Вызовы Тишайшего

Откуда было Ивану Золотаренко, что за день до его триумфального въезда в Старый Быхов органиста местного костела Томаша, самого опытного и меткого стрелка в литовских землях вызвал к себе ксендз местного костела для отливки мистической серебряной пули, которой надобно было сразить наказного гетмана Ивана. Ксендзу доверил тайну жизни и смерти через серебряную пулю, пущенную прямо в сердце полковника Ивана, другой полковник Константин, понявший, что ему не видать гетманства Белой Руси, как своих ушей. А ксендз рад стараться, вот и вызвал лучшего стрелка Литвы, латинянина Томаша для отливки пули, предназначенной православному Ивану.

В старинном костеле Старого Быхова в подвале были две тайные двери, которые надо было открыть, чтобы через систему узких коридоров за железною дверью попасть в большую комнату со стрельчатыми сводами, где в камине пылал огонь. Против камина стоял стол, на котором ярко сияла золоченая чаша, а над нею простирало руки небольшое распятие из черного дерева. В углу при слабом свете, на скамье лежали приготовленные ксендзом железные инструменты, несколько щипцов разного размера. У камина ксендз раздувал уголья, на которых стоял закрытый тигель. За столом сидел иезуит, против него стоял бледный взволнованный стрелок Томаш.

– Что, сын мой, решился на святое дело? – спросил иезуит.

– Какое же это святое дело, если надобно убить человека с живой человеческой душой.

– Православного, не нашей веры полковника, который в нашей земле прославился неслыханной жестокостью, – спокойно пояснил иезуит, – что тебя смущает, Томаш.

– Не хочу убивать, да и страшно, святой отец, дело это нечистое. Грязное это дело. Смертный грех на душу принимать не хочется.

– Не твое дело рассуждать о грехе, Томаш. Духовенство дела нечистого предлагать не станет. Верь, это подвиг героя, так Самсон избивал филистимлян… Или боишься дать промах и попасться в руки казаков?

– Да я в тридцати шагах не промахнусь по воробью, попаду в пуговицу воину…

– С твоей стороны один удачный выстрел – и ты прямо попадаешь в рай: святейший папа в Риме тут же отпустит все грехи твои, и прошедшие, и будущие; твой сын будет богат, воспитан, как сын герцога, и со временем прославит и успокоит твою старость. Вспомнишь меня, счастливый отец, и сам посмеешься своей сегодняшней нерешительности…

– Так, если доживу…

– Понимаю: ты боишься последствий выстрела? Мы же не выдадим тебя и никто не догадается о выстреле… Видишь, здесь на угольях плавится самое чистое в мире серебро… Я из него отолью тебе мистическую пулю, которая поражает невидимо, неслышно… Откуда выстрел – неизвестно… Никто выстрела не услышит и стрелка не увидит…

– Неужели?

– Что ж, решаешься?..

– Почему ж не решиться, если мне грехи прошлые, настоящие и будущие будут отцами церкви, папой Римским отпущены… И сын будет богат и знамени через дело, порченное духовенством его родителю…

– Сын мой! Верь мне, нет твоих грехов, скоро настанет великая минута, молись!..

Все трое стали на колени иезуит начал читать молитву. Иезуит взял из темного угла и положил на стол железную форму для пули, вынул осторожно тигель и приказал Томашу молиться усерднее. Томаш, на коленях, скрестив на груди руки, опустил голову и читал молитвы. Слышал, как расправленное серебро с шипением вливалось в форму, как вынутая пуля брякнула в чашу и звонко заходила по гладкому дну. Стрелок машинально повторил за иезуитом страшные клятвы и опомнился тогда, как иезуит и ксендз приказали ему встать, положили ему на ладонь блестящую серебряную пулю, испещренную латинскими словами проклятия, и запели протяжно. Крепко сжал стрелок Томаш в руке серебряную мистическую пулю и пошел домой…

О том, что и как произошло с Иваном Золотаренко, существует несколько версий. И все эти версии Тишайший царь захотел услышать от послов в присутствие вызванных в царские палаты Кремля патриарха Никона и митрополитов, а также близкого круга думных бояр. Сбор был назначен в связи с угрозой вступления в русско-польскую войну Швеции и Крыма. Но сперва Тишайший решил всё узнать о гибели своего верного союзника, на которого он возлагал самые большие светлые надежды после измены полковника Поклонского.

