Удар катаны

И даже в смертный час еще твердят: — Вперед!..

Ш. Бодлер. Плавание

Идиллия, которую переживал Анжу, как он и ждал, не смогла продолжаться долго. Началось все с того, что на очередной, пятой встрече, Мари вела себя уже не столь страстно, как в первое время. Утром, потягиваясь со сна, словно кошка и наблюдая за тем, как он одевается, она негромко, но с отчетливо различимой иронической интонацией заметила:

— Настоящее семейное утро…

Надо признать, что Петру этот затянувшийся адюльтер тоже начал надоедать, из интересного, хотя и несколько фраппирующего приключения, превращаясь в некую нудную обязанность…

Потом пришел приказ о перебазировании части Минного отряда в Либаву. Шли днем, двумя колоннами, «Луга» оказалась замыкающим мателотом. Поэтому компасом пользоваться вообще не пришлось. Так что уточнить его работоспособность Анжу вновь не получилось. Кажется, здесь планировалось какое-то грандиозное строительство, но пока это была захудалая дыра, в которой даже миноносцы вынуждены были стоять на рейде. О том, чтобы отдохнуть где-то на берегу, как в том же Гельсингфорсе, оставалось только мечтать. Как и о поездках в Санкт-Петербург. Зачем и почему восьмерку миноносцев и минный крейсер загнали сюда, никто не знал. Ходили самые разнообразные слухи, в числе которых наибольшей популярностью пользовался один. «Самые осведомленные» офицеры считали, что их пребывание в Либаве связано с охлаждением отношений между Россией и Германией после подписания договора с Японией. Россия, как известно, не поддержала претензий Германии на передачу ей части островов Рюкю. Что и вызвало недовольство германских властей. Якобы отряд из восьми миноносцев и минного крейсера неподалеку от границы должен заставить кайзера о чем-то задуматься…

В середине ноября пришли печальные новости о тяжелой болезни его императорского величества Александра Третьего Миротворца. Еще через день к миноносцу пришвартовалась шлюпка с лейтенантом Каниным, который служил у начальника отряда миноносок капитана второго ранга Михеева старшим офицером минного крейсера «Лейтенант Ильин», а заодно и флаг-офицером. Проверив состояние миноносца и команды, Василий Александрович объявил, что Михеев[1], направляясь в Петербург на совещание в Адмиралтействе, пойдет на «Луге» до Ревеля, откуда поедет в столицу по железной дороге. Поэтому команде «Луги» надлежит приготовиться к походу к завтрашнему дню, чтобы послезавтра Константин Борисович мог быть уже в Ревеле.

Под вечер следующего дня, Михеев прибыл на миноносец в сопровождении своего вестового и приказал сниматься с якоря. Погода стояла для осенней Балтики тихая, почти, можно сказать, штилевая. С неба временами сыпало какой-то крупой, а временами побрызгивало дождиком. Первое определение места, уже в темноте по маяку Бакгофен, не вызвало у Анжу никаких подозрений. Определившись с местом, он сразу приказал рулевому довернуть на новый курс, проложенный прямо на плавучий маяк Сарычев. Ход держали полный, рассчитывая быстрее попасть в Ревель. Стоя на мостике, Петр пытался обнаружить на ночном горизонте огонь сарычевского маяка. Наконец в бинокле появляются хорошо различимые в ночной темноте проблески — белый и красный. Вот только сверкнули эти долгожданные огни, к изумлению Анжу, совсем не там, где он их ожидал.

— Николай Алексеевич, ведь это Сарычев, — обратился он к стоявшему рядом командиру, капитану второго ранга Александровскому.

— Прекрасно и очень даже хорошо, если это действительно Сарычев, — ответил добродушно командир.

— Да, но я должен вам доложить, что по проложенному мною курсу он должен был открыться градусов на пятнадцать вправо, а он открылся приблизительно на столько же градусов влево.

— Так вы же в любом случае уже открыли его, чего же вам больше? — последовал спокойный ответ: — Перемените курс, и все будет обстоять благополучно…

Курс, конечно, был изменен. Обогнув плавучий маяк почти вплотную, миноносец продолжил плыть дальше. При этом у Анжу оказались точные данные о местоположении корабля, точнее которых получить было просто невозможно. С оденсхольмским маяком произошла совершенно та же история, что и с Сарычевым. Только вместо того чтобы открыться правее курса, он открылся левее. На невозмутимого командира это тоже не произвело особенно сильного впечатления. Но что чувствовал при этом Петр, высказать было трудно, поскольку такие выражения не очень любили употреблять вслух даже пьяные боцманы. Поэтому появление Пакерорта он ожидал с замиранием сердца. Вот слабо блеснул бинокле огонь Пакерорта. Огонек блеснул справа, а не слева. Если бы он открылся слева, то это была бы уже катастрофа. Анжу приготовился определиться по крюйс-пеленгу по всем правилам штурманского искусства, преподанным в Морском корпусе, и взял слезящимися от холода и усталости бессонной ночи глазами первый пеленг Пакерорта. Записав пеленг и время, Петр приткнулся тут же на мостике и заклевал носом, вздрагивая от времени до времени и хватаясь за часы, чтобы не прозевать времени второго пеленга для засечки. Вот подошло это время, но… маяк провалился то ли сквозь землю, то ли сквозь воду. От страха совершенно пропала сонливость. Петр начал лихорадочно обдумывать, как выйти из такой потенциально опасной ситуации. Хотя и наступил уже седьмой час утра, но сумрак еще держался, словно в глухую полночь. Впрочем, в это время в данном месте рассвет всегда задерживался. А корабль уже шел почти полным ходом в предательскую щель между островом Нарген и материком. Лихорадочно обдумывая ситуацию, Петр нашел только один выход. Рассказав прикорнувшему тут же на мостике Александровскому все свои страхи и сомнения, он упросил командира уточнить у Михеева, каким путем он прикажет идти дальше. Имелась надежда, что начальник предоставит решение этого вопроса на усмотрение командира. Тогда, огибая Нарген с севера, они дождались бы рассвета. А там благополучно довели бы миноносец до Ревеля. Разочарование не замедлило последовать, Михеев приказал идти Суропским проходом, поскольку этот путь короче.

