Помоги проекту - поделись книгой:
В Москве румынский посол бросился с пламенным протестом в Наркоминдел, жалуясь на «высадку» с воздуха танков на реке Прут. Сталин по телефону объяснился с Жуковым, который рассказал, как было дело. Что до танков, то, увы, ответил Жуков, «мы не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха». Красная Армия встала на Пруте, укрепив наши позиции в предвидении войны.
Все лето и осень 1940 года в приграничных округах шла напряженная учеба в условиях, приближенных к боевым. Войска должны быть всегда в состоянии боевой готовности. Учения проводились днем и ночью, в любую погоду. В те месяцы Г. К. Жукова почти не видели в Киеве в штабе округа. Он постоянно находился в войсках. Командующий округом требовал учить тому, что действительно нужно на войне. Серия смотровых учений в сентябре 1940 года, на которые прибыл нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, прошла успешно.
Высокая оценка «сверху». А вот как запомнились перемены в КОВО красноармейцу механику-водителю танка М. Т. Калашникову: «Энергию, волю Г. К. Жукова мы почувствовали сразу, едва он в мае 1940 года вступил в должность. Пожалуй, за все время службы до этого (а призван в армию я был в 1938 году) мне не доводилось столько участвовать в учениях и полевых занятиях, сколько летом и осенью 1940 года… Но вот что удивительно: психологические и физические нагрузки возрастали, а у нас словно второе дыхание открылось — повысился интерес к службе, к совершенствованию знаний и навыков». Вглядываясь в прошлое почти через 50 лет, Калашников выделяет: «Обучение войск максимально приблизилось к условиям реальной действительности».
Не только. После вступления Жукова в командование округом значительно повысился интерес к изобретательской и рационализаторской работе. В танковых частях умельцам предлагалось вносить свои предложения, что и сделал Калашников, сконструировавший прибор для контроля моторесурса танковых двигателей. Двадцатилетний красноармеец был вызван дать пояснения к командующему округом. «Когда докладывал о своем прибытии, голос мой сорвался. И, видимо, заметив мое состояние, Георгий Константинович улыбнулся. Сошла суровость с его лица, подобрел взгляд строгих глаз». Он компетентно оценил изобретение, наградил Калашникова часами и откомандировал из части на завод. Встреча с Жуковым, свидетельствовал Калашников спустя полвека, была «точкой отсчета» в его жизни. «Путевку в жизнь» получил Михаил Тимофеевич Калашников, ставший прославленным конструктором стрелкового оружия. Автомат АК-4 7 известен всему миру.
Так работал Жуков в том суровом предвоенном году, не упуская ничего, что могло бы повысить обороноспособность Красной Армии. Время не ждало. По ту сторону границы уже с лета 1940 года гитлеровцы планомерно готовились к нападению на нашу страну. 31 июля 1940 года Гитлер собрал в ставке в Бергхофе высший генералитет вермахта. Начальник генерального штаба сухопутных сил Ф. Гальдер прилежно записывал поучения фюрера: «Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года. Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно».
Гальдер выделил слова Гитлера: «Первый удар: Киев, выход на Днепр». Туда, где готовил вверенные ему войска Г. К. Жуков. 30 сентября Гальдер отмечает: «Русские войска усиленно совершенствуют свою боевую выучку».
Уже с осени 1940 года в штабах вермахта началась серия штабных игр — на картах выверялись детали предстоящей агрессии. Преступники в военных мундирах прикидывали, как лучше разгромить нашу страну. На партах складывалось неплохо. 5 декабря 1940 года Гитлер снова собрал своих командующих. Он внушал:
«Русские уступают нам в вооружении…
Русский человек — неполноценен. Армия не имеет настоящих командиров…»
Фюрер был глубоко убежден в этом, ибо гитлеровские спецслужбы внесли весомую лепту в репрессии командного состава Красной Армии с 1937 года. Они подбросили Сталину фальшивки, «доказывавшие» измену Родине М. Н. Тухачевского и ряда высших военачальников. По Красной Армии прокатился вал репрессий. Только с мая 1937 года по сентябрь 1938 года было репрессировано около половины командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командиры корпусов, все командующие войсками военных округов, члены военных советов и начальники политических управлений округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков, немало преподавателей академий и военных училищ.
