Жизнь и приключения русского Джеймса Бонда

Герб светлейшего князя А.И. Чернышева — это четверочастный щит. В первой, серебряной части, выходящей с левого бока черный коронованный орел с красными глазами и языком и золотыми клювом и когтями. Во второй и третьей частях, в красном поле, повторяют одно изображение диагонально положенной городской серебряной стены с зубцами. В четвертой, серебряной части, выходящей с правого бока, черный коронованный орел с красными глазами и языком и золотыми клювом и когтями.

Посреди щита, в малом щитке, имеющем голубое поле, — золотая подкова шипами вниз и внутри ее золотой же крест — герб фамилии. Щит увенчан княжеской короной и тремя серебряными (с золотыми украшениями) шлемами. Из короны выходят два знамени.

Из них на правом, в голубом поле, повторены эмблемы фамильного герба, а на левом, в серебряном поле, черное крыло.

Щитодержатели: два казака верхом, один с саблей, а другой спикой. Девиз «Верою и правдою» приведен золотыми буквами на голубой ленте. Герб украшен княжеской мантией и увенчан княжеской же короной.

Нет сомнения, что немногим людям счастье так благоприятствовало, как князю А.И. Чернышеву. Этим упрекали князя Чернышева! Когда и Суворова стали упрекать счастьем, он сказал: «Сегодня счастье, завтра счастье, послезавтра счастье… помилуй Бог, да ведь надобно же сколько-нибудь и ума!» Правда, счастье приблизило князя А.И. Чернышева к государю под Аустерлицем, но если б он не имел существенных достоинств, то не приобрел бы доверенности государя, и не был бы отличен Наполеоном, великим знатоком в распознавании людей! Даже чужеземная клевета не могла помрачить заслуг и достоинств князя А.И. Чернышева, а кто знает его близко, тот не только чтит его, но и любит, как человека правдивого, любителя просвещения, нежного отца семейства, правосудного ценителя заслуги и таланта. Высказал я то, что было у меня на душе, и что совершенно справедливо. Если б я думал иначе, то как человек независимый, не ищущий и не желающий ничего в свете — я бы молчал!»

А вот мнение о Чернышеве военного историка генерала Н.К. Шильдера:

«Деятельность князя А.И. Чернышева обнимает собою полстолетия и занимает немалое число славных страниц <…> Он ознаменовал себя одинаково блистательно на трех поприщах: дипломатическом, военном и гражданском <…> Такая счастливая участь выпадает на долю немногих избранных, к которым принадлежит бесспорно и князь Чернышев».

Да, некоторые современники видели в Чернышеве только удачливого карьериста, надменного, тщеславного и хвастливого, но при этом не могли не согласиться, что, как пишет Г.В. Бибиков в своей «Истории кавалергардов», изданной в 1992 году во Франции, «несмотря на свои крупные недостатки, Чернышев, обладавший несомненным умом и способностями по занимаемому им положению, должен быть признан одним из заметных деятелей царствований Александра I и Николая I».

Сам Александр Иванович, безусловно, знал о завистниках, о чем свидетельствует его личная переписка. Сохранилось его письмо к сестре княгине Екатерине Ивановне Мещерской, где он в июне 1812 года писал:

«Многие интриги доставляют мне неприятности <…> Да, наш двор — это весьма скользкий паркет, когда же свистят пули, все по-другому».

А вот еще один отрывок из письма Чернышева к сестре:

«Здравствуй, моя добрейшая и прекрасная лентяйка. С тех пор, как я получил от тебя шесть строк, прошло уже три месяца, я же бедняга отправляю тебе уже третье письмо, написанное после перемирия. Надо признать, что я был весьма удачлив на войне, все мои предприятия непременно имели успех, конечно, я прилагал к этому дьявольские усилия, не давая отдыха ни себе, ни своим подчиненным. Но что доставляет мне самое большое удовольствие, так это привязанность и доверие моего полка; надо увидеть это, чтобы оценить. Но есть и огорчения, мешающие мне быть вполне счастливым — это завистники всех мастей. Следуя, однако, своим принципам, я стремлюсь ответить тем, что стараюсь выполнять свое дело еще лучше».