Сначала посол из Белой Руси изложил слово в слово наиболее достоверную версию гибели нежинского полковника и наказного гетмана Ивана, что нашло отражение в летописной «Истории русов или Малой России», составленной, архиепископом Могилевским Георгием Конисским. Согласно посольскому рассказу всё произошло следующим образом. Когда бравый полковник Иван Золотаренко триумфально въезжал в Старый Быхов, то с колокольни сверху раздался выстрел, сразивший гетмана наповал, ибо пуля попала прямо в его сердце. Казаки тут же схватили стрелка, им оказался органист местного костела, служитель костела Томаш.

Царь внимательно посмотрел на посла и спросил, твердо и прямо глядя тому в глаза:

– Как же выяснили, что стрелял органист?

– Мне передали свидетели гибели Золотаренко, что «прогремел громкий выстрел», казаки обернулись на выстрел и увидели человека с ружьём. Этот Томаш был невероятно испуган, бледен был, как полотно, пока его тащили вниз, он плакал и кричал, что его обманули…

– Кто его обманул, – спросил свистящим шепотом Тишайший, – договаривай, кто и как обманул этого меткого стрелка…

Посол пожал плечами и еле слышно прошепелявил:

– Мне неведомо об этом знать… Так мне сказали свидетели, стащили органиста с колокольни, связали и допросили… Потом убили, наверно…

– Это ясно, – Тишайший заиграл желваками, – допрашивать и пытать, и казнить везде умеют… Что у нам в Москве, что в землях Белой Руси…

Посол, видя явное неудовольствие царя тем, что тот не получил ответ на вопрос, «кто и как обманул стрелка Томаша», всё же в деталях рассказал, что на допросе стрелок-органист признался в следующем. Мол, на покушение его подбили отцы-иезуиты, обещав за убийство жестокого тирана, будущего гетмана Белой Руси вечное загробное блаженство, снятие его всех прошлых грехов, а его детям, семье полный пожизненный пансион от иезуитского Ордена.

Патриарх Никон привстал и обратился к царю:

– Стрелка-органиста Томаша обманули латиняне. Иезуиты сказали ему, что выстрел серебряной пулей будет бесшумным. Стрелок не мог это проверить до мгновения выстрела…

– Почему, – спросил царь, – ему пришлось стрелять в абсолютной уверенности, что выстрел будет бесшумным?.. Ему дали всего одну пулю?..

– Именно так, всего одну, чтобы он не мог проверить у себя дома, где-нибудь в саду бесшумность выстрела серебряной пулей. Никто ещё в мире, государь, не придумал, как стрелять из ружей, пистолетов бесшумно. Вот меткий бледный стрелок и вопил, что его латиняне-иезуиты обманули. Ведь будь выстрел бесшумным, никто бы наверх и не глянул и не увидел застывшего от ужаса и изумления человека с ружьем.

А посол рассказывал новые странные вещи, о которых он был наслышан от свидетелей происшествия в Быхове: пуля, вынутая из тела «заговоренного» гетмана, оказалась серебряной и тоже заговоренной. Отлитая из ритуальной чаши, с таинственными надписями проклятия на латинском языке, Только таким снарядом можно было поразить казацкого предводителя, в которого будто бы «вселился Диавол», ибо пуля его не брала – заговоренного и бесстрашного.

– Действительно, серебряная пуля попала Ивану в сердце? Он меня на пиру в Смоленске уверял, что любая другая пуля, та же свинцовая, попавшая ему в сердце, не лишит его жизни?

Посол скорбно поглядел на царя и выдохнул, как на духу, со слезами на глазах:

– Казаки подбежали к своем наказному гетману, сняли верхнюю одежду с него и увидели самолично, что пуля попала ему прямохонько в сердце… И последние слова полковника были такие: «Враги мои прознали про мое слабое место: меня можно убить только серебряной пулей в сердце. Об этом я только раз проговорился…»

– Это он мне так сказал, – выдохнул Тишайший, – с хмельных глаз под винными парами на пиру у стен Смоленска… А кто-то подслушал…

– Наверняка, Поклонский, он рядом с тобой, государь, сидел, – сказал боярин. – Вот и тебе Поклонский изменил, и будущего гетмана Белой Руси загубил…

– Поклонский, хоть и изменник, но православный человек, – поморщился царь, – может, не он надоумил иезуитов рассчитаться с Иваном за его жестокость и злодеяния, по их разумению…

– Поклонский причастен к убийству, так мне сдаётся, – тихо сказал Никон, – не тверд он был в православной вере, раз решился на измену православному царю в Могилеве. Сам он хотел стать гетманом Белой Руси, вот и устранил соперника… Сдается, что сегодня эту версию не стоит считать вымышленной…

– А что скажет посол из Малой Руси, запорожских земель… – Тишайший обратился к посланнику, имевшему сведения из близкого окружения гетмана Богдана Хмельницкого.

