В панике. Что делают люди, когда им страшно?

И в таком роде оно продолжается на четырех больших страницах. Казалось бы, что трудно превзойти это произведение в определенном смысле, а между тем это случилось благодаря действиям и сочинениям душевнобольного, который в настоящее время приобрел известность в парижских лечебницах. Вот в нескольких словах его история.

«Вчера утром, – сообщает одна газета, – на углу улицы Винегрье образовалось столпотворение. Человек, которому на вид можно было дать около 60 лет, с длинными седыми волосами и бородой, в оловянной каске, украшенной многочисленными арабесками, латинскими надписями и пучками кружев, в больших желтых сапогах на ногах, с длинным нагрудником, сделанным из занавески, и большим шерстяным одеялом на плечах, начал декламировать.

„Я приехал из Карпантра, – говорил он, – и явился, чтобы спасти Францию, церковь и мир“.

У полицейского комиссара маньяк объявил, что он аббат X. и отставлен от церковной должности вот уже 24 года. Его немедленно отправили в лечебницу».

Уроженец Юга, аббат X., принадлежал к семье, уже знакомой с психическим расстройством. Его ближайшие предки и боковые родственники отличались большими странностями. Следовательно, мы можем отнести его к наследственным душевнобольным. В юности он брал несколько уроков латинского языка у соседнего приходского священника и был помещен в семинарию, несмотря на то, что эта профессия нисколько не соответствовала его наклонностям. Он действительно обнаружил вскоре необычайную строптивость. Когда его по окончании курса назначили священником в большую приходскую церковь, он вел себя просто невыносимо, постоянно со всеми спорил, всюду хотел играть первую роль и не выносил никаких противоречий. Он постоянно занимался бессмысленным поддразниванием своих товарищей. Изображая из себя нового Панурга, он прятал перед самой обедней церковную утварь или книгу священнослужителя и ставил его, таким образом, в крайне тяжелое положение. Однажды он надел на себя ризу и пошел в таком виде плясать вокруг могилы своего отца, крича, вопя и жестикулируя.

Но это чудачество показалось уже чрезмерным – он был удален архиепископом и помещен в лечебницу.

Там бывший аббат поставил себе единственной целью жизни постоянно сеять смуту. Он беспрерывно писал разным властям, уверяя, что подвергается преследованию за свои убеждения, рассылал на всех доносы, устраивал возмущения среди сумасшедших и организовывал побеги. Затем, будучи уличен на месте преступления, он нагло отрицал свое участие в деле. И в это же время он беседовал о литературе, искусстве, богословии, третируя с высоты своего величия самых знаменитых авторов, постоянно указывая на собственные чудесные стихотворения, прекрасные поэмы и картины.

Аббат действительно не лишен был некоторого таланта. Во время просветлений он написал несколько пастелей. Он хорошо владеет композицией, имеет верное понятие о красках и знаком с законами перспективы.

С другой стороны, ему бывает очень трудно воздержаться от того, чтобы, даже занимаясь самыми серьезными вещами, не выкинуть какого-нибудь коленца. Так, на одной из его больших картин изображены Иисус и самаритянка, а в углу он нарисовал обезьяну, вооруженную саблей, и рядом с нею гуся. В другой раз «аббат» рисует картину, на которой изображает себя с крестом Почетного Легиона, приколотым на шляпе. Он окружен лающими собаками и квакающими лягушками, это – его враги. Таким образом он составляет легенду о самом себе: «Вот что совершил Кампань».

А между тем Кампань – это психиатр, который напечатал свои наблюдения над ним. У него я и позаимствую подробности, которыми намерен поделиться с читателем.

Прошло уже более 20 лет с тех пор, как аббат X. стал пациентом лечебницы для душевнобольных. Он убегал, вновь попадал туда и даже получал разрешение выходить из заведения во время просветлений. Во время его ареста на улице Винегрье на нем было папское облачение, и он считал себя Пием IX или папой Фульменом. Он смастерил себе крайне причудливый наряд из одеял. Иногда горделивый мономан с серьезным видом прохаживается в бумажной раскрашенной ризе, испещренной латинскими надписями его собственного изобретения.

В 1885 году он явился кандидатом на выборы в Воклюзском департаменте, и мы сейчас увидим, к каким приемам прибегал помешанный, чтоб обеспечить себе успех.