Десятки тысяч командиров и политработников армии и флота нашли смерть в подвалах НКВД или медленно погибали в лагерях. Итог — в Берлине уверовали, что Красная Армия обезглавлена. П. Шмидт, при Гитлере начальник отдела печати МИД Германии, сочинил несколько книг о второй мировой войне, выпустив их под псевдонимом П. Карелла. В основной из них, «Война Гитлера против России», увидевшей свет в 1971 году, он деловито подсчитал: «Устранить офицера Генерального штаба все равно, что спилить дерево. Чтобы подготовить только майора Генерального штаба, способного руководить боевыми действиями и обеспечением дивизии, нужно 8—10 лет. А по приказу Сталина была ликвидирована или брошена в тюрьмы по крайней мере половина офицеров Генштаба Красной Армии».
Обратившись к значению гитлеровских фальшивок о Тухачевском, Шмидт со скрытым злорадством рассуждает: «Для Сталина и партийного руководства эти документы были доказательством шпионской деятельности Тухачевского и его соратников. Больше того, эти материалы не давали возможности другим маршалам и крупным генералам сделать что-либо для подсудимых. Они судили (среди судей на процессе 11 июня 1937 года были Блюхер, Белов, Алкснис. —
Немецкая военная разведка осенью 1940 года подготовила обширный обзор «Из опыта русско-финской войны». Возможности Красной Армии в наступательных операциях оценивались отрицательно. Артиллерийская подготовка проводилась шаблонно и слишком долго, ожидаемые переносы огня давали возможность финнам ускользать с позиций, находившихся под обстрелом, а затем вновь занимать их. Повсеместно отмечалась неважная маскировка войск в выжидательных районах, например, шум двигателей танков. Отмечалось посредственное взаимодействие войск. Что касается обороны, то абверовцы подчеркивали упорство Красной Армии, умение стремительно окапываться, но не всегда удовлетворительное применение к местности, неглубокое построение обороны и т. д. Главком сухопутных сил распорядился разослать обзор по штабам соединений и частей вплоть до дивизии.
Рассуждения абверовцев стали общим достоянием немецких офицеров высшего и среднего звена, а в ставке Гитлера в них усмотрели подтверждение уже сложившегося там в значительной степени умозрительного взгляда на Красную Армию. Шмидт совершенно справедливо разъяснил: «Неудачи Красной Армии укрепили убеждение Гитлера, что вторжение в Советский Союз окажется легкой военной прогулкой и овладение сырьевыми ресурсами Советского Союза не составит особого труда, что даст возможность победить в войне против западных держав. С этой точки зрения фатальное нападение на СССР 22 июня 1941 года — запоздалое последствие казни Тухачевского». Надо думать, Шмидт хорошо запомнил настроения высших руководителей рейха в канун агрессии против СССР. Именно имея в виду ослабление высшего звена Красной Армии, Гитлер в той же речи 5 декабря 1940 года выразил уверенность, что германские генералы окажутся на высоте:
«Ведя наступление против русской армии, не следует теснить ее перед собой, так как это опасно. С самого начала наше наступление должно быть таким, чтобы раздробить русскую армию на отдельные группы и задушить их в «мешках».
Ровно через год в снегах под Москвой в ушах гитлеровских генералов по-иному звучали эти слова…
А тогда все выглядело прекрасно. Три крупных штабных игры завершились принятием плана «Барбаросса», который был утвержден Гитлером 18 декабря 1940 года. Основной замысел — в быстротечной кампании до осени 1941 года разгромить Советский Союз и выйти на линию Волга — Архангельск.