Хотя немного правее курса уже ярко светил Нижне-Суропский маяк, Анжу уже почти не сомневался, что беды не избежать. С тоской глядя на закрытое ночным марком небо, Петр упросил командира уменьшить ход. Александровский согласился. Пошли малым ходом, пытаясь держаться фарватера в узком Суропском проходе. На вахте стоял боцман Азаров. Анжу, повернувшись, разглядел во мгле его фигуру, стоявшую у машинного телеграфа и нагнувшую голову. Похоже, Азаров увидел что-то впереди. Петр хотел задать ему вопрос, что он видит, но не успел. Азаров молча поставил ручки машинного телеграфа вертикально вверх, подав сигнал «стоп машине».

— Что вы види… — только и успел произнести Петр, как послышалось зловещее характерное шуршание под днищем миноносца, затем толчок, и корабль остановился.

Одним рывком спокойно до того дремавший командир из своего угла бросился к машинному телеграфу и переложил ручки на «полный назад». Заработала машина. Миноносец затрясся, но не сдвинулся с места. Выждав несколько мгновений, Александровский остановил машину. Наступила относительная тишина и в ней стояще на мостике услышали характерный шум от набегающей на берег и камни волны.

— Откройте прожектор, — приказал Николай Алексеевич боцману. Ослепительно яркий свет открытого прожектора осветил в паре саженей по носу миноносца огромный камень. Затем — такой же справа, еще один слева, и, к всеобщему изумлению, даже где-то позади. Оставалось удивляться, как это корабль прошел мимо стольких камней, не наткнувшись ни на один…

— Прикажите сделать обмер вокруг миноносца, — послышался спокойный голос капитана второго ранга Михеева. Он поднялся на мостик, и его невысокая, слегка сутуловатая фигура вырисовывалась на фоне начавшего уже сереть неба. Никаких криков, никаких вопросов, никаких разносов, одни только короткие спокойные приказания. Словно ничего необычного не произошло…

Обмер показал, что миноносец плотно уселся чуть ли не половиной корпуса на каком-то плоском камне. Осмотр трюмов успокоил отсутствием пробоины и очень незначительной течью, по-видимому, от разошедшихся стыков при вмятине днища.

Надо было сообщить в Ревель и потребовать присылки оттуда спасательных средств. Отправили матроса на маяк, на котором недавно смонтировали станцию телеграфа. Так что имелась надежда в быстром получении помощи. Не теряя времени, начали перегрузку тяжестей из носовой части в кормовую, бывшую на плаву, чтобы облегчить сидевший на камне нос.

Тем временем окончательно рассвело. В дневном свете наблюдатель заметил идущий из Ревеля полным ходом спасательный пароход. Оказалось, это было судно одного из частных спасательных обществ. Став на якорь в возможной близости от «Луги», пароход спустил шлюпку, и командир его прибыл на миноносец предложить свои услуги. Тут же, на палубе миноносца, Михеев лично вступил с капитаном спасателей в переговоры. Но капитан парохода потребовал такую непомерную плату за спасение и буксировку корабля в Ревель, что Константин Борисович немедленно предложил ему сесть в шлюпку и убираться вон. Оправдываясь, капитан спасательного парохода пояснил, что плата за спасение судна, кроме тяжести его аварии, устанавливается спасательной компанией в зависимости от близости к берегу, у которого сидит судно. «Луга» же сидел так близко от берега, что можно было переговариваться с ним оттуда, не возвышая голоса. Еще бы пару сажень вперед и у борта миноносца могли бы пастись коровы

Возвратившись к себе на пароход, капитан его не спешил уходить. Надеялся он, похоже, на возможное изменение погоды. Поднимись свежий ветер, и миноносец будет разбит о камни разведенной волной в самый короткий срок. Понятно, что в таком случае Михеев сразу же сделался бы сговорчивее. На счастье командиров и экипажа, было так же тихо, хотя и сумрачно, как и накануне. Поэтому оставалось только ждать случая…