Тот, не опровергая изложенную версию с серебряной пулей в сердце полковника, вошедшую потом в книгу «истории русов», предложил иные обстоятельства гибели Ивана Золотаренко, которые со временем войдут в «Летописи Самовидца». А именно, на основе бесед с запорожскими казаками из окружения Богдана Хмельницкого, выяснилось следующее: «Иван Золотаренко…подошел с войсками казацкими под Быхов Старый, и там оный в обложении держал, где на коню под час потребы оного на герцу пострелено ногу из мушкета, от которой ноги и помер под Быховым». Герц в казачьей традиции – это поединок, как правило, на саблях, на который добровольцы вызывали противника перед началом сражения. Схожую картину гибели гетмана Золотаренко во время «самоборства» описывает и гадячский полковник Григорий Грабянко.

– Что произошло на самом деле под Старым Быховом, – спросил, раздумывая о чем-то своем, потаенном, Тишайший, – мы можем не узнать никогда. Печально другое. Нет больше верного Москве сильного полковника Ивана, из него был бы отличный гетман Белой Руси, мог бы он быть и гетманом Малой Руси… А как нам теперь быть со Шведами и татарами, одному Богу ведомо…

Никон тяжело вздохнул и сказал:

– С похоронами Ивана Золотаренко тоже церковная накладка вышла… Я о ней опосля расскажу… Но вот какая мысль мне пришла в голову государь… Я отдаю первенство версии с убийством полковника серебряной пулей метким выстрелом Томаша-органиста в сердце… Но версии с поединком и «самоборством» ей не противоречат, и вот почему…

И Никон стал говорить о том, латиняне-иезуиты концептуально придерживались доктрины индивидуального террора и «тираноборства», если речь шла о православных врагах католической церкви под патронажем наместника Бога на земле папы Римского. Если иезуитский орден неоднократно организовывал покушения на французских, испанских и даже польских королей, что там покушения на «черкасских казацких» атаманов-гетманов. Всё вполне могло обстоять следующим образом: под Старым Быховом для ненавистного казачьего предводителя была организована засада. Осажденные спровоцировали Золотаренко на поединок, вряд ли наказной гетман, полковник сам стал бы гарцевать перед стенами, размахивая саблей и понося противника последними словами. Но, вызвав гетмана в поле, его, вопреки неписаному воинскому кодексу, просто подвели под меткий выстрел снайпера-органиста. Обманули иезуиты Томаша с бесшумным выстрелом, «шумным» выстрел оказался. Калибр мушкета был тогда 22 и более миллиметров, а пуля могла весить от 45 до 55 граммов.

Царь внимательно выслушал Никона и заметил:

– Я сам видел рану на теле Ивана Золотаренко рядом с сердцем. Он уверял меня, что свинец, даже в сердце его не возьмёт… Только серебряная пуля… Кто-то иезуитам передал его тайну жизни и смерти… Поклонский?.. Вполне может быть… За титул гетмана Белой Руси они сцепились намертво… Кто же теперь мне поможет в новых битвах с королем Польши и королем Швеции? Скажи, кто, патриарх?.. Или остановиться, не идти биться со шведами?..

Без всяких фатальных заклинаний Никон отказался давать совет Тишайшему – воевать или не воевать со шведами. Сказал грустно и выжидающе:

– Я тебе, государь, расскажу лучше о том, что случилось на похоронах Ивана Золотаренко… Сам делай выводы и извлекай исторические уроки из того, что происходит с твоими подданными и союзниками… Лично я до сих пор под впечатление пожара в церкви, где стоял гроб гетмана наказного Золотаренко…