У нас же вплоть до нападения Германии на Советский Союз репрессии военных продолжались, хотя не в масштабах 1937 года. В конце 1940-го и начале 1941 года среди прочих арестованы и погибли заместитель наркома обороны, начальник ВВС Красной Армии генерал-полковник 48-летний А. Д. Локтионов; его преемник Герой Советского Союза 30-летний генерал-лейтенант П. В. Рычагов; генеральный инспектор ВВС дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант 39-летний Я. В. Смушкевич; начальник управления ПВО Герой Советского Союза 40-летний генерал-полковник Г. М. Штерн…
В давящей атмосфере в командовании Красной Армии наша страна шла навстречу войне. Но нужно было работать, и работали те, кто в войну возглавил Советские Вооруженные Силы. «Сталин, — напишет в 1965 году Константин Симонов, — все еще оставался верным той маниакальной подозрительности по отношению к своим, которая в итоге обернулась потерей бдительности по отношению к врагу… Прямое противопоставление своего взгляда на будущую войну взглядам Сталина означало не отставку, а гибель с посмертным клеймом врага народа. Вот что это значило… Сталин несет ответственность не просто за тот факт, что он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных люден, располагавших неопровержимыми документальные я данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности».
15 января 1941 года разведотдел ОКХ представил доклад о высшем командовании Красной Армии: «В связи с последовавшей после расстрела летом 1937 года Тухачевского и большой группы генералов «чисткой», жертвой которой стало 60–70 процентов старшего начальствующего состава, имевшего частично военный опыт, у руководства «высшим военным эшелоном» (от главнокомандования до командования армиями) почти нет незаурядных личностей… На смену репрессированным пришли более молодые и с меньшим опытом лица… Они не смогут отойти от шаблона и будут мешать осуществлению смелых решений. Старшему и младшему комсоставу (от командиров корпусов до лейтенантов) также, по имеющимся сведениям, свойственны очень крупные недостатки». Разведчики-литераторы, иначе и не назвать их, ибо праздномыслие документа било в глаза, упрекая в шаблоне наших военачальников, сами не могли отойти от собственных идеологически-расистских стереотипов. Они не видели очевидного, продемонстрировав это тотальным отрицанием проделанного в Красной Армии в канун войны: «Вооруженные Силы, особенно после финской войны, претерпевают изменения. От большевистского пристрастия к проведению гигантских военных учений и маневров они возвращаются к кропотливой индивидуальной подготовке командира и бойца… Однако в условиях России положительная роль новых методов может сказаться лишь спустя несколько лет, если не десятилетий… Такие черты характера русских людей, как инертность, косность, боязнь принять решение и страх перед ответственностью, остаются».
Едва ли самоуверенным немецким генералам, принимавшим такого рода доклады как должное, приходило в голову, что в то время, как они «поражали» на картах нашу страну вследствие «неспособности» нашего офицерского корпуса, в советском Генеральном штабе уже обсуждались возможные варианты войны в случае нападения Германии. Причем дискуссии никак не были «косными». Весь октябрь 1940 года Г. К. Жуков просидел за подготовкой серьезнейшего доклада «Характер современных наступательных операций». С конца декабря 1940 года и в первую декаду января 1941 года в Москве прошло совещание высшего командования Красной Армии, в котором приняла участие и профессура военных академий. На совещании присутствовали члены Политбюро ЦК ВКП(б). За его работой следил Сталин.
Когда на трибуне появился Г. К. Жуков, а с его доклада и началось совещание, присутствовавшие были поражены глубиной и смелостью его суждений. Чеканя слова, он ясно обрисовал стратегию и тактику потенциального врага. Он убедительно показал, что ударная сила танковых соединений, действующих во взаимодействии с авиацией, позволяет пробить не только полевую, но и преодолеть укрепленную многополосную оборону. В прорыв будут введены войска для развития успеха, что позволит достичь решающих результатов. Нужно не ожидать пассивно ударов, а иметь мощные собственные подвижные войска, танковые и механизированные соединения типа «дивизия — корпус». Жуков со всей серьезностью подчеркнул: перед лицом сильнейшей армии Запада нельзя терять ни минуты, нужно быть готовыми во всеоружии встретить ее яростный натиск.