Вот в Суропском проходе показался еще дымок, и вскоре из-за ближайшего мыса показался сначала нос, а потом и корпус судна, направившегося к миноносцу. Это было уже казенное спасательное судно «Могучий». Все на миноносце вздохнули с облегчением. «Могучий», подойдя к месту аварии, бросил якорь так близко, насколько позволяла глубина. Командир его, ознакомившись с состоянием миноносца, приступил, не теряя времени, к действию. На спущенном с парохода боте был привезен чудовищной толщины стальной перлинь. Который обнесли вокруг платформы кормового минного аппарата и закрепили на корме «Могучего». Когда все это было готово, «Могучий» снялся с якоря и, развернувшись носом к морю, запустил машины. Стоя на мостике, Петр с замиранием сердца смотрел, как вытягивался в струну чудовищный стальной перлинь, как все сильнее бурлила вода за кормой «Могучего», который постепенно увеличивал ход…

— Если он нас не стащит, — тихо заметил стоявший на мостике Александровский, — то этот «Могучий» разорвет нас пополам. Не успел Анжу ему ответить, как миноносец с тихим шуршанием пополз с камня на чистую воду. Прозвучавшее на борту «Луги» «ура», наверное, весьма грустно отозвалось в ушах командира частного спасательного судна. Приведя, насколько можно, себя в порядок, «Луга», конвоируемая «Могучим», пошла своим ходом в Ревель.

Съезжая на берег, Михеев простился с экипажем, как будто ровно ничего не случилось. Единственной реакцией на случившееся было указание командиру во время прощания, что до прибытия следственной комиссии, которая разберется в причинах аварии, необходимо ввести «Лугу» в сухой док для осмотра подводной части и починки помятых листов обшивки.

Повреждения оказались незначительными.

А через несколько дней на миноносец прибыла следственная комиссия. Главу которой Анжу несколько раз встречал в доме Дубровского. Но прибывший начальник делал вид, что мичман ему не знаком и Петр промолчал. Он предъявил комиссии карты с проложенными курсами, показал записанные в пути маячные румбы, а также вахтенный журнал. По требованию членов комиссии ей предоставили и таблицу девиации компасов, с указанием времени ее определения. Члены комиссии качали головами, о чем-то тихо переговаривались между собой и, видимо, так же мало понимали во всей этой истории, как и сам Анжу. О чем говорилось в докладе комиссии, ни Александровскому, ни Анжу никто не сказали ни слова. Но вскоре они узнали, со вздохом облегчения, что случай с «Лугой» был отнесен к «неизбежной в море случайности», и расходы по ремонту аварии были приняты на счет казны.

А еще через несколько дней, вместе с сообщением о смерти Его Императорского Величества, пришел приказ на возвращение отряда назад, в Гельсингфорс. Опять шли всем составом, двумя колоннами и никаких происшествий не случилось. В Гельсингфорсе миноносец сразу поставили на списание девиации, но Анжу уже было не до того — его вызвали в столицу.

По прибытии в Санкт-Петербург Петр первым делом направился в Адмиралтейство. Что его ждало «под шпицем», Анжу не знал и поэтому волновался сильнее, чем во время ставшего уже знаменитым похода в Ревель.

В безликом, казенного вида кабинете, капитан второго ранга, представившийся Георгием Николаевичем Повалишиным, предложил Анжу сесть и послал вестового за чаем. После чего несколько минут развлекал его разговорами о Либаве. Чай, принесенный в кабинет, показался расстроенному всеми этими непонятными событиями Петру безвкусным. Впрочем, сильно затягивать разговор хозяин кабинета не стал.

— Петр Иванович, как я вижу, — он покосился на документы, — вы уже практически выплавали свой ценз на следующий чин. Поэтому у меня есть для вас одно предложение, о службе на берегу. Дело в том, что его императорское величество Георгий Первый очень заинтересовался состоянием дел в порту Либавы. А поскольку ваша фамилия попала ему на глаза в связи с известными событиями, он высочайше приказать соизволил вызвать вас и предложить вам место офицера для поручений при его особе...

Конечно, отказ от таких предложений не предусматривается. Поэтому Анжу сразу же согласился. Получив от Повалишина необходимые бумаги и инструктаж, какие кабинеты ему надлежит посетить завтра, Петр покинул здание Адмиралтейства. Тут же поймав извозчика, мичман отправился по знакомому адресу. Где с удивлением узнал от управляющего, что хозяева убыли «на отдых на Кавказские минеральные воды» и когда появятся дома — неизвестно. Подивившись на очередную неожиданную новось, Анжу решил не ломать головы над всеми этими загадками…

Еще через несколько недель Петр уже представлялся молодому императору в Ливадии. А еще через пару дней выяснилась и подоплека интереса государя к Либаве. Все дело в том, что основные порты Балтики, в которых базировался флот, зимой замерзали. А требовалась незамерзающая база, с которой флот мог бы действовать круглый год. Еще при Александре Третьем приняли решение, что таковым станет планировавшийся к постройке порт на Мурмане. Уже были профинансированы и начаты изыскательские работы для строительства города и на трассе будущей железной дороги. Но тут Александр умер и генерал-адмирал неожиданно переменил решение, предложив Георгию строить незамерзающий порт в Либаве. Однако молодой император так сразу решать не стал, взял время на обдумывание и начал собирать сведения об этом деле…

А в очередном Высочайшем приказе по Морскому ведомству об очередном производстве мичманов, выслуживших свой срок, в лейтенанты, появилась и фамилия мичмана Анжу, офицера для поручений при Его Императорском Величестве.