Он сам шлет себе следующую телеграмму:

«Тавас. Париж. – Авиньонские мясники, желая доставить кандидату Фульмену воинственный нерв для ведения внешней и гражданской войны, собрали и преподнесли Пию IX 10 000 франков в надежде, что он, распевая перед князем Бисмарком первые 144 куплета своей преображенной „Марсельезы“, заставит его немедля уступить Франции Эльзас и Лотарингию».

Аббат действительно сочинил особенную «Марсельезу», в которой речь идет только о нем и таких предметах, о которых весьма щекотливо было бы распространяться. Автор убежден в литературном и политическом значении этого произведения. Не будучи в состоянии его напечатать, он тем не менее с изумительным терпением целиком переписал его печатными буквами на громадном листе, который разукрасил довольно забавными виньетками. Его «Марсельеза» содержит до 200 куплетов, и я приведу здесь только один из них:

Предоставьте все голос решающий Лишь Ему.

Ваших мыслей Творец,

Пусть один Он царит, освещающий

Мрак желаний людских и сердец.

Предоставьте судьбе, Всемогущему

И пророку хранителем быть

Чад ребенка, ликуя, грядущему

Их десницей своей осенить.  

Остальные куплеты были написаны в том же духе. Кроме «Марсельезы», Ксавье Фульмен писал громадные прокламации, представлявшие собой одну сплошную бессмыслицу. Вот почему ему не удалось набрать большого числа голосов и выиграть у своих воклюзских конкурентов.

Взбешенный неудачей, он возвращается в Париж и устраивает по дороге скандал, описанный им в послании, адресованном президенту Французской республики:

«Да, господин президент! Пий X разгласил это на всех значительных станциях, на которых останавливался поезд прямого сообщения, и его возгласы нашли отклик, который разнесся по всему миру до заседаний Конгресса палаты депутатов и Сената, созываемого для выбора президента. Нет больше ни графа Парижского, ни Филиппа VII, ни Наполеона V, ни Греви, ни Бриссона, ни Фрейсинэ, ни Гоблэ, ни Клемансо, ни Фреппеля, ни Кассаньяка, ни Легран дю Соля, ни даже Маньяна (по глупости не желающего быть великодушным – magnanime). Нет такого властителя на земле, который бы помешал Пию X, добавочному наместнику Льва XIII, быть единодушно избранным в президенты Всемирной республики».

В таком умственном и душевном состоянии аббат X. был помещен в приют для душевнобольных, где он находится и по сей день. Он не бросил политики, но в основном занимается поэзией.

Вот до какой степени безумия может дойти горделивый маньяк после 25 лет болезни. Я потому так долго задержался на этом случае, что он весьма характерен: болезнь начинается эксцентричностью, переходящей в систематичные горделивые идеи, которая после продолжительного промежутка времени завершается страшным безумием. Все больные идут по этому пути, исключая наследственно больных, у которых бред появляется внезапными приступами, так же быстро исчезающими, как и возникающими.

Совсем иную картину представляет история болезни человека, пораженного общим параличом: его ум разрушается в течение нескольких месяцев, причем в то же время глубокому распаду подвергается и весь его организм.

У таких больных начало недуга проявляется не особенно ясно. Иногда оно выражается в том, что люди внезапно становятся неловкими, легко спотыкаются, чувствуют в пальцах что-то вроде толчков, мешающих им заниматься тонкой работой. Если они ремесленники или художники, то это отражается на их работе, и хозяева и публика начинают замечать ухудшение ее качества. Особенно же резко бросается в глаза неуверенность их речи. В начале каждого ответа они определенным образом заикаются и производят движения губами, которые у людей опытных не оставляют ни малейшего сомнения относительно свойств начавшегося болезненного процесса. Затем в их памяти начинают обнаруживаться странные пробелы. Продолжая вести обычный образ жизни, они временами совершают поступки, кажущиеся причудливыми и непонятными, если принять во внимание условия их воспитания. Непонятно, каким образом человек, принадлежащий к высшим классам и вполне обеспеченный, может быть застигнут посреди дня с поличным, причем похищенный предмет оказывался даже совершенно ему ненужным. Или вдруг становится известно, что высокопоставленное лицо бьет жену, грубо обращается с детьми и каждый вечер напивается. В строгом смысле здесь еще нет состава помешательства, это только страшное нравственное падение. Нередко его ход настолько замедляется, что дело не обходится без вмешательства судебного ведомства. Так как эксперты не могут еще обосновать свое мнение ни на одном очевидном акте безумия, то таким образом многие субъекты бывают опозорены и осуждены, между тем как их действия вытекают из простого сумасшествия, чему они вскоре представляют убедительные доказательства.