С трибуны совещания Г. К. Жуков бил тревогу. Военные действия должны «вестись при учете реальных возможностей. Успехи немцев на Западе, основанные на массированном применении танковых и моторизованных войск и авиации, заставляют о многом подумать. У нас, к сожалению, пока нет таких крупных оперативных механизированных объединений. Наши механизированные корпуса находятся еще только в стадии формирования. А война может вспыхнуть в любую минуту. Мы не можем строить свои оперативные планы, исходя из того, что будем иметь через полтора-два года. Надо рассчитывать на те силы, которыми наши приграничные округа располагают сегодня… Обеспечивать такое превосходство в силах не только на участке главного удара, но и во всей полосе наступления войск фронта».
Резкая, четкая постановка вопроса. «Это заявление Г. К. Жукова изумило всех», — воскликнул И. X. Баграмян.
Что означало широкое оперативное мышление докладчика, прояснилось сразу вслед за совещанием на большой стратегической игре. Проигрывался начальный период войны. За «западных» (немцы) играл Жуков.
По плану игры предполагалось убедительно показать — «восточные» смогут отразить наступление «западных» севернее Припяти, а затем перейти в решительное наступление. Получилось иное — «западные» тремя мощными ударами прорвали укрепленные районы «восточных», «разгромили» их силы и вырвались в район Лиды. Игра изобиловала драматическими моментами для «восточной» стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда фашистская Германия навалилась на Советский Союз.
Сталин на совещаниях с высшими военными грубил, высказывал необоснованные претензии. «Это уже был не тот Сталин, которого я видел после возвращения с Халхин-Гола». Командующие «восточных» в порядочном смущении пришли на разбор к Сталину. Они неуверенно попытались оправдаться, ссылаясь на то, что неудача произошла ведь в игре. Раздосадованный Сталин не принял объяснений. Слово взял «победитель» Жуков. Он указал на необходимость повысить грамотность высшего командного состава. А затем разобрал причины, по которым укрепленные районы не сдержали наступления «западных», — они строились поблизости от границы. Их нужно сооружать глубже, настаивал Жуков. Атмосфера на разборе накалилась. Жукову бросили резкий упрек: укрепленные районы строятся по утвержденным планам. В разгоравшейся полемике зазвучали голоса крупных военачальников. С резкими возражениями выступил Ворошилов. Жукову ничего не осталось, как прекратить выступление и сесть.
На следующий день Сталин вызвал Жукова и сообщил: Политбюро решило назначить его начальником Генерального штаба. Полная неожиданность! Жуков возразил было, что никогда не служил в штабах!
Нахмурившийся Сталин повторил предложение, подчеркнув: «Политбюро решило». Солдату надлежит повиноваться. С 1 февраля 1941 года Жуков — начальник Генерального штаба.
Рабочий день начальника Генерального штаба в те лихорадочные предвоенные месяцы — 15–16 часов почти без выходных. Ночной сон нередко в служебном кабинете. С таким же напряжением трудился аппарат Генерального штаба. Генералы и офицеры — соратники Жукова знали: они не могли, не смели что-либо упустить. Война на пороге.
Наша Родина к 1941 году обладала могучей экономикой. В каждую из двух предвоенных пятилеток промышленное производство более чем удваивалось. На 1941 год приходился четвертый год третьей пятилетки, в которой также предусматривалось увеличить промышленное производство примерно в два рази. Под военную мощь подводился громадный промышленный потенциал, без которого ведение современной войны немыслимо. Вопрос, который стоял и который надлежало решить Генеральному штабу: наиболее рационально использовать военные ресурсы для отражения неминуемой агрессии.
Военная теория была на высоте. Положения, закрепленные в уставах и наставлениях для войск, отражали новые взгляды на характер и способы ведения боя. Но добытое военной теорией нужно было довести до сознания каждого командира я бойца. То был титанический, необъятный труд, которым руководили нарком обороны и Генеральный штаб. Сокрушительная ответственность за все это и лежала на плечах Тимошенко, Жукова, всего руководства Наркомата обороны.