И он выполнял свое дело. И выполнял его хорошо, за что 16 апреля 1841 года был возведен в княжеское Российской империи достоинство.

«Разборки» на Кавказе

Когда началась война на Кавказе, Александр Иванович стал противником ведения широкомасштабных боевых действий против горцев. В 1842 году, после неудачного Ичкерийского похода генерала П.Х. Граббе, именно инспекция Чернышева на Кавказ повлекла за собой отставку и Граббе, и генерала Е.А. Головина.

Последний, находясь в чине генерала от инфантерии, разделил войска Кавказского корпуса на три отряда, но потерпел ряд неудач, и восстание в Чечне ему подавить не удалось. Влияние Шамиля не поколебалось, а стало еще более заметным. В результате 25 октября 1842 года Головин был отозван с Кавказа «в отпуск». Что же касается генерала Граббе, то он вскоре после бедственной Ичкерийской экспедиции покинул Кавказ, будучи отставлен от своего звания командующего войсками Северного Кавказа с оставлением в чине генерал-адъютанта.

Отметим, что едва главный отряд под начальством генерала Граббе вступил в Ичкерийский лес, как показались огромные массы неприятеля, а сильный дождь испортил дорогу, и без того крайне затруднительную, пересеченную множеством оврагов и всюду перегороженную завалами, из которых горцев надо было выбивать. За три дня было пройдено было всего 22 версты, а потери в людях были громадны, и решено было возвратиться. Эта неудача русской армии сильно подняла дух горцев и возвысила их предводителя Шамиля.

Генерал Н.Н. Раевский, командующий Черноморской береговой линией, в письме А.И. Чернышеву от 28 февраля 1841 года с тревогой отмечал: «Наши действия на Кавказе напоминают все бедствия первоначального завоевания Америки испанцами; но я не вижу здесь ни подвигов геройства, ни успеха завоеваний Пицара (Писарро. — Авт.) и Кортеца (Кортеса. — Авт.). Дай Бог, чтобы завоевание Кавказа не оставило в русской истории кровавого следа, подобного тому, какой оставили эти завоеватели в истории испанской».

Александр Иванович прибыл в Анапу 18 апреля 1842 года. Там военный министр принял старшин нескольких адыгских обществ, обратившихся с просьбой о принятии в российское подданство.

Далее военный министр отправился в южнороссийскую столицу Тифлис, а затем — в прикаспийские области, где его снова ожидали депутаты от желающих вступить в российское подданство горских обществ.

В ходе своей инспекции на Кавказ Чернышев определил, что в деле управления Кавказом было произведено преобразование, но многие реформы оказались несоответствующими местным нуждам и нравам жителей, даже невозможными в исполнении, и это возбуждало ропот. Вновь назначенные чиновники оказались или неспособными, или безнравственными; главнокомандующий на Кавказе генерал Головин часто бывал простым орудием в чьих-то руках.

Постоянные жалобы и доносы обратили на себя внимание императора Николая. Беспокоили его и военные неудачи. В результате он сам хотел было туда поехать, но этому помешали празднование серебряной свадьбы и приезд короля прусского. Государь решил послать вместо себя Чернышева с поручением обследовать военную часть и все управление. В помощь ему был дан статс-секретарь М.П. Позен — для ревизии гражданского устройства.

Следствием поездки Чернышева было, прежде всего, увольнение главных начальников Головина и Граббе.

На Кавказской линии военный министр предложил новую систему действий: заняв все выходы из гор укреплениями, оставаться в оборонительном положении.

По мнению одного из кавказских деятелей, генерала Г.И. Филипсона, это значило передать всю инициативу действий в руки Шамиля (он полагал, что такая система едва ли могла прийти в голову кому-нибудь из знающих Кавказ и горцев). Это дало повод ряду историков посчитать, что Чернышев «совершенно не знал Кавказа и отличался самонадеянностью».

Но это не так. Ветеран наполеоновских сражений отлично знал тактику «партизанских» войн, так как сам прославился блестящими успехами в тылу французских войск.