И еще большей мистикой и ужасом повеяло от рассказа Никона о том, что сопровождало похороны Ивана Золотаренко, чем о его убийстве серебряной пулей меткого и бесшабашного стрелка-органиста, которого обманули коварные иезуиты. Тело полковника Ивана его было доставлено на родину в Корсунь и выставлено для отпевания в православной церкви Николая Мирликийского Чудотворца. Но во время службы в деревянном храме внезапно начался страшный пожар от упавших зажженных, перевернувшихся неожиданно для всех свечек. Летописцы-современники засвидетельствовали:

«Церковь загорелась, и вдруг и сказанный в церкви огонь оказался. Услышав о сем народ и видевши уже оный, вдруг бросился из церкви, которая была только о западных дверях одних, и так стеснялся во оных, что не можно им было всем продраться; огонь же усилившись, пожрал тут всех и церковь, где сгорело людей числом 432 человека, в том числе два брата священника».

Обгоревшее тело гетмана нашли на пожарище, после чего его родной брат Василий Золотаренко, полковник Нежинский, захоронил останки в церкви Рождества Христова, на деньги гетмана наказного, брата Ивана построенной. Но по дошедшим легендам и эта церковь Рождества Христова два раза загоралась во время погребения.

Конечно, все это могло быть случайностью, как и серебряная пуля Томаша-органиста под Старым Быховом, так и нечаянный пожар в корсуньской церкви. А могло быть и новой спланированной акцией недругов гетмана наказного, безмерно храброго и столь же безмерно жестокого, причем не обязательно латинян-иезуитов. Во-первых, возмездием за прежние жестокости Золотаренко в литовских землях Белой Руси. Потом уже в «Кратком летоизобразительном знаменитых и памяти достойных случаев описании» прямо говорится о том, что церковь в Корсуни во время похорон Золотаренко «ляхи спалили». В отместку за то, что на Полесье он давил «детей лядских» лавками.

Во-вторых, целью тогдашних недругов и ярых врагов Ивана Золотаренко при поджоге церкви и осквернении погребения могло быть прежде всего уничтожение харизмы неуязвимого героя-характерника. Геройский гетман Иван мог надолго превратиться в национального героя, в противовес новым слабым и шатким гетманам, а его род мог стать особо популярным. Ведь оставался в живых ещё его брат-полковник Василий Золотаренко, сестра Анна третья жена «батьки Хмеля». Гибель же невинных людей при похоронах в глазах суеверного народа того времени как бы налагала проклятие на всю эту славную фамилию Золотаренко.

Именно в таком духе и велись проповеди в католических храмах после пожара в Корсуни. Легенда о похоронах Золотаренко в польской латинской интерпретации вообще должна была леденить кровь старых и малых, нарождающихся новых поколений. Согласно преданию, записанному в начале 18 века, «Бог не простил казаку Золотаренко его жестокостей и убийств». Его труп поднимался из катафалка и снова ложился, стонал и вздыхал. Затем он воздел кверху руки, из которых обильно потекла кровь, и трижды крикнул: «Бегите! Ну, давай же, летучий змей!» Все люди дрожали от страха, но смотрели на своего князя Хмельницкого. После того как Хмельницкий убежал из церкви, она загорелась. «И вот так Золотаренко принял похороны на огне, достойном своего дела» – заключалось в дошедшей легенде. Впрочем, все могло обойтись и без «диверсантов-поджигателей». Опасный слух о пожаре могли просто распространять с целью дискредитации популярного казачьего лидера. По результатам информационных братоубийственных войн того времени, или другим причинам, но родной младший брат Ивана, Василий Золотаренко, также шурин Богдана Хмельницкого, так и не смог стать великим гетманом Белой Руси и Малороссии-Украины. В 1663 году проходили гетманские выборы, получившие названия «Черной Рады». И тогда не обходилось без «черного пиара», манипуляций, подкупа и запугивания избирателей, а также внешнего вмешательства. Конкуренты писали доносы московскому царю, обвиняя друг друга в желании переметнуться на сторону «ляхов». В конечном итоге Василий Золотаренко снял свою кандидатуру в пользу Якима Сомка. Но это ему не помогло: избранный великим гетманом с помощью московского войска и воевод Иван Брюховецкий казнил и Сомка, и Василия Золотаренко. Но спустя пять лет сам Иван Брюховецкий был жестко убит, будучи схваченным у Диканьки другим, правобережным гетманом Петром Дорошенко. Такова была та бурная эпоха, исполненная авантюризма и самоотверженности, коварства и героизма, жесткой тирании в Малороссии и извечной борьбы за свободу и независимость – от Польши? или от России?..