Фовиль следующим образом характеризует это состояние.

«Ослабление памяти и воли, понижение рассудочной и мыслительной деятельности, изменение в характере, чувствах и равнодушие, занимающее место былых привязанностей, постепенная потеря чувства справедливости, нравственных устоев и понятия о собственности, забвение всех приличии, беспечность перед значением поступков и последствий, которые они могут за собой повлечь».

Но вскоре появляется бред, немедленно принимающий специфическую форму: вначале в нем отражается только нечто вроде чувства полной удовлетворенности и неограниченного оптимизма, больной, наслаждаясь самообожанием, еще не придумывает никаких абсурдных историй. Он живет в полном расцвете сил, прислушивается к своим собственным словам, восхищается всеми своими действиями и как бы влюбляется в самого себя. Он с увлечением говорит о своем состоянии и обстановке, повествует о доблестях своей супруги и подвигах детей. Он считает себя замечательным человеком и заставляет вас восхищаться своей фигурой, речами, мышцами и т. д.

Если он немного учился музыке, то садится за рояль, претенциозно играет, затем поет и заставляет вас обратить внимание на художественность своего пения.

Другой заставит вас разглядывать свои рисунки, акварели, стихотворения или же будет излагать сомнительные научные теории и настойчиво приглашать вас присоединиться к ним. Он начнет выдавать себя за тонкого собирателя редкостей и приобретать, к общему изумлению родных и друзей, безобразные предметы, которые, по его мнению, имеют важное значение и замечательную генеалогию. Ничто не в состоянии удержать его от выполнения проектов, которыми он с вами тотчас же поделится, а на все ваши замечания только иронически улыбнется и примется их оспаривать.

И здесь, собственно говоря, нет еще состава помешательства. Сколько людей пришлось бы засадить в сумасшедшие дома, если задаться целью изолировать всех самовлюбленных типов! Но вот появляется настоящий бред, проявляющийся в действиях или словах больного.

Предлагаю читателю ознакомиться с описанием некоторых случаев.

А. занимался агрономией. Он принадлежал к лучшему обществу, был изыскан и отличался большой любезностью. Маньяк обладал при этом приличным состоянием и достиг больших успехов в своей специальности. Однажды он уезжает, не сказав никому ни слова, и никто не получает от него известий в течение целого месяца. Все в недоумении. Беспокойство близких еще более усиливается, когда семья узнает, что проездом через Париж он реализовал большую часть принадлежавших ему ценных бумаг.

Вернувшись домой, агроном стал вести свой прежний образ жизни. Но вдруг посыпались со всех сторон повестки, что привело в ужас его семью. Во время своего отсутствия он успел побывать в Венгрии, где закупил около 500 лошадей, за которых внес деньги. Затем, переехав в Швабию, приобрел громадное поместье, водворил там своих лошадей и вернулся домой, оставив все на произвол судьбы и почти совершенно забыв о том, что сделал.

Его поведение очень хорошо характеризует первые шаги полного паралитика.

Как часто значительные состояния рушатся вследствие одного бессмысленного шага их владельца!

Во многих случаях больной не довольствуется преувеличением истины, а сочиняет совершенно неверные факты, но, хотя и вымышленные, последние еще не лишены правдоподобности. Все, что он утверждает, неверно по отношению к нему лично, но могло бы быть применено к другому лицу. Если он актер, то хвастается аплодисментами, которыми будто бы был осыпан в одном из больших театров, и жалованием в 100 000 франков. Он прикалывает себе красную ленту Почетного Легиона, чем навлекает на себя некоторые неприятности, описывает военные кампании, в которых никогда не участвовал, рассказывает о путешествиях, которые никогда не предпринимал, – и все это сообщается без зазрения совести, в присутствии близких ему лиц, прекрасно знающих, что в его рассказах нет ни единого слова правды. Он постоянно будет распространяться о роскошных банкетах, об одеяниях, осыпанных золотом и драгоценными камнями, обращаться с посланиями к политическим деятелям и государям.