Все дело в том, что, «учинив тщательнейшее расследование», Чернышев нашел, что принятая на Кавказе система экспедиций никуда не годится и только подрывает основы прежних завоеваний. Предложить же новую, более эффективную систему командование на Кавказе было не в состоянии. Командиры не успевали за постоянно меняющейся обстановкой, восстание в горах набрало невиданную силу, и просто «закидать горцев шапками» было уже невозможно.

Справедливо рассудив, что «лучше синица в руках, чем журавль в небе», Александр Иванович решил повременить с военными действиями, пока в Генеральном штабе не выработают новую стратегию. Соответственно, войскам было предписано занять оборону и удерживать все, что еще можно было удержать. То есть была отвергнута идея достижения победы одним ударом, а олицетворявшие старую систему командиры были смещены. Главнокомандующего на Кавказе генерала от инфантерии Е.А. Головина заменил генерал от инфантерии А.И. Нейдгардт.

Конечно, генерал Головин был человеком начитанным и хорошо владевшим пером, но ему явно не хватало энергии и самостоятельности, особенно в военных делах. Говорят, что А.И. Чернышев, узнав, что выбор государя остановился на нем для должности кавказского главнокомандующего, заявил, что Головин все время своего генерал-губернаторства в Варшаве проспал. На это император возразил: «Ну, тем лучше, значит выспался и теперь не будет дремать».

Очевидно, что Чернышев не жаловал подобного рода людей и устроил его увольнение — «за неуспешность военных действий».

Та же участь постигла и П.Х. Граббе, упрямого честолюбца, способного согласиться только с собственным мнением, вместо которого командовать войсками Кавказской линии был назначен генерал-лейтенант В.И. Гурко.

Как пишет профессор Моше Гаммер, «во время инспекционной поездки по Кавказу Чернышев выяснил, что в командовании не было согласия, а потому и действия не были согласованы». Получилось так, что П.Х. Граббе получил свободу действовать независимо от Е.А. Головина, а командующий Черноморской линией Н.Н. Раевский «освободил себя от прямого подчинения обоим», и подобным образом поступали многие командиры местных гарнизонов. Соответственно, «каждый гарнизонный начальник проводил свою политику и вел собственную войну. Военный министр князь Чернышев (а можно сказать, и сам царь), конечно, считал, что держит в своих руках все нити кавказских дел и направляет их к определенной цели; но кто не знает, что значит руководить военными операциями на удалении 5000 верст?»

Чернышев констатировал:

«Операции против горского населения с применением большой массы войск не достигают правительственных целей усмирения; наоборот, почти беспрерывная цепь неудач воодушевляет горцев и одновременно дезорганизует, изнуряет и деморализует наши войска».

Особенно Александр Иванович переживал за своих любимых казаков. Хорошо зная их с Отечественной войны, он утверждал, что «если где-либо служат донцы не с должным успехом, то оттого, что не умеют употреблять их как следует».

Генерал и военный историк И.И. Краснов, служивший в 1841–1842 гг. на Кавказе, потом рассказывал:

«Александр Иванович, пригласив однажды к своему обеденному столу командиров линейных полков и поблагодарив их за отличную службу, прибавил: «Одно только мне неприятно, что мои донцы от вас отстали». — «Не обвиняйте, Ваше Сиятельство, донских казаков, — возразил один старый прямодушный полковник, — наши полки имеют перед донскими то преимущество, что живут здесь постоянно, вполне ознакомились со здешним народом и местностью и освоились с требованиями кавказской службы, а вся беда для донцов — их переменная служба: приходят они сюда новичками, не знающими ничего, что здесь нужно, а как только, в продолжение трех лет, попривыкнут к нашей службе, так должны возвращаться на Дон. Оттого и приобретенная ими опытность пропадает бесполезно. Если бы донские полки служили не три года, а побольше, или другим каким образом постоянно, так они, пожалуй, перещеголяли бы нас, потому что они не были бы связаны ни семействами, ни хозяйством, попечения и заботы о которых отвлекают у наших казаков внимание от служебных обязанностей и занимают все их мысли». — «Знаете ли что, господа, — отвечал князь, — когда мы составляли для Войска Донского положение, то мне часто приходило на мысль устроить службу донцов на Кавказе каким-нибудь другим образом, но донские члены комитета всегда спорили со мной, утверждая, будто нарушение старинного порядка службы донских полков вредно подействовало бы на весь быт донцов и ослабило бы дух их». После такого отзыва военного министра, суждения о пользе посылки на Кавказ донских полков с переменяющимся составом чинов поднялись с новой силой. Казачье начальство в Тифлисе должно было пристать к общему мнению».