Примечания:

[1] Михеев Константин Борисович — в нашей истории в это время был командиром минного крейсера «Лейтенант Ильин», который в минный отряд не входил

Использована часть из мемуаров мичмана Туманова

Флотский гамбит

«Где начало того конца,

которым заканчивается начало?»

«Кто виноват? Что делать?»

Извечные русские вопросы…

За прошедший год Ялта уже успела получить широко распространившееся прозвище «Чахоточная[1] столица». Которое, надо заметить, совершенно не повлияло на популярность города среди стремившихся поселиться в нем совершенно здоровых поданных императора Георгия Первого. Вот только поселиться, а уж тем более получить разрешение на строительство дома и в городе, и в окрестностях можно было только по разрешению Дворцового управления, заверенного у самого Государя. На этом настоял лично император, не желавший чрезмерного разрастания города и полного вытеснения из этого района чахоточных больных придворной аристократией и богатеями-промышленниками.

— Раз уж мне полезно жить здесь, с моей болезнью, то было бы бесчеловечно запретить другим больным пользоваться лечебными возможностями этой местности, — Анжу лично слышал, как Георгий сказал об этом министру Двора барону Фредериксу. Владимиру Борисовичу, пытавшемуся доказать царю, что меры по ограничению переселения чрезмерны, оставалась лишь склониться перед волей его императорского величества.

Вообще, новый император, при всей внешней его мягкости и воспитанности, имел сильный характер. Как узнал Анжу из услышанных отрывков бесед, будущий император всегда верховодил в компании великих князей. Причем его слушался даже старший из братьев — Николай, не говоря уже о Михаиле, младшем из трех сыновей Александра Третьего. Кроме того, молодой император оказался изрядным шутником и острословом. Например, подписывая рескрипт о назначении Анжу офицером для поручений, он неожиданно расхохотался, а потом пояснил присутствующим свое веселье, рассказав о происшествии с «Лугой» и подытожив: — Вот так надо сажать миноносцы на камни, господа!

Кроме распространившегося, и не только на флоте, шуточного описания броненосца «Гангут» широко известной стала его шутка с сигом. На торжественном обеде в доме ялтинского генерал-губернатора, подойдя к столу и увидев на нем копченого сига, Георгий заметил:

— Готов поспорить на что угодно, что сейчас какой-нибудь дурак скажет — sic transit gloria mundi[2]…

Только успел он произнести эту фразу, как великий князь Николай Николаевич (младший), не расслышавший, что сказал государь, увидел сига, и, развеселив присутствующих, громко сказал:

— Да, sic transit gloria mundi…

После этого афронта великого князя Николая Николаевича за глаза иначе, чем «Какой-нибудь дурак» и не звали. Причем даже в армейских кругах, где он до того был весьма популярен.

Петр прошелся вдоль ряда ломовых извозчиков, на которые таскали и загружали багаж придворных. К сожалению, железная дорога от Ялты до Симферополя еще строилась и поэтому приходилось пользоваться либо морским путем, либо мотаться на извозчиках. Вот и сейчас отбывающий на коронацию в Москву двор ждали в гавани императорская яхта «Александрия» и пароход «Магдалена». На которые и должны были отвезти загруженный багаж, а Петр исполнял обязанность дежурного офицера при этих работах. Впрочем, дворцовые служители и грузчики легко справлялись без него, так что Анжу оставалось только расхаживать неподалеку с важным видом и вспоминать. А вспомнить было о чем. Несколько дней назад прошло совещание по развитию флота. Началось оно еще с одного казуса, случившегося на глазах самого Анжу.

Два великих князя, генерал-адмирал Алексей и командующий гвардией Владимир, приступили к Георгию с настойчивым предложением о присвоении ему, как императору всероссийскому, адмиральского чина.

— Неприлично для царствующей особы пребывать в столь малых чинах, — настаивал Владимир.

— Как может всего лишь лейтенант флота командовать адмиралами, — вторил ему Алексей.

— Мне сей чин присвоил папА. А самого себя награждать, повышать в чинах воинских и флотских, и тешиться этим я не собираюсь. Кх-ха, кха… И вообще, дядюшки, — откашлявшись, ответил Георгий. — Нет времени на эти пустяки. Делом надо заниматься. А карьер[3] мой лишь мне интересен, вы лучше о своем беспокойтесь, — жестко осадил он пытавшихся возражать великих князей.

А потом началось само совещание. Вылившееся в череду ожесточенных споров по всем обсуждаемым вопросам, из которых первым рассматривался вопрос о морской артиллерии. Принятые на вооружение в 1891 году скорострельные пушки системы Кане, которые еще только осваивались в производстве, решено было оставить на вооружении. Таким образом, на кораблях должны были появиться трехдюймовые (76 мм), сорокасемилинейные (120 мм) и шестидюймовые (152 мм) скорострельные пушки. Высказывались сомнения в необходимости наличия на вооружении двенадцатисантиметрового орудия, «как слишком схожего по назначению с шестидюймовой пушкой той же системы». Однако флотские артиллеристы доказывали, что им необходимо орудия калибра, промежуточного между тремя и шестью дюймами. А отказ от двенадцатисантиметрового орудия закономерно требовал расходов на разработку и развертывание производства орудия калибром четыре — четыре с половиной дюйма. Поэтому решено было оставить уже готовые к производству орудийные системы.

