая огонь по своим. Во многих французских источниках упоминается о том, что русские использовали военную хитрость. В первых рядах стояли офицеры, хорошо говорящие по-французски. «Двигаясь навстречу колонне, которая перерезала им отступление, они кричали: “Что вы делаете, вы стреляете по своим, мы французы!..” Другой русский батальон использовал ту же хитрость. В момент, когда их атаковали, оттуда раздался крик: “Это свои, не стреляйте!” Французские солдаты остановились и получили в упор смертоносный залп. Возмущенные таким коварством, они с яростью устремились на русских и перебили всех до одного»[628].