Снова и снова, вплоть до конца жизни возвращался Г. К. Жуков к той фатальной весне 1941 года, когда сталинское руководство непростительно запаздывало с принятием мер перед лицом явной и нараставшей угрозы. В середине шестидесятых в беседе с К. М. Симоновым он дал развернутое объяснение: «У нас часто принято говорить, в особенности в связи с предвоенной обстановкой и началом войны, о вине и об ответственности Сталина.
С одной стороны — это верно. Но с другой, думаю, что нельзя все сводить к нему одному. Это неправильно. Как очевидец и участник событий того времени должен сказать, что со Сталиным делят ответственность и другие люди, в том числе и его ближайшее окружение — Молотов, Маленков, Каганович.
Не говорю о Берии. Он был личностью, готовой выполнить все, что угодно, когда угодно и как угодно. Именно для этой цели такие личности и необходимы. Так что вопрос о нем — особый вопрос, и в данном случае я говорю о других людях.
Добавлю, что часть ответственности лежит и на Ворошилове, хотя он и был в 1940 году снят с поста наркома обороны, но до самого начала войны оставался Председателем Комитета Обороны. Часть ответственности лежит на нас — военных. Лежит она и на целом ряде других людей в партии и государстве.
Как сложились у Сталина его предвоенные, так дорого нам стоившие заблуждения? Думаю, что в начале у него была уверенность, что именно он обведет Гитлера вокруг пальца в результате заключения пакта. Хотя потом все вышло как раз наоборот.
Однако несомненно, что пакт с обеих сторон заключался именно с таким намерением».
По многим каналам в Генеральный штаб стекались сведения о крутом росте мощи вермахта. К лету 1941 года вооруженные силы Германии претерпели существенные изменения. Если в мае 1940 года Германия выступала на Западе против Франции и Англии с 10 танковыми дивизиями, то через год их насчитывалось 21. Моторизованных соединений стало больше почти в 3 раза — вместо 6,5—17,5 расчетных дивизий. Все это не проходило мимо внимания руководства Генштаба, как и тщательная подготовка к «русской кампании» офицеров всех звеньев вермахта. Г. К. Жуков уже в феврале 1941 года добился решения правительства о расширении наших сухопутных сил еще примерно на 100 дивизий, грубо говоря, на одну треть — в дополнение к имевшимся двумстам с лишним. Трудно сказать, в какой мере это решение усилило мощь Красной Армии, не лучше было бы перевести на штаты военного времени уже имевшиеся дивизии. Но добрые намерения налицо — не допустить, чтобы вермахт по численности далеко превосходил наши Вооруженные Силы. Другое дело, как они обернулись для укрепления обороноспособности страны.
Полководец современной войны, Г. К. Жуков, разумеется, отводил первое место стремительным действиям танковых и механизированных соединений при мощной поддержке с воздуха. Он торопил с формированием 20 механизированных корпусов в дополнение к уже имевшимся 9. Не сразу и не вдруг ему удалось убедить в правильности своей точки зрения Сталина. Решение об этом последовало только в марте 1941 года. Решение правильное, но ресурсы! Для укомплектования этих корпусов нужно было 16,6 тысячи танков новых образцов, а всего 32 тысячи танков! Наша промышленность дала с января 1939 года по 22 июня 1941 года более 7 тысяч танков. Новых танков, прославленных Т-34 и КВ, войска получили пока 1861. К началу войны было сформировано менее половины просимых им корпусов. Да и то не полностью. Но курс был взят верный, начатое тогда формирование корпусов ощутимо отразилось на ходе войны.