По мнению И.И. Краснова, «этим одним способом мы избавились бы от тех напрасных кровавых жертв, которые постоянно платили горцам».

После возвращения Чернышева из его поездки на Кавказ был создан особый «Кавказский комитет», который, кроме военного планирования, принялся за проекты переустройства системы управления на Кавказе. Чернышев полагал, что старая система, введенная еще генералом Ермоловым, пала жертвой мздоимства и злоупотреблений чиновников, превративших Кавказ в изощренный механизм наживы. И что этим административным мошенникам и дела не было до государственных интересов, не говоря уже об интересах горских народов. Именно в разрушении традиционного уклада жизни и неэффективности новых способов управления Чернышев увидел причину бесконечных волнений по всему Кавказу, когда восставала даже бывшая аристократия. Разрушение прежней системы управления, правовой хаос, нарушение традиционных экономических связей, неуважение к традициям и обычаям народов Кавказа, как считал Чернышев, объединили горцев и возвысили Шамиля.

«Отличающийся самонадеянностью» Чернышев писал:

«Система наших действий, будучи основанной исключительно на применении силы оружия, оставила политические средства совершенно не испробованными. Сумели же англичане упрочить свое положение в Индии политическими средствами. Тем самым они сберегли силы и выиграли время для подчинения страны. Не следует ли и нам испробовать эту систему?»

Под политическими средствами «совершенно не знающий Кавказа» Александр Иванович подразумевал «умелое и осторожное установление тайных связей, подкрепленных деньгами», с разными горскими обществами, находящимися под властью Шамиля.

Причины сопротивления горцев Чернышев видел в их невежестве, в незнании о пространстве и могуществе Российской империи и о том, что российские войска не ограничиваются одним Отдельным кавказским корпусом. Это невежество, по мнению военного министра, заставляло горцев думать, «ободряясь временными успехами», что Россия из-за недостатка средств откажется от планов по «умиротворению» Кавказа. По его мнению, появление отрядов российской армии в Чечне и в Дагестане должно произвести сильное впечатление на умы горцев, убедит их в военном могуществе Российской империи и сделает более сговорчивыми и здравомыслящими.

Чернышев совершенно справедливо считал, что политические меры необходимо дифференцировать в зависимости от отношения горцев к российским властям.

Будучи опытным военачальником, он прекрасно понимал, что одни только «нравственные убеждения» не смогут быть более весомыми, чем военные победы российских войск над Шамилем, и что только они заставят колеблющиеся в своих убеждениях горские общества исполнять требования российских властей «с должною покорностью».

Для того, чтобы ослабить влияние Шамиля, Чернышев считал необходимым «поселить несогласие и раздоры» среди его главных сподвижников.

В результате император согласился с мнением Чернышева «о необходимости проявлять достоинство» в отношениях с горцами «всеми имеющимися средствами». Стало быть, политические средства стали рассматриваться как важнейший инструмент в достижении целей, и применение их было признано способным «значительно облегчить успех всех будущих предприятий». Но при этом позиция военного министра Чернышева была однозначной — нужно прежде всего использовать политические средства, и только в случае их безрезультатности надо применять военную силу.

В 1843 году назначен шефом Кабардинского егерского полка. В том же году полку сему, равно как и Санкт-Петербургскому уланскому, повелено именоваться, первому егерским, второму уланским генерал-адъютанта князя Чернышева полками.