Один из подобных больных, обладавший некоторыми средствами, заказывал в большом парижском ресторане роскошные обеды, на которые рассылал приглашения председателям обеих палат, министрам, кардиналам и маршалам. Он бывал страшно подавлен тем, что ему приходилось одному сидеть перед своим прибором.

Другой больной однажды приглашает всех своих приятелей к обеду с целью отпраздновать получение им отличия. А между тем «Правительственный Вестник» на другой день был нем и продолжает хранить свое молчание о его воображаемой награде до настоящего времени.

Л., как нам рассказывает Сенту, имел склонность все страшно преувеличивать и вечно жил в облаках, за пределами реальных фактов. Он написал сочинение, озаглавленное так: «Философия – Фотология – Фотография». Автор твердо верил в необыкновенный успех своей книги, но скоро ему пришлось в этом разочароваться.

Вследствие такой неудачи Л. бросился в противоположную сторону. Он вообразил себя изобретателем воздушных железных дорог, владельцем отеля «Понтальба» и вместе с тем замечательным певцом, который может брать 5687 октав. У него обнаруживается страсть к попугаям, и он покупает их на значительные суммы.

Но что наиболее примечательно, так это появление у него поэтического дара, который очень редко наблюдается у паралитиков.

Так, однажды, выйдя из туалетной комнаты, он обратился к своим товарищам с возгласом: «Понюхайте, господа, и восхищайтесь – все исходящее от меня благоухает розами».

Впоследствии поэт изобрел даже адскую машину, которую воспел в стихах. Затем он решил иллюстрировать Библию собственными рисунками, когда же ему указали на то, что эта работа уже прекрасно исполнена Густавом Доре, он внезапно разражается по этому поводу длиннейшим стихотворением, от которого мы избавим читателя.

Госпожа Б., помещенная в больницу Св. Анны, имела обыкновение посылать поздравления с Новым годом папе римскому, итальянскому королю, Греви и Гамбетте. В них ясно просматривался характер бессвязного бреда паралитиков.

Женщина, пишущая государям и желающая выйти за них замуж, вместе с тем прекрасно понимает, что живет в больнице, и сообщает об этом факте своим высокопоставленным корреспондентам – мономан, наверно, тщательно скрыл бы это. Спросите у паралитика, каково его имущественное положение, – он вам скажет, что он банкир и что у него 50 миллионов франков! Спросите у него, что делает его жена, – и он преспокойно ответит вам, что она или живет в услужении, или торгует в мелочной лавке. Он выдумывает только ради возвеличения собственной личности.

Ц., 36 лет, по профессии кожевник, вообразил, что владеет миллионами. Земля покрыта его замками, но чем Ц. особенно гордится, так это своим аппетитом: он съедает за обедом целого быка и проглатывает залпом бочку сидра. Маньяк не лишен также художественных поползновений – сочиняет, распевает рулады, танцует и сохраняет в течение нескольких часов театральные позы.

Теперь мы наконец дошли до бессмыслицы. Она характеризует третий период бреда горделивых паралитиков. Больной уже ни перед чем не останавливается, он витает среди колоссальных и самых неправдоподобных преувеличений. Он награждает себя безграничными почестями, сокровищами и престолами. Он одновременно король, папа, император, сам Бог, или же повелитель Бога.

Здесь мне опять придется сообщить несколько отдельных историй, чтобы дать вам представление о разнообразии связанных с манией величия заблуждений, в которые может впадать наш злосчастный ум.

Один актер, долго подвизавшийся на провинциальных сценах, был так освистан, что вследствие этого лишился рассудка. Ему стало казаться, что он первый тенор Большой Парижской Оперы и получает 100 000 франков в день, его театральные костюмы осыпаны алмазами, а Ротшильд занят исключительно ведением его денежных дел.

Простой конторщик может вдруг оказаться редактором газет всего мира. Он намерен построить мост через Атлантический океан, между Гавром и Нью-Йорком.

Сапожник превращается в генерала, императора и короля. Он брат царя и кузен королевы Виктории. Впрочем, этот брат царя не отрицает того, что он сапожник, но такой, который поставляет обувь только Коклену-старшему и Саре Бернар.

Один кожевник вдруг получает награды от Гамбетты. Он уничтожил немецкую армию в 15 000 человек, назначен командором ордена Почетного Легиона и избран депутатом с 200 000 франками жалованья. Другой дает уроки игры на барабане, у него 50 000 учеников, платящих каждый по 10 000 франков в час.