12. От взятия Вильно до «маневра» Швеции

Летом 1655 года центральная группировка царских войск двигалась к столице Литовского княжества Вильно. 4–5 июля ее основные силы царя Тишайшего собрались в Минске. 12 июля царь в своей ставке в Борисове сделал заявление, которое раскрыло главную цель русско-польской войны после «Смоленского вызова»: он идет «к Вильно и Варшаве». Именно стремление занять трон короля Речи Посполитой направляло царские амбиции в войне против Речи Посполитой после взятия Смоленска.

В авангарде московских войск, наступавших на Вильню, шли полки воевод Прозоровского и Щербатова, при поддержке казаков Ивана Золотаренко. Возле Ошмян между ними и 3-тысячным отрядом шляхетской конницы и пехоты Григория Глебовича произошел бой, в результате которого литовский отряд бежал. От взятых литовских пленных стало известно, что в Вильно накануне заседал сейм, который объявил посполитое решение, шляхта всех поветов стала срочно съезжаться в Вильно для организации обороны города и стратегии сражения с войском Московского царя.

В самом конце июля московские ратники сосредоточились на подступах к Вильно у местечка Стадолакты, им противостояли сильные свежие войска Радзивилла и Гонсевского общим числом около 10 тысяч человек. Но воеводы Гонсевский и Радзивилл никак не могли договориться друг с другом о стратегии обороны города и выборе места сражения. К тому же нерешенным оставался вопрос: что же делать с жителями города?

В это время из Вильно срочно эвакуировались зажиточные горожане, в первую очередь, особенно еврейские семьи. Наконец, воеводы договорились насчет стратегии обороны и решили обложить жителей Вильно «оборонным налогом», при этом с горожан собрали военный оборонный налог свыше 100 тысяч злотых. Это была большая сумма, но явно недостаточная для организации долговременной успешной обороны Вильно.

Чтобы избежать разрушения города, виленский православный епископ Рафаил обратился к московским воеводам с предложением о мирной сдаче города в обмен на сохранение прав и привилегий обывателей города, и православных, и католиков. Крупные шляхетские магнаты Вильно Глебович, Сапега и другие тоже соглашались признать власть царя Тишайшего, если он сохранит за богатой шляхтой города и поместья, другие владения, все старинные права и привилегии. К этим «православным» предложениям присоединилась и католическая церковь. Но царь Алексей Михайлович, посоветовавшись со своими воеводами и боярами, их не принял.

Утром 29 июля сторожевые роты Радзивилла за городом столкнулись с передовыми частями московских войск и стали поспешно отступать к основным литовским войскам Вильно, у стен которого произошел настоящий жестокий бой. Выбитый из города гетман переправился по мосту через реку Вилию, где с помощью пехоты попытался прикрыть свой отход. Бой на мосту продолжался до вечера 29 июля, гетманскую пехоту удалось опрокинуть, но мост подожгли, и гетману удалось отступить.

После полудня московиты и казаки на плечах бегущего литовского войска ворвались в город, где встретили яростное ожесточенное сопротивление. Особенно упорно защищался гарнизон Верхнего и Нижнего виленских замков под командованием Казимира Жеромского, но и он все же вынужден был сдаться к вечеру 31 июля. По свидетельствам очевидцев, московитами и казаками «на улицах, в домах и костёлах было более 10 тысяч человек убито, других забрали в неволю московскую, большая часть города стала полем боя и была окутана пламенем и пеплом». Иными словами, от деяний ожесточившихся солдат и казаков пало не менее трети оставшихся в городе виленских горожан. Согласно всем литовским и польским источникам ходе жестокого взятия город был подвергнут сильному разорению и опустошению. В результате пожаров, страшного мародёрства (и последующей эпидемии) от жестокостей русских войск казаков город был практически разрушен и значительная часть его населения погибла.

Остатки литовского войска численностью не более 5 тысяч воинов отступили на правый берег реки Вилии, сожгли переправу и, видевши сильный пожар в Вильно, направились в Жамойтию, к Кейданам. А некогда красивейший город Восточной Европы горел около недели. Наконец, осчастливленный знаковой победой русского оружия 4 августа царь Тишайший въехал в практически сгоревший город. В тот же день Тишайший объявил себя великим князем Литвы, Волыни и Подолии. Царь тишайший также принял титул «государя Полоцкого и Мстиславского», а немного попозже после взятия многих других значительных литовских городов и земель – «великого князя Литовского, Белой России, Волынского и Подольского».