Наибольшие же споры вызвали крупные калибры, промежуточные между шестью и двенадцатью дюймами. Первым следствием экономии стал отказ от разработки сразу двух типов орудий — восьми — и десятидюймовок. В качестве единой замены обоим типам рассматривался британский девяностодвухлинейный (234мм) или русский девятидюймовый (229мм) калибр. Некоторые артиллерийские офицеры предлагали оставить на вооружении восьмидюймовые орудия, хорошо показавшие себя во время боя крейсера «Нахимов» японскими крейсерами. При этом они отмечали избыточную мощность девятидюймовки для запланированных к строительству броненосных крейсеров и недостаточную — для броненосцев береговой обороны и крейсеров-броненосцев. Однако одним из решающих факторов стал пример Великобритании, оставившей на вооружении всего два крупных калибра. Преклонение русского морского офицерства перед авторитетом просвещенных мореплавателей заставило оппонентов смириться с уменьшением количества калибров. Немалую роль сыграли при этом и производственные соображения. Оснастка для девятидюймового калибра уже имелась, а ствол этого орудия длиной в сорок пять калибров отлично вписывался в возможности станочного парка, применявшегося для выработки тридцатипятикалиберных двенадцатидюймовок, производство которых как раз сворачивалось из-за замены их на сорокакалиберные орудия.

Не меньшие споры разгорелись и вокруг программы строительства кораблей. Разгром Японии, казалось бы, снимал угрозу русским владениям на Тихом океане. Но он же привлек туда внимание европейцев и северо-американцев, начавших усиливать свои эскадры в том районе. Поэтому вместо небольшой Сибирской эскадры явно требовалось развернуть настоящий большой флот. Однако бюджет, выделяемый на строительство кораблей, император повышать не спешил, отчего и возникли споры между желающими построить корабли согласно своих взглядов.

Часть адмиралов, во главе с адмиралами Ломеном и Казнаковым, требовала постройки полноценных мореходных броненосцев и крейсеров для Тихоокеанского флота. Ее поддержал великий князь Александр Михайлович, указавший, что именно тихоокеанское направление становится для России в ближайшие годы самым опасным. Так как намечающийся раздел Китая и Японии привел к усилению интереса европейских держав к этому району. Он же осудил планы дальнейшего увеличения Черноморского флота, отмечая, что имеющиеся пять броненосцев, два крейсера, канонерские лодки и минные суда превосходят любой флот, который способна сосредоточить в этих водах Османская империя и в любом случае будут недостаточны для прямого столкновения с английскими или французскими экспедиционными силами. Так что он полагал вполне достаточным достройку заложенных по дополнительной программе 1890 года одного броненосца, минного крейсера и миноносцев. Второй броненосец, закладка которого была отложена, вообще не строить. Балтийский же флот, ввиду улучшения отношений с Германией, следует усилить лишь броненосцами береговой обороны и минными судами, способными защитить побережье от любых сил противников, что доказывает опыт Крымской войны. Все равно, выход из Балтийского моря не являлся стратегически обеспеченным. Германия, расположенная к Датским проливам ближе, чем Россия всегда могла запереть выход из моря для российских судов в случае войны или политических осложнений. А за выходом из Балтики находится британская метрополия, чей флот может перекрыть проливы. Английская же политика направлена против любой державы, способной бросить вызов ее морской гегемонии. Таким образом, отмечал Александр Михайлович, балтийский театр война на практике является столь же изолированным, как и черноморский. Поэтому необходимо, доказывал он, создание истинно морских Тихоокеанского флота и Северной флотилии на Белом море.

Против данного предложения выступил в первую очередь управляющий морским ведомством адмирал Чихачев, который упирал на необходимость развития в первую очередь Балтийского флота. Поскольку, доказывал он, флот имеет уже готовые порты, ремонтные и строительные мощности, то усиление его обойдется дешевле. А тихоокеанские и средиземноморские эскадры можно по-прежнему формировать посылкой кораблей с Балтики. Раньше получалось? Получалось. Ну и не стоит ломать сложившийся порядок, тем более, что и портов, соответственно оборудованных для базирования, на Тихом океане нет. Не размещать же корабли в недавно нами же разбитом порту Нагасаки? Создание же развитой портовой базы на приобретенном по мирному договору острове Цусима или в арендуемом порту Мозампо потребует слишком больших вложений. Что вынудит прекратить ассигнования строительства порта и крепости в Либаве…

В разговор вмешался генерал-адмирал, заметивший, что вопросы базирования флота будут рассматриваться позже. А сейчас надлежит выработать кораблестроительную программу. И что лично он, как генерал-адмирал, считает, что на «Балтике мы должны быть сильны по-прежнему, чтобы в нужный момент отстоять исконные свои задачи». Пришлось вмешаться лично императору, который указал, что построенные три броненосца таранного типа остаются на Балтике, для их поддержки необходимо построить от четырех до шести броненосцев береговой обороны и не менее четырех крейсеров первого ранга. На Черном море ограничится уже имеющимися в строю и постройке кораблями, а для Тихого океана построить шесть больших эскадренных броненосцев океанского типа, не менее пяти — шести крейсеров первого и четырех крейсеров второго ранга, не считая минных кораблей и мореходных канонерских лодок. Создание же Северной флотилии следует обсудить на следующем совещании, которое состоится после коронационных торжеств. Никто возражать его величеству не осмелился, даже явно недовольный генерал-адмирал промолчал. Но попросил устроить перерыв, сразу после того, как окончательное решение по строительству было зафиксировано.