Один офицер предлагает построить большую повозку, чтобы поместить в нее весь Париж и перевезти его на морской берег.

Бедный крестьянский парень тоже собирается построить повозку в 45 километров длиной с тем, чтобы поочередно помещать в нее все европейские столицы и перевезти их одну за другой поближе к своей деревне.

Госпожа Ж., 37 лет, собрала громадную коллекцию старых газет и с восторгом показывает их, предполагая, что все это акции Суэцкого канала и банковые билеты. Она рассказывает, что ее зовут графиня Тэба и что она вышла замуж за одного из Орлеанских принцев, отвергнув предварительно предложение Генриха V.

У бывшего адвоката, 46 лет, обнаружился очень странный бред, крайне редко наблюдавшийся врачами. Он считает себя государственным человеком и вместе с тем утонченным спортсменом. В его скаковой конюшне находятся 12 миллиардов лошадей. Главнейшая его idée fixe заключается в желании уничтожить Францию, опрокинув горы в долины и вспахав все это плугом. Он убежден, что внутри горы состоят из золота. Когда он овладеет этими огромными количествами драгоценного металла, то начнет чеканить монеты и будет властвовать над миром. Больной собирается привести в исполнение свой проект при помощи 30 000 львов, собранных им в Африке и выдрессированных для перевозки тяжестей. В один прекрасный день его бред принимает иное направление. Как будто он проник через глубокое отверстие в сокровеннейшие недра земли и нашел там новый мир, где горы шоколадные, реки млечные, медовые и сиропные. Таким образом, он с необычайными преувеличениями воссоздает легенду о Счастливом острове.

Один отставной полковник считает себя самым счастливым человеком в мире. Он всегда весел и в восторге от собственной персоны, да и есть отчего: природа отлила его из золота, дала ему громадный рост, необыкновенную красоту, нос Людовика XIV и аппетит, которого хватило бы на 500 человек, – он съедает за каждым обедом по 20 оленей. Но и плодовитость его тоже изумительна – у него 6000 детей. Он – почтенный из почтенных, святой из святых, Бог и властитель Бога. Он называет всех превосходительством и при виде входящего врача восклицает: «Да здравствует император!»

Представитель лучшего общества и очень состоятельный финансист придумал кареты, двигающиеся без лошадей. Его система, примененная в Лондоне, приносит ему 100 миллионов в месяц. Он целые дни проводит, раздавая поручения, и производит больничного врача в полковники от кавалерии. Бог ему поведал, что он проживет 9 столетий и произведет на свет миллиард детей, из которых 50 000 перворожденных будут царствовать. Он живет в серебряном замке, который стоит на лазурном небе.

Ласег сообщает, что, наблюдая однажды старую скупую женщину, задержанную по обвинению в краже, он услышал, что она похвалялась, будто у нее в кармане находится пистолет с 100 зарядами, которыми можно уничтожить весь мир. Она основала лечебницу для 300 000 больных и при этом тщательно напоминала, чтобы не забыли отыскать ее старое поношенное платье и отвратительный зонтик, который у нее только что был кем-то похищен. Вечером она должна была принимать у себя министров и посланников и давать им обед, но стряпала сама, так как прислуга доставляла ей слишком много неприятностей.

Во всех этих случаях мы встречаем ту же непоследовательность, столь характерную для бреда паралитиков. Вот письмо, которое одна из этих несчастных передала однажды утром господину Маньяну:

«Адель К. клянется перед Богом и людьми, что она кормилица императора, что она будет для него кухаркой и вместе с тем сделается его верной дочерью. Я спроважу всех тех, кто сбивает с толку императрицу, буду чинить белье и приготовлю корону».

После приведенных мною примеров кажется, что если существуют пределы безумия, то мы уже дошли до них. Но это не так. С выдумками горделиво помешанных не в состоянии соперничать никакие фантазии, и вы можете ежедневно услыхать от них какие-нибудь новые изумительные комбинации.

Больной, которого приводит доктор Луи, владеет единственным в мире сливовым деревом: сливы, растущие на нем, имеют величину крупных яиц, а по вкусу превосходят ренклоды. Он намерен продать его с аукциона, который начнется от 10 000 франков, но цена, разумеется, будет повышена и достигнет 15 миллиардов. Он сознается, что имеет всего 5000 франков дохода, но умалчивает о своих секретных фондах.