Вскоре оставшуюся литовскую шляхту на оккупированных Москвой территориях царские чиновники стали приводить к присяге свежеиспеченному великому князю Литвы Алексею Михайловичу Тишайшему. Главным воеводой в Вильно царь Тишайший назначил князя Михаила Шаховского. В универсале от 7 октября Алексей Михайлович обещал безопасность шляхте, всем оставшимся мещанам и крестьянам виленского края, однако ему после жестокостей и мародерства царских солдат и казаков мало кто верил. В окружающих лесах уже действовали самовольно организованные – на свой страх и риск – партизанские крестьянские отряды.

В это же время царю, намеревавшемуся идти на столицу Польши Варшаву и там получить польскую корону, воеводы доложили, что в северные районы Литовского княжества входит сильная шведская армия под началом знаменитого полководца Магнуса Делагарди. Царь Тишайший был обескуражен этим «шведским маневром», реализация его объявленных планов «брать Варшаву», прогнать с трона короля Яна Казимира и самому получить польскую корону трещали по швам. Всё это могло привести к столкновению, а потом и к войне Москвы со Швецией, что совсем не входило в обозримые и дальние планы Тишайшего. «Шведский маневр» Делагарди и неожиданное вмешательство короля Швеции сорвало планы царя двинуться к Варшаве.

Вместо вторжения в Польшу московские войска начали очищать от литовского противника ближайшие к Вильно поветы, часть войск пошла на Ковно, Гродно и Кейданы. Город Ковно был взят 6 августа, Гродно пал 22 августа, а Кейданы были захвачены в конце сентября. К октябрю только небольшая территория Гродненских и Брестских земель оставались свободными от московских войск и казаков. Пять тысяч казаков полковника Василия Золотаренко в начале осени прошли вдоль Немана вниз по течению, захватили Лиду, Ивье, Липнишки, Олькеники, Любчу. Потом они повернули назад, захватили и сожгли Мир, Кореличи, Яремичи, Рубежевичи, Столбцы, перебив тех жителей, которые не успели покинуть эти города и местечки.

Тишайший с явным неудовольствием выслушивал доклады своих чиновников о жестокостях и зверствах казаков. Но осуждать их, вступая в спор с буйными соплеменниками гетмана Богдана Хмельницкого, не было никакого желания, да и времени на их острастку не было у Тишайшего – себе дороже. «Шведский маневр» и разворот военных действий полководца Делагарди явно озадачил Тишайшего царя, ведь очень скоро выяснилось, что продолжать наступление московскому войску на запад или на север практически невозможно.

Там шведские войска уже реально овладели Польшей, 29 августа войска Делагарди вступили в Варшаву. Лифляндская армия генерал-фельдмаршала Левенгаупта численностью около семи с половиной тысяч воинов перешла Западную Двину и заняла радзивилловский замок Радзивилишки. Затем шведы частью сил продвинулись к Биржам, другие шведские отряды заняли епископство Пильтен на Балтике, Браславль, Икажно и Друю на Западной Двине.

Литовский гетман Яянуш Радзивилл и большая часть сенаторов Литвы в августе 1655 года подписали Кейданскую унию, по условиям которой великим князем Литовским признавался шведский король Карл X Густав, объявлялась личная уния (объединение) Швеции и Литвы, а литовские войска поступали под начало шведского командования Делагарди.

Впрочем Тишайшему царю доложили, что шведы после их «опасного маневра» не планировали каких-то враждебных действий против царских войск и отказались от плана продвинуться на Ковно или тем более к Вильно. Кроме того, условия унии вызвали раскол в литовском войске: гетман Госевский был взят под стражу, а несколько литовских полков объявили о создании Вержболовской конфедерации против шведов и Радзивилла.

Еще 20 августа Алексей Михайлович Тишайший все же написал шведскому королю Карлу X Густаву послание: о своем намерении идти на Варшаву и Краков и добиваться выгодных условий мира у польского короля. В тот же день свежий корпус – Новгородский полк князя Урусова (8000 воинов) двинулся из окрестностей Полоцка к Вильно в качестве подкрепления главной царской армии. Однако новые известия о полном покорении Польши шведскому королю заставили царя отказаться от своих планов и объявить об окончании Государева похода (22 сентября). Конница распускалась по домам до мая 1656 г., солдатские полки составили гарнизоны Вильно, Ковно, Гродно, Борисова, Могилева, Шклова, Нового Быхова, Смоленска. Представлять и расширять царскую власть на западе Литвы был оставлен боярин Урусов, который с Новгородским полком в сентябре 1655 г. расположился в районе Ковно.