Во время перерыва, пока все присутствовавшие офицеры, морские и сухопутные, подкреплялись в столовой, император и его дядюшка скрылись в кабинете. Что и как они там обсуждали, никто в точности так и не узнал. Хотя стоявший на часах у входа в кабинет семеновец выглядел бледным и испуганным, словно его собирались немедленно расстрелять. А появившийся в столовой флигель-адъютант объявил, что третий вопрос совещания будет рассмотрен на следующем совещании, а сейчас все свободны. И добавил, что совещание прерывается из-за ухудшения состояния здоровья генерал-адмирала. Отчего у большинства из присутствующих появились сомнения, так как следовало ожидать скорее ухудшения состояния здоровья императора, больного, как всем было известно, чахоткой. Однако его величество вышел из кабинета и милостиво попрощался с отъезжающими офицерами. Напомнив при этом , что совещание всего лишь откладывается. И не забыв заметить лично адмиралу Чихачеву, что необходимо срочно организовать конкурс на проекты броненосцев и крейсеров, намеченных к постройке…

А на следующий день жители империи, включая, как показалось Петру, и самого генерал-адмирала, с удивлением прочли в газетах высочайший указ. Из которого узнали, что ввиду крайнего нездоровья великого князя Алексея Александровича, он выходит в отставку с должности генерал-адмирала и выезжает на лечение во Францию. Сама должность упраздняется, а почетный чин генерал-адмирала получает наследник-цесаревич. Вместо управляющего морским министерством вводилась должность военно-морского министра, которую получил контр-адмирал Ломен.

Отставной же генерал-адмирал Алексей выехал в Ниццу, где и зажил жизнью частного лица. Лечился, надо признать великий князь довольно своеобразно, не пропуская ни одной мелькнувшей около него юбки.

После всех этих событий между императором и его дядями наметилось явное охлаждение, причем вдовствующая императрица, похоже, встала на сторону великих князей. Отчего Петр, не слишком стремившийся попасть в жернова войны между родственниками и императором, уже подумывал об уходе с должности офицера для поручений. Тем более, что ему необходимо было выплавать очередной ценз для получения следующего звания. Но и уходить из свиты царя ему не хотелось. Даже не из-за флигель-адъютантских погон и роскоши придворной жизни. Просто сам по себе император оказался хорошим человеком, служить которому было легко и приятно. Если бы не его болезнь, из-за которой его царствование никак не могло продлиться долго. А что будет после Петр не мог даже представить. Потому что младший его брат и цесаревич Михаил выглядел, по мнению Анжу, совершеннейшим рохлей, отличавшимся исключительной доверчивостью и добротой. «Из такого государя любой находчивый придворный сделает куклу на троне и будет крутить судьбами России круче герцога Бирона[4], — мысленно подводил итог своим рассуждениям о наследнике-цесаревиче Анжу. — Что при этом ожидает соратников нынешнего императора — и придумать невозможно…»

Впрочем, все эти рассуждения и колебания не мешали Петру добросовестно исполнять свои обязанности. В данном случае — проследить, чтобы все погруженное на ломовые телеги было отвезено на суда. После чего доложить о выполнении задания дежурному флигель–адъютанту и отправиться в свою каюту на яхте «Александрия».

До отплытия он успел не только отдохнуть в каюте, но и сходить прогуляться на набережную. Резко опустевшую, в связи с тем, что большинство чиновников и гостей уехало в Москву, на предстоящие коронационные торжества. Поэтому Петр спокойно нашел свободный столик в турецкой кофейне неподалеку от набережной. И не торопясь, с удовольствием выпил настоящий турецкий кофе, горячий и крепкий, закусывая его свежим рахат-лукумом. Он пил, наслаждаясь каждым глотком и в то же время наблюдая за немногочисленными гостями кофейной. И уже собирался уходить, когда в кофейне, к его немалому удивлению, появилась семейная чета Дубровских. Они взаимно раскланялись и поздоровались, но задерживаться для разговора Анжу не стал. Извинился, сказав, что спешит на яхту, которая отплывает через полчаса. И ушел, чувствуя как в спину раскаленным кинжалом вонзается взгляд по прежнему прелестных глаз Марии Андреевны. По дороге Петр думал о превратностях судьбы и случайных, а может быть и не случайных встречах и расставаниях. Впрочем, впереди его ждали другие хлопоты, поэтому долго размышлять об этой встрече Петр не стал. А через полчаса, после того, как яхта отошла от причала и вообще забыл об этом незначительном происшествии.

Тем более, что ему в каюту доставили ранее хранившийся в архиве проект 1884 года лейтенанта Владимира Степанова. К сожалению, большая часть расчетов и чертежей оказалась утраченной. Но и по сохранившимся материалам можно было судить о внешнем виде и вооружении этого оригинального корабля. Представлявшего собой барбетный броненосец в десять тысяч тонн водоизмещением, вооруженный только восемью двенадцатидюймовыми орудиями и пятьюдесятью скорострельными противоминными пушками Гочкиса калибром в сорок семь миллиметров. Георгий просил Анжу прочесть все имеющиеся бумаги и составить свое предварительное мнение о проекте до прибытия яхты в Севастополь. Так что во время перехода Петру было чем заняться…

Примечания:

[1] Напоминаю, что чахоткой в то время назывался туберкулез.