Если новые советские танки по всем показателям превосходили немецкие, то 75–80 процентов самолетов, выпускавшихся у нас, уступали немецким. С января 1939 года по 22 июня 1941 года наша авиация получила 17 745 боевых самолетов, из них только 3719 самолетов новых образцов. У Жукова возникли претензии к работе оборонной промышленности, и он забил тревогу. При встрече со Сталиным он без обиняков заявил: «У немцев неплохая авиация, их летный состав получил хорошую боевую практику взаимодействия с сухопутными войсками. Что же касается материальной части, то наши новые истребители и бомбардировщики ничуть не хуже немецких, а пожалуй, и лучше. Жаль только, что их очень мало».
Жуков говорил и о том, что для советской артиллерии, во всех отношениях превосходной, запасено мало снарядов, особенно гаубичных, противотанковых и зенитных. Сталин слушал внимательно, не прерывая. Когда Жуков выговорился, он, не оспаривая справедливости сказанного, порекомендовал помнить о реальных возможностях, а «не фантазировать насчет того, что мы пока материально обеспечить не можем». Правительство приняло меры по ускорению работы оборонной промышленности.
Это объяснялось отнюдь не недооценкой военной опасности. Речь шла о предполагаемых сроках начала войны. В Кремле все цеплялись за уютную и успокаивавшую мысль — мир не будет нарушен по крайней мере до 1942 года. Тревожные предложения Жукова представлялись неудобными, способными создать затруднения в выполнении народнохозяйственных планов.
Сталин стремился оттянуть вооруженный конфликт с тем, чтобы лучше подготовиться. Он был политиком, Жуков — военным, а старая аксиома гласит: война — не больше чем средство политики другими средствами. Или по-другому, следуя летучей сентенции, — война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее генералам. Рассуждая как политик, Сталин опасался дать гитлеровскому руководству предлог для нападения на Советский Союз. В марте 1941 года С. К. Тимошенко и Г. К. Жуков обратились к Сталину за разрешением призвать приписной состав из запаса, чтобы обучить его по последнему слову военного дела. Сначала Сталин отказал, привычно рассудив, что призыв в предлагаемых размерах может быть использован немцами для провоцирования войны. Все же в конце марта — начале апреля призвали 800 тысяч человек, которых в основном направили для пополнения дивизий в приграничных округах. Это был очень правильный шаг. К июню 1941 года в Красной Армии и Флоте насчитывалось около 5 миллионов человек, в то время как гитлеровская Германия держала 8,5 миллиона человек в вооруженных силах.
На склоне жизни Г. К. Жуков много размышлял о событиях кануна и начала великой и страшной войны, обрушенной фашизмом на нашу страну 22 июня 1941 года:
«Конечно, на нас — военных, — говорил Г. К. Жуков, — лежит ответственность за то, что мы недостаточно требовали приведения армии в боевую готовность и скорейшего принятия ряда необходимых на случай войны мер. Очевидно, мы должны были это делать более решительно, чем делали. Тем более что, несмотря на всю непререкаемость авторитета Сталина, где-то в глубине души у тебя гнездился червь сомнения, шевелилось чувство опасности немецкого нападения. Конечно, надо реально себе представить, что значило тогда идти наперекор Сталину в оценке общеполитической обстановки. У всех в памяти еще были недавно минувшие годы; и заявить вслух, что Сталин не прав, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берии.
И все же это лишь одна сторона правды. А я должен сказать всю. Я не чувствовал тогда, перед войной, что я умнее и дальновиднее Сталина, что я лучше его оцениваю обстановку и больше его знаю. У меня не было такой собственной оценки событий, которую я мог бы с уверенностью противопоставить как более правильную оценкам Сталина. Такого убеждения у меня не существовало. Наоборот, у меня была огромная вера в Сталина, в его политический ум, его дальновидность и способность находить выходы из самых трудных положений. В данном случае — в его способность уклониться от войны, отодвинуть ее. Тревога грызла душу. Но вера в Сталина и в то, что в конце концов все выйдет именно так, как он предполагает, была сильнее. И, как бы ни смотреть на это сейчас, — это правда».