Один испанец, обследовавшийся врачом, воображает, что он властитель миров, и проводит целые дни, занимаясь тем, что пишет число этих вселенных. Это целый ряд единиц, которыми испещрены его тетради. Он сокрушается о своей бестелесности, но ожидает, что вскоре будет перенесен к центру Земли, где он получит такое тело, которого заслуживает.

Наиболее странные откровения можно услышать от больных, у которых ипохондрия соединяется с горделивым бредом. Больной доктора Фальре плохо ест, плачет и падает на колени, постепенно угасая. В конце концов он признается в том, что страшно боится, как бы ему не отрубили голову, так как его позвоночник из чистого золота.

Другой уверен в том, что у него похитили кишки, – и это опасение очень плохо отражается на его пищеварении, – но так как он очень богат, то имеет возможность заказать себе новое тело, в которое его водворят через неделю. Он будет молод, хорош собой и получит титул французского маршала.

Ф. горбат, но уверяет, что горб у него алмазный, поэтому обращается с ним крайне осторожно.

Робер Н. рассказывает, что когда он производит то, что великий Мольер называл «освобождением себя от излишних жидкостей», то получаются целые ручьи топазов и рубинов.

З. воображал, что у него выросли крылья. Однажды, когда наблюдение за ним было несколько ослаблено, он полетел из окна, двигая руками, и, подобно новому Икару, разбился о мостовую.

Иногда удается воспользоваться идеей бреда в интересах больного. Директор одной из больших парижских загородных лечебниц рассказывал мне, что ему предстояло поместить на лечение одного политического деятеля, страдавшего самым интенсивным горделивым бредом. Этот больной был крайне опасен, и если бы он заподозрил, что его хотят засадить в лечебницу, то, наверно, прибег бы к страшным насильственным действиям. Тогда ему сообщили, что Бисмарк добивается его аудиенции, но, не желая въезжать в Париж из опасения враждебных манифестаций, он решил встретиться с ним в одном из окрестных замков, – тогда больной сам вскочил в карету, чтобы ехать на свидание.

Не так давно горделивый бред охватил одного выдающегося врача. Его убедили, что его назначили вице-директором одной лечебницы, и он преспокойно туда отправился. Затем ему сообщили, что его служебные обязанности несовместимы с отлучками из заведения. Он согласился на все условия и, что весьма странно, вошел в свою роль с таким жаром, что до самой смерти оказывал немаловажные услуги служебному персоналу лечебницы, утешая больных, давая им довольно разумные советы – и все это во время ужасного помешательства. Заканчивая этот и без того слишком растянувшийся очерк бреда паралитиков, я должен сказать несколько слов о литературных и художественных произведениях этой категории психически больных. Неудивительно, что люди, которые так многоречивы, имеют склонность и к графомании, но производят при этом на свет самые бессмысленные вещи. Многие из них сочиняют, описывают свои изобретения и пишут картины не хуже, чем простые мономаньяки, одержимые хроническим бредом. Но только здесь царит бессмыслица еще более полная, и так как талант ослабевает вместе с утратой умственной силы, то эти произведения, тщательно собранные врачами, служат отражением хода болезни и патологического состояния самого больного.

Первая вещь, которая бросается в глаза при виде произведения душевнобольного, это неясность почерка – ослабление всей мышечной системы распространяется и на мышцы рук и пальцев.

Привожу яркий пример только что высказанного мною факта. Это письмо, написанное больным доктора Луи. Оно поучительно во многих отношениях. В нем можно констатировать оптимизм, столь обычный у паралитиков. Больной в восторге от всего окружающего и гордится своим положением. Он безгранично восхищается всеми служащими или ухаживающими за ним лицами.

Другая резкая особенность письма сумасшедших, – это их страсть придавать словам значение, которого они не имеют в обыденном употреблении. Они стремятся привлечь внимание читателя к некоторым фразам и для этого их подчеркивают, но в конце концов доходят до подчеркивания всех слов, так как придают каждому из них специальное значение.

На это же явление указывает и письмо одного знаменитого больного к своему врачу. Несчастный подчеркнул все слова по два или по три раза, но, посчитав, что и этого недостаточно, составил его из одних заглавных букв.