[2] Игра слов. Латинское выражение (переводится — так проходит земная слава)произносится «Сик транзит глория мунди» — слова «сик» (так) и «сиг» звучат очень похоже

[3] Принятое в то время произношение слова «карьера»

[4] Эрнст Иоганн Бирон (1690-1772 гг) — фаворит императрицы Анны Иоанновны. Его правление (т.наз. «бироновщина») в качестве фаворита, а потом и регента империи при императоре Иоанне Антоновиче считается временем жестоких казней любых оппонентов самому герцогу и императрице, а также казнокрадства

Гамбит бубнового царя

При власти, при деньгах ли, при короне ли –

Судьба людей швыряет, как котят…

В. Высоцкий

Правильно заметил один из кавалергардов, участвующих в коронационных торжествах: «Для военного праздник — как деревенская свадьба для кобылы. Голова в цветах, а остальное в мыле». К началу торжеств Анжу действительно чувствовал себя такой загнанной кобылой. И это при том, что занимался он всего лишь контролем состояния работ по иллюминации, подготовки собора к коронации и некоторыми другими мелкими вопросами, по распоряжению Георгия. Надо заметить, что больше всего Петр общался именно с моряками, которые занимались электрической иллюминацией. Впервые, кстати, используемой для оформления праздников в таких объемах. Тысячи лампочек развешивали на всех стенах и башнях Кремля, колокольне Ивана Великого и вообще везде, где только можно, включая фасады обывательских домов. Причем лампы соединялись последовательно, из-за чего морякам регулярно приходилось лазить на высоту и менять там, вися над бездной, перегоревшие лампочки новыми. Впрочем, привычные к лазанию по мачтам кораблей матросы спокойно справлялись с этой работой.

Разъезжая по городу с поручениями, Петр замечал, как оживлялась с каждым днем древняя русская столица. Улицы непрерывно скребли и чистили дворники, фасады домов спешно приводились в порядок. На свободной территории Ходынского поля строились коронационные павильоны, из которых в последний день торжеств народу должны будут раздаваться подарки. В снятых министерством двора богатых домах, дворянских и купеческих, размещались иностранные посольства и съезжавшиеся со всего мира иностранные принцы и принцессы. Со всей России были вызваны генерал-губернаторы, высшие военные и гражданские чины, все, носившие придворные звания, церковные иерархи, городские головы главнейших городов, предводители дворянства и специально подобранные по благообразному виду волостные старшины. Присутствовало много иностранных гостей, в том числе королева Греции Ольга Константиновна, двенадцать наследных принцев, включая князей Фердинанд Болгарского и Николая Черногорского, принц Генрих Прусский — брат Вильгельма II, английский герцог Артур Коннаутский, герцогиня Саксен-Кобург-Готская, сын короля Сиама, брат персидского шаха, японский принц, папский нунций, а также китайская и японская делегации. Вызвало нехорошее оживление в придворных кругах только отсутствие вновь «заболевшей» греческой принцессы Марии, ранее сговоренной в невесты Георгию. Причем ситуация дошла до, как передавали шепотом, «очень громкого разговора» между вдовствующей императрицей и греческой королевой. Поговаривали также, что дело может закончиться отменой предстоящего брака. Тем более, что коронация холостого императора как-бы нарушала сложившиеся традиции. Петр даже поспорил с одним из кавалергардов, бароном Маннергеймом, о том, следует ли разорвать сговор и найти новую невесту, раз эллины не хотят. И даже предложил, по допетровскому российскому обычаю, найти невесту среди старинных русских родов.

Каждый день на площади города, одну за другой, под конвоем кавалергардских взводов в касках и кирасах, выезжали на разукрашенных конях герольды в средневековых мантиях и торжественно зачитывали царский манифест о короновании. По улицам бродили группы весело настроенной молодежи. Сновали стайки галдящей детворы, внимательно рассматривающей все происходящее. Даже обычные, идущие по своим делам, прохожие выглядели празднично и весело. Казалось, что все ждут, что вместе с коронацией нового царя наступит новая эра, время всеобщей радости и счастья. Были забыты даже слухи о болезни нового императора, а за любую попытку критики можно было получить серьезный отпор.

Даже погода в первый день коронации, солнечная и теплая, необычная для мая, словно решила поддержать это всенародное настроение. Толпы народа готовились встречать процессию, заполняя улицы, трибуны, балконы домов и даже крыши. Стены домов на всем протяжении предстоящего шествия задрапировали коврами и яркими тканями. А балконы украшали гирлянды зелени, среди которых прятались тысячи электрических лампочек, которые должны были загореться с наступлением темноты. Напротив Петровского дворца, в котором ночевала царская семья и часть придворных, вдоль Петербургского шоссе с утра выстраивалась огромная, не меньше полутора верст длиной, процессия.