Летняя кампания 1655 г. завершилась полным разгромом литовской армии, были заняты столица и большая часть территории Литвы. Это дало царю повод заявить претензии на титул великого князя Литовского. Однако вмешательство в войну Швеции не позволило довершить задуманный царем «Смоленский вызов» и обеспечить ускоренное поражение Речи Посполитой. Сенаторы и сословия Польши увидели возможность выхода из военно-политического кризиса польско-русской войны в союзе со Швецией и поспешили перейти на сторону Карла Густава.

Царь завершил кампанию и отбыл в Москву в ожидании полномасштабных посольских контактов со шведскими властями, в ходе которых все спорные вопросы о титулах, демаркационной линии и разделе сфер влияния в Польше и Литве будут решены дипломатическим путем. Однако на территории Литвы были оставлены значительные воинские контингенты, способные удержать основные завоевания в случае нового конфликта.

Оказавшись в Москве, царь Тишайший, решил тут же поехать на богомолье в Саввино-Сторожеский монастырь со всем царским семейством – царицей, царевичем, царевнами. Он хотел у иконы Саввы спросить святого: стоит ли ввязываться в войну со Швецией? Может, ограничить свой «Смоленский вызов» взятием Смоленска, Вильно и многих других городов. Кампания завершилась занятием столицы и большей части территории Литвы. Но «шведский маневр» и решительное вмешательство в русско-польскую войну Швеции не позволило довершить поражение, поскольку сенаторы и шляхта Речи Посполитой поспешили перейти на сторону Карла Густава. Царь молился у святой иконы Саввы Сторожевского и ждал от него совета – счастливой мысленной искорки от святителя! – в ожидании посольских контактов со шведами по поводу раздела Речи Посполитой. Но святитель Савва, давший Тишайшему царю возможность осуществления «Смоленского вызова», категорически и провиденциально молчал, и не откликался на самые задушевные мысленные нижайшие просьбы Алексея Михайловича: «Что же делать? как же быть, царю Тишайшему и Всемилостивейшему?»

13. Благословение Никона Тишайшего на «шведский вызов»

Царь решился на войну с Польшей, вдохновившись «Смоленским вызовом» Саввы, по последующему благословению настаивавшего на этом Никона. Тишайший почему-то даже не отложил в памяти «патриаршего благословения», потому что сам созрел для решения о необходимости Смоленского похода в литовские, а ранее старинные русские земли. Но Тишайший был удивлен тем, как Никон связывал военные шаги государя с успехом проводимой им патриаршей церковной реформы. Патриарх легко, безо всяких лишних усилий убедил Алексея Михайловича в том, что воссоединение Малороссии с Московским государством – это всего лишь первый шаг на пути реализации программы созидания вселенской православной империи: Малая Русь, Белая Русь, потом польские коронные земли и далее везде и всюду…

Патриарх Никон проявил в этом деле незаурядную решимость, так как отважиться на войну с Речью Посполитой после Смуты начала 17 века многим русским боярам и воеводам было нелегко. В России царь и его вельможи и чиновники-дворяне еще хорошо помнили уроки Смутного времени и последующих неудачных попыток отвоевать потерянные после смуты области и знали, что одолеть польскую шляхту с их новым королем Яном Казимиром, завоевать Польшу, даже ослабленную восстанием на Украине казаков Хмельницкого, будет нелегко. Но Никон с явным удовлетворением заметил, что царь Тишайший, не влезая в тонкости его церковной реформы, буквально ожил перед Смоленским вызовом, походом в смоленские и литовские земли.

Поначалу к радости Никона и Алексея Михайловича русско-польская война, на первом этапе планов Никона, шла невероятно успешно для России. Царские войска брали уверенно, без значительных потерь, один город за другим. Был возвращен потерянный после Смуты Смоленск, о взятии которого мечтал Тишайший, в течение короткого промежутка времени взяты многие другие города, в том числе Полоцк, Гомель, Могилев и даже столица литовского княжества Вильно. Только Тишайший сильно засомневался: стоит ли сейчас ввязываться в войну с более сильным противником, чем Польша, Швецией короля Карла Густава.