Эта страсть к письму часто встречается у паралитиков в начале их недуга. Я припоминаю одну женщину в Сальпетриере, пророчицу по профессии, которая каждое утро вручала врачу целую тетрадь, исписанную словами, лишенными всякой связи. За недостатком времени или отсутствием идей она довольствовалась тем, что чертила отрывочные и бессмысленные зигзаги до тех пор, пока вся тетрадь не была исписана.

В этом отношении весьма поучителен рисунок, полученный мной от доктора Луи. На нем изображен летательный снаряд. Воздухоплавание занимает умы многих горделиво помешанных. Какую массу статей, посвященных этому вопросу, получают академии, – их невозможно посчитать. Прилагаемый снаряд обладает исключительными особенностями, так как сквозь него могут проскочить жокеи, но с какой целью – неизвестно. Прошу вас обратить внимание на громадное количество географических и исторических имен, а также годов, которыми автор испещрил свое произведение. Все это не имеет ни малейшего смысла, и только одному автору известно, каков был его замысел, да и это еще под вопросом.

Когда наступает период безумия (démence), то графомания не пропадает, и многие из этих несчастных проводят целые дни, нанося на бумагу линии, лишенные всякого смысла.

Я уже упоминал, что горделиво помешанные не только пишут, но также и много рисуют. В их художественных концепциях отражаются мысли, которые обычно преследуют больных, сохраняющие на бумаге свой преувеличенный и бессмысленный характер. По-видимому, рука художника (если вообще можно пользоваться этим словом) воспроизводит мысли больного в их наиболее бессмысленном выражении.

Несчастный паралитик, впавший в безумие, наносит на бумагу бессвязные фигуры. Вот, например, вооружение и рыцари, соответствующие его идеям, но значение их для нас непонятно.

Другой больной доктора Луи, преследуемый мыслью об отъезде и побеге за границу, не перестает изображать способы, при помощи которых он надеется осуществить свой план, и вот перед нами его почтовая карета, лошади и лакеи.

Еще одного больного, находящегося под наблюдением того же самого врача, преследует фантастический бред. Кладбище, древний собор, могила, привидения – вот те мрачные образы, которые его осаждают. Он наносит их карандашом на бумагу, и ничто не производит столь грустного впечатления, как эти рисунки.

Вот еще горделивый мономаньяк, воображающий, что он великий музыкант. Он играет на скрипке лучше кого бы то ни было, у него не только выдающийся талант, но и инструмент, которым он пользуется, не менее удивителен. Он очаровывает муз своей тонкой игрой. Обратите внимание на этот рисунок, сохраненный доктором Луи. Он очень характерен – в нем как бы отражается вся история больного и, увы, уверенность в ожидающем его будущем.

Свойства, характеризующие рисунки паралитиков, заключаются в непомерном, бессмысленном и неправдоподобном преувеличении и выражении невозможного.

Привожу еще факсимиле произведения одного из этих больных. Субъект, которого он желал изобразить, касается головой облаков, в то время как его ноги опираются на землю. Он испускает из себя блестящие лучи, представляя довольно большое сходство с фантастическими концепциями индуистского и китайского искусства.

Изобретатели тоже чертят свои планы и иллюстрируют свои сочинения. Доктор Луи, обладающий богатой коллекцией таких иллюстраций, передал мне один из этих любопытных набросков.

Речь идет, вероятно, о каком-нибудь трубочистном предприятии. Гигантская фигура опирается на трубу не менее значительных размеров. По откосу крыши рабочий спускает тачку с сажей. Сбоку изображена карета, которую везут десятки лошадей. Может быть, это парадный экипаж, уносящий счастливого изобретателя. Под рисунком находится весьма неразборчивая объяснительная подпись, которая состоит из омонимов, и в результате получается каламбур. Не следует упускать из вида, что для мозга, пораженного болезнью и сумасшествием, звук слова может ассоциироваться с другим, сходным по написанию, но никак с ним не связанным по смыслу и значению.

Крайне грустен финальный акт общего паралича. Ознакомившись с его последним периодом, вы поймете, почему рассматриваемой нами болезни было дано именно это название, так как до сих пор я знакомил вас только с явлениями умственного и физического возбуждения, еще весьма далекими от того, что принято подразумевать под параличом.