Тем временем первый выстрел салюта возвестил о том, что царь выехал, вызвав всеобщее ликование собравшихся зрителей. Шествие тянулось по улицам внушительно, неторопливо и долго. Впереди рысил кавалергардский эскадрон, за которым ехал верхом на белом коне молодой царь в мундире лейтенанта флота. За ним — Собственный Его Величества конвой, потом лейб-казаки, за ними царская охота, придворный музыкальный хор и золотые кареты. В первой карете ехала императрица-мать. В следующих каретах сидели великие княгини и иностранные принцессы, прибывшие на коронацию. Старинные кареты были прикреплены ремнями к задним дугообразным рессорам, около которых с каждой стороны сидели маленькие воспитанники из младших классов Пажеского корпуса, чтоб карета не очень качалась. За каретами последовательно шли пешие коробки войск — от преображенского полка, гвардейского морского экипажа и московских гренадер, флигель-адъютанты, сенаторы, придворные чины и прочие приглашенные… Анжу, идущий в пешей коробке флигель-адъютантов на правом фланге, мог наблюдать за происходящим вокруг относительно комфортно. Еще приятней было ловить восхищенные взгляды дамского общества и слышать невольно вырывавшиеся из их уст возгласы восхищения. Многие в толпе молились, не меньше народу, как заметил Петр, крестило государя вслед. Колонна прошла по московским улицам до Кремля и наконец, пройдя через Спасские ворота, вошла внутрь.

Ровно в девять часов Георгий и его мать вышли из Большого Дворца и направились в Успенский собор, в котором уже все было готово для коронования. Солнце бросало свои лучи в огромное помещение, стены которого покрывали древние византийские росписи по золотому фону. Всю середину собора занимал громадный помост, в глубине которого были поставлены два трона: первый — для царя, второй — для вдовствующей царицы-матери. От помоста спускалась широкая, обитая красным сукном отлогая лестница. Трибуны заполняли родственники императора, иностранные делегации и послы, свита царя, в том числе и Петр Анжу, члены государственного совета, сенаторы. Служили обедню все три русских митрополита сразу — и московский, и петербургский и киевский. Когда наступил момент причащения, царь сошел с трона и вошел через царские врата, через которые обычно могло проходить только духовенство, прямо к престолу, а после обедни возложил сам на себя императорскую корону, лежавшую на престоле. После чего развернулся и, подойдя к вставшей с трона матери, трижды, как на Пасху, расцеловался с нею в щеки. Вызвав гул умиления среди наблюдавших эту картину зрителей. Сто один оружейный залп, раздавшийся в это же время, возвестил тысячам людей, собравшихся на площади перед Успенским собором и на улицах Москвы, что церемония коронации совершилась. Георгий, как заметил Анжу, перенес всю церемонию стойко, ни разу не закашлявшись. Возможно, помогли и скрытые под потолком корабельные вентиляторы, непрерывно освежавшие воздух в соборе.

Взойдя после церемонии на Красное крыльцо Потешного дворца, Георгий, по обычаю, трижды поклонился собравшемуся «народу», представленному только чиновниками и сановниками высших разрядов Табели о рангах. После краткого перерыва приглашенные собрались парадный обед в Грановитой палате. А вечером, едва стемнело, Георгий и его мать вышли на верхний балкон дворца. Георгий лично повернул рубильник, включая иллюминацию на Иване Великом. Затем последовательно осветились стены и башни Кремля, набережные и улицы древней столицы. А потом они долго любовались на сияющие в темноте огни…

А все последующие дни в Большом дворце шли обеды, сопровождаемые так называемыми серклями, то есть обходом и личным разговором с приглашенными — чиновниками, военными, дворянами. В Большом театре смотрели спектакль «Жизнь за царя» о подвиге простого крестьянина Ивана Сусанина и новый балет «Жемчужина», в котором отличилась прима-балерина Матильда Кшесинская. На приеме в германском посольстве развлекались выступлениями знаменитых европейских актеров. Потом Анжу сумел отличиться на большом придворном балу, протанцевав почти все танцы, кроме одного. А впереди был еще прием и бал во французском посольстве. Причем Монтебелло, маркиз и посол Франции, как говорили, обещал сделать этот прием более роскошным, чем у «проклятых тевтонов».

Казалось, что праздник будет вечным и ничто его не омрачит. Поэтому, когда утром, готовясь к посещению народного торжества на Ходынском поле, Анжу встретил ошеломленного барона Маннергейма, то не сразу понял, что происходит.

— Слыхали? Черт знает что вышло — какой-то беспорядок. Все это вина паршивой московской полиции, не сумевшей справиться с диким народом.

— А что произошло?

— Говорят, была давка. Сколько подавили и покалечили — пока не ясно, — развел руками барон.

— Не может быть, — не поверил Петр.

— Увы… Говорят, уже доложили государю, — подкрепил свое сообщение барон. — Лично слышал от барона Витгенштейна.

Судя по тому, что по двору и галереям дворца забегали скороходы и лакеи, сообщение барона оказалось верным. Попрощавшись с бароном, Анжу решил отправиться в свою комнату и ожидать там, что решит царь. Но по дороге Петра перехватил один из скороходов, объявивший, что его ждет император.

— Петр, — обратился к нему император, прервав доклад Анжу на середине и не поздоровавшись, что выдавало сильное волнение, — у тебя повседневный морской мундир, без флигель-адъютантских погон, с собой?