Он не получил ментального знака, на уровне Знамения с большой буквы, от своего любимого святого Саввы Сторожевского. Тишайший заранее знал, что на новый 1656 год он получит совет своего карманного патриарха – отважиться на войну со шведами, выступить без страха и упрека на короля Карла X Густава. Тишайший догадывался, что после получения благословения от патриарха на войну со шведами влияние Никона на царя Алексея Романова в ходе военных действий еще более возрастёт. Тогда царю ничего не останется, как только потворствовать церковным реформам Никона с принятием трёхперстия и прочими нововведениями.

В самом конце Филипповского поста Алексей Михайлович пригласил к себе в палаты Никона и бесстрашно начал:

– Не получил, владыка, я знака знаменного от своего покровителя святого Саввы Сторожевского на войну с королем Карлом Густавом… Оттого и сомнения, что на Смоленский поход был мне знак от святого Саввы, а сейчас не было мне доброго знака при походе на Ригу и битве за выход к Балтийскому морю…

Никон ответил не сразу, долго жевал губами, словно бесшумно читал свою, никому неведомую молитву. Потом перекрестил Тишайшего и сладко начал свои речи:

– Будет… Будет тебе, государь, добрый знак от святителя Саввы… Но не сразу… А через какое-то время после моего патриаршего благословения будет тебе знак и от Саввы Сторожевского – жди… А к морю Москве надо пробиваться… Для утверждения Вселенского православия…

– А ты, что, владыка Никон, мечтаешь о Вселенском православии и даже о…

Никон перебил Тишайшего вкрадчивым, но твердым голосом:

– Да, мечтаю, для этого и церковную реформу с тобой, государь, задумал…

– Со мной – это слишком сильно сказано, владыка Никон…Это твоя задумка и твои идеи…

– Пусть и так, – согласился Никон, – но ведь я думаю о славе Москвы и ее государя Православного…

– Признайся, владыка, что мечтаешь о славе Вселенского Православного патриарха…

Никон усмехнулся, но не отвел своих проницательных глаз от царя Тишайшего… Ведь на церковные православные реформы не замахнулись другие патриархи – Иерусалимский, Константинопольский… Слабы разумом, идей нет у них, а у меня с тобой, государь, есть… Потому мне, как и тебе, государь, нужен успех в военном походе на короля Карла Густава, на Ригу и выход к морю, чего даже Грозный царь не добился, хотя и мечтал всю жизнь об этом… Частично Грозный воплотил мечту, но…

– Считаешь, владыка, что мне удастся «шведский вызов», как удался предыдущий Смоленский – со знака святого Саввы?..

– Не только со знака Саввы, но и с моего патриаршего благословения, государь, – кротко напомнил Никон, – неужто забыл, государь это?..

– Нет, не забыл… Только знак и знамение Саввы меня тогда поразили, как вспышки молнии… А сейчас знаменного знака я у иконы Саввы и в моей любимой обители не почувствовал…

– Знак знаменный Саввы ты еще почувствуешь, а сейчас подойди ко мне, государь, сын мой, под патриаршее благословение и побеждай…

На негнущихся ватных ногах Тишайший подошел к патриарху Никону, и у него неожиданно закружилась, помутилась голова, когда он вынужден был непроизвольно встать на колени, принимая странное, в растрепанных чувствах благословение. Ничего не видел перед собой Тишайший, ничего он не слышал, словно в мороке. Очнулся так же неожиданно, как и погрузился в тяжкий мучительный морок…

Никон равнодушным будничным голосом разглагольствовал о том, что в начале успешного шведского похода на шведов он созовет в нынешнем году большой Собор, главным решением которого будет о церковной анафеме, о мистическом проклятии всех «плохих православных», крестящихся двуперстно. Причем подобная анафема будет оглашена не только на двуперстие, но и на все старые церковные обряды и на тех, кто ими пользуется.

– Не слишком ли строго, владыка, – пролепетал ледяными губами заплетающимся языком Тишайший. – Ведь за такой анафемой последует раскол…

– Так надо, государь, без строгости и суровости к отступникам, раскольника не обойтись… Так что ты бейся в шведской войне за победу и взятие Риги, а я буду биться за победу православия… Только разницу чуешь, государь?

– Какую разницу?

– Тебя на шведскую победу нашелся тот, кто тебя благослови… А кто меня благословит…