Александр ВИСКОВАТОВ

«Военный энциклопедический лексикон»

Председатель Государственного совета и Комитета министров

После смерти 64-летнего графа В.В. Левашова Александр Иванович был 3 ноября 1848 года назначен председателем Государственного совета, а 6 ноября — еще и Комитета министров (с сохранением прежних званий и должностей).

Чтобы было понятно, это была высшая должность в империи.

При этом осенью 1848 года Чернышев пережил инсульт.

Весной 1849 года доверие императора к Чернышеву выразилось в особом поручении, возложенном на него. Уезжая в действующую армию по случаю войны с венграми, Николай Павлович издал следующий секретный указ на имя князя Чернышева:

«Отъезжая в армию и за отбытием любезнейшего сына моего, Его Императорского Высочества государя наследника, поручаю вам в случаях чрезвычайных, которые могли бы потрясти общественное спокойствие, принять главное начальствование над столицей и над войсками, в С[анкт]-Петербурге и окрестностях расположенными, с властью, присвоенной званию главнокомандующего в военное время. По всегдашнему к вам доверию моему предоставляю сие повеление мое предъявить, когда востребует надобность».

Франц Крюгер. Светлейший князь А.И. Чернышев. 1851

А 22 августа 1849 года Чернышеву был пожалован титул светлейшего князя (титул «светлейший» до него в России имели за особые государственные заслуги всего два десятка князей, среди них А.Д. Меньшиков, Г.Г. Орлов, Г.А. Потемкин, Н.И. Салтыков и М.И. Кутузов).

Лечение и смерть

При этом здоровье А.И. Чернышева настолько ухудшилось, что можно предположить, что именно в это время у четы Чернышевых появилось желание переселиться из шумного светского Санкт-Петербурга в Москву. И это желание только окрепло, когда после смерти отца Елизавете Николаевне досталось по наследству имение в Лыткарино вместе с каменными промыслами, которые требовали хозяйского присмотра.

Относительно состояния здоровья князя, сенатор К.Н. Лебедев сделал в своем дневнике в феврале 1855 года следующую запись: «Граф Панин вел едва движущегося князя Чернышева, медленно подвигавшего одну ногу за другою и готового упасть на каждом шагу».

Высочайший рескрипт от 26 августа 1852 года гласил: «Князь Александр Иванович. Сегодня исполнилось двадцать пять лет достохвальному управлению вами военным министерством, и ныне же совершается пятидесятилетие примерному служению вашему Престолу и Отечеству. Столь долговременное поприще ваше вы ознаменовали как блистательными подвигами в войне, подъятой к освобождению Европы, так равно самым деятельным участием в устройстве Войска Донского и в других особенной важности поручениях. Зная ваши достоинства, я возложил на вас в 1827 году главное заведывание военно-сухопутной частью, и вы в полной мере оправдали искреннее мое к вам доверие.

Четыре войны, совершенные с того времени и оконченные к славе России, требовали чрезвычайных усилий и забот по управлению, вам подведомственному; но неутомимостью вашей и неусыпной попечительностью вы превозмогли все трудности и доставили прочныя средства как к снабжению армии малейшими потребностями, так и к приведению оной в превосходное состояние после военных действий. Вместе с тем, предложенными вами преобразованиями, благоразумными законоположениями, усовершенствованием внутреннего хозяйства и учреждением строгой отчетности вы поставили военное управление на степень отличного порядка и благоустройства. Не менее достохвальны заслуги ваши по исполнению возложенных на вас обязанностей председателя Государственного совета, Комитета министров и Кавказского комитета. Будучи ежедневным свидетелем ваших трудов, я всегда находил истинное удовольствие изъявлять вам мое постоянное благоволение; при настоящем же случае, взирая на ваше долголетнее и столь славно пройденное поприще, я не могу не остановиться воспоминанием на том времени, когда в Бозе почивающий император Александр I, с самых юных лет ваших, принял вас под свое руководство и образовал из вас одного из ревностнейших и опытнейших моих сотрудников. Следуя сему примеру, я желаю, чтобы сын ваш, князь Лев, был так же ко мне близок, как вы были близки ко мне и к незабвенному моему брату. Мне приятно с этой целью назначить его моим флигель-адъютантом, и я надеюсь, что он будет таким же полезным и верным слугою своему государю и России, каким неуклонно были вы. Желаю притом душевно, чтобы назначение его послужило новым доказательством сердечной моей признательности и уважения, с коими пребываю к вам навсегда неизменно-благосклонный.