Деятельный горделивый бред продолжается всего несколько месяцев и никак не более года. Но затем больной делается молчаливым, его речь сменяется каким-то бормотанием, он едва может ходить, спотыкается и обнаруживает крайнюю неловкость. Больной уже утратил ту гордую осанку, которая соответствовала его речам, он ходит сгорбившись, а его зрение становится нечетким. Он неопрятно ест, нисколько не заботится о себе и еле отвечает на вопросы, так что теперь придется долго настаивать, чтобы вызвать в нем отрывки прежнего блестящего бреда, хотя маньяк и поддерживает еще свои безумные фантазии, но машинально и вяло. Память исчезает, и помешанный больше ничего не узнает. Он опускается в своем падении ниже животного, не держится на ногах и все время лежит в постели. От прежнего состояния у несчастного сохраняется только необычайный аппетит, который он удовлетворяет так жадно, что в случае плохого надзора легко может подавиться, задохнуться и внезапно умереть от слишком больших кусков, которые запихивает себе в рот.

Паралич прогрессирует, и тогда появляются струпья (escarres). Больного постоянно тревожат эпилептические припадки, потеря сознания и мозговые воспалительные процессы до тех пор, пока в один счастливый день воспаление легких или рожа не положит конец его скорбному существованию.

Но разве горделивое помешательство неизбежно должно вести к такой ужасной смерти? Большинство психиатров именно так и относится к этой форме безумия, и если бывают случаи выздоровления, то они предпочитают говорить, что ошиблись в определении болезни и что это была простая мономания. Действительно, счастливый исход или приостановка в ходе болезни у таких маньяков случаются крайне редко. Два, а в лучшем случае три года отделяют первый припадок от рокового конца.

Весьма интересно было бы теперь установить, какими поражениями головного мозга вызваны столь интенсивные нарушения нормального состояния организма. Но, будьте спокойны, я не намерен производить здесь вскрытия. Согласитесь, однако, что наше изложение страдало бы неполнотой, если бы мы не пытались выяснить сокровенные причины этой ужасной болезни. Вскрывая черепа больных, умерших от такого рода сумасшествия, мы найдем у них различные поражения мозга, в зависимости от того, был ли несчастный одержим простым хроническим бредом или же общим параличом. В первом случае обычно наблюдается утолщение черепных костей, затем под ними видна более или менее интенсивная воспаленность мозговых покровов и самого мозга. Эти признаки, впрочем, не представляют еще ничего характерного, так как в такой же форме обнаруживаются обыкновенные поражения вообще всех психически больных.

У общего паралитика, наоборот, поражения бывают специфические, как по ходу болезни, так и по ее обычному концу. Эти поражения создают для общего паралича строго обособленное место.

Вскрыв череп, вы увидите, что мозговая оболочка плотно прилегает к поверхности мозга, и во многих точках ее бывает невозможно отделить без разрыва ткани. Под оболочкой лежит мозг, несколько более мягкий, чем обычно, так что струя воды образует отверстие там, где прежде оболочка прикасалась к мозгу.

В этом заключаются, наравне со многими другими, характерные признаки общего паралича.

Если мы станем рассматривать в микроскоп частицу больного мозга, то заметим, что в определенный период нервные элементы как бы распухают, причем объем их увеличивается, а сосуды вздуваются от притока крови. Этому периоду, вероятно, соответствует интенсивный горделивый бред – миллионы, золото и драгоценные камни. Впоследствии и при более многочисленных вскрытиях констатируется атрофия мозговых клеток, вокруг которых в то же время вырастают элементы, которые должны служить для защиты и опоры мозговых клеток, это – нейроглия. Прибегая к сравнению, можно сказать, что в данном случае деятельные нервные клетки душатся чрезмерным расширением соединительной ткани, подобно тому как полезные растения могут быть заглушены в наших полях чрезмерным разрастанием сорных трав, вроде сурепицы и повилики.

Все сказанное должно подготовить читателя к следующему выводу. Медицина совершенно безоружна против описанных нами недугов. Действительно, все попытки, предпринятые терапевтами, не смогли уменьшить процент смертности от этих заболеваний. Пробовали сдерживать сильные припадки мании посредством притупляющих ядов, пытались противодействовать интенсивному воспалению мозга кровопусканиями и заволоками (sétons), пускали в ход всевозможные медицинские средства – но все напрасно. Болезнь всегда шла своим чередом, не изменяя ни на йоту своего обычного прогресса и рокового хода развития.