Собственной Его Императорского Величества рукой подписано: Николай».

Вскоре состояние здоровья заставило Чернышева проситься в заграничный отпуск для лечения, который и был ему разрешен 4 мая 1855 года.

Но до этого, в феврале 1855 года, князь Чернышев, как человек близкий к царской семье, присутствовал при кончине Николая I, который назвал его одним из своих душеприказчиков. В это время сам светлейший князь был уже очень тяжело болен.

Он уехал лечиться за границу — «на воды» в Италию.

2 сентября 1855 года отпуск ему был продлен до весны 1856 года. А 8 (20) июня 1857 года Александр Иванович Чернышев скончался в Неаполитанском королевстве, в городке Кастелламмаре-ди-Стабия, близ Неаполя.

Почему именно там?

Там в то время жила его младшая дочь Мария Александровна (она потом долгое время жила на две страны: летом — в России, в Лыткаринской усадьбе, а зимой — в Италии).

Он умер на 72 году жизни и был похоронен в селе Петровском Московского уезда.

Елизавета Николаевна устроила семейный погребальный склеп в цокольном этаже храма Петра и Павла в Петровском. В него она перенесла прах своего покойного мужа и своих родителей, а впоследствии там будут похоронены и она сама, и ее сын, и внук…

На мраморном саркофаге А.И. Чернышева была сделана надпись:

«Здесь погребен светлейший князь Александр Иванович Чернышев, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, председатель Государственного совета и Комитета министров, всех российских и разных иностранных орденов кавалер, родившийся в Москве 31 декабря 1786 года, скончавшийся в Кастелламаре близ Неаполя 8 июня 1857 года».

Памятник А.И. Чернышеву в Лыткарино. Создан авторским коллективом скульпторов (А.М. Малашенко, К.В. Кубышкин, И.Т. Яворский, М.А. Михайлов). Бронза. 2012

Еще одна памятная надпись находилась на стене в церкви перед левым клиросом:

«Светлейший князь Александр Иванович Чернышев, служивший верою, правдою и честью Отечеству в три царствования императоров Александра I, Николая I и Александра II, бывший четверть столетия военным министром и кончивший службу России председателем Государственного совета и Комитета министров. Целью всей его жизни были польза и слава России».

В настоящее время эта доска восстановлена и висит в храме.

Литература

На русском языке

1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-ученого архива Главного штаба (сост. B. И. Харкевич). Выпуск II. Вильно, 1903.

Алексеевский Б.И. Чернышев // Русский биографический словарь. Том XIII. СПб., 1905. — C. 293–306.

Архив князя А.И. Чернышева // Сборник Императорского Русского исторического общества (СбИРИо). Том CXXII. СПб., 1905. — С. 289–530.

Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

Безотосный В.М. Организация деятельности русской разведки в 1812 году. М., 1986.

Безотосный В.М. Наполеоновские разведывательные службы в военной кампании 1812 года // Новая и новейшая история. М., 2004. № 4.

Безотосный В.М. Французская и русская разведки и планы сторон в 1812 году. Автореферат диссертации. Кандидат исторических наук. М., 1987.

Бенцони, Жюльетта. Марианна, или Язон четырех морей (перевод с французского С.Ю. Нечаева). М., 2016.

Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Том I. СПб., 1863.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. Том I. От Тильзита до Эрфурта (перевод с французского).

СПб., 1910.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. Том II. Второй брак Наполеона. Упадок союза (перевод с французского). СПб., 1911.

Вандаль, Альбер. Наполеон и Александр I. Франкорусский союз во время Первой империи. Том III. Разрыв франкорусского союза (перевод с французского). СПб., 1913.