Однако конечный вывод Г. К. Жукова однозначен: в главных, основных моментах «партия и народ подготовили свою Родину к обороне. Я свидетельствую об этом не затем, чтобы снять с себя долю ответственности за упущения того периода. Кстати говоря, каждый здравомыслящий человек понимает, что далее с позиций высокого поста начальника Генерального штаба Красной Армии нельзя за четыре с половиной месяца всего достигнуть».
Жуков пишет об этом со свойственной солдату скромностью. Он сделал немало. С весны 1941 года началось выдвижение ближе к западным границам из внутренних военных округов новых войск — 28 дивизий. Он добился ускорения работ в укрепленных районах.
К 22 июня 1941 года от Баренцева до Черного моря, то есть на протяжении четырех с половиной тысяч километров по фронту и до 400 километров в глубину, были рассредоточены 170 советских дивизий. В общей сложности приграничные округа и флоты насчитывали 2,7 миллиона человек, около 1500 новых средних и тяжелых танков Т-34 и КВ, более 1500 самолетов современных типов. Кроме того, было много самолетов устаревших образцов и старых легких танков. Части и соединения, однако, в основном содержались по штатам мирного времени и имели строгие приказы не поддаваться на провокации.
А вплотную к западным границам Германия подтянула свои основные силы. Изготовились и ее сателлиты — Финляндия, Румыния и Венгрия. Всего 190 дивизий, из них 153 немецкие. Фашистские полчища, выставленные против нас, насчитывали 5,5 миллиона человек, около 5000 самолетов, 4300 танков. Они примерно в два раза превосходили наши войска приграничных округов.
Агрессоры, заблаговременно готовившие нападение, на ряде участков создали еще большее превосходство — в 3–4 раза, а там, где они спланировали главные удары, оно было подавляющим. Немецкие войска имели и разнообразный боевой опыт — от сокрушения Франции до захвата Югославии и Греции.
В преддверии войны нужно было с максимальной точностью определить направление главного удара вермахта, если гитлеровская Германия решится на агрессию. В бытность Жукова в Киевском округе и теперь в Москве самым опасным стратегическим направлением признавалось юго-западное. Сталин настаивал, что без захвата украинской пшеницы, донецкого угля, а затем кавказской нефти Гитлер не сможет вести длительную войну. Следовательно, основной удар последует на Украину. Это и диктовало распределение сил Красной Армии. В перспективе всей войны предположение оказалось правильным. Однако в начальный период войны по плану «Барбаросса» гитлеровское руководство создало таранный кулак на западном направлении — против Белоруссии. Этот просчет значительно осложнил в первые недели отражение агрессии.
В то время как сосредоточивались ударные группировки врага, Гитлер на серии совещаний с высшими чинами вермахта внушал: война пойдет на истребление. На совещании 17 марта 1941 года: «В Великороссии необходимо применить жесточайший террор». 30 марта Гитлер почти два с половиной часа поучал командующих: речь идет о «борьбе двух идеологий… Борьба против России: уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции. Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость — благо для будущего».
В этом духе без промедления отдавались приказы по вермахту: об обращении с гражданским населением и о «комиссарах». Их суть — физически истреблять коммунистов и всех, кто оказывает сопротивление или заподозрен в нем. После войны германские генералы усмотрели в этих приказах одну из причин поражения Германии. Генерал Гудериан припомнил: приказ «отменял обязательное применение военно-уголовных законов к военнослужащим, виновным в грабежах, убийствах и насилиях гражданского населения и военнопленных. Такой приказ мог способствовать лишь разложению дисциплины». Фельдмаршал Э. Манштейн: «Предписывался немедленный расстрел всех попавших в плен политических комиссаров Красной Армии — носителей большевистской идеологии. Выполнение этого приказа угрожало не только чести войск, но и моральному духу».
Генералы рассуждали как профессионалы. Они даже после поражения носились с несбыточными мечтами.
Все это нужно было иметь в виду, но «Сталин, — отмечал Жуков, — переоценил меру занятости Гитлера на Западе, считал, что он там завяз и в ближайшее время не сможет воевать против нас. Положив это в основу всех своих прогнозов, Сталин после разгрома Франции, видимо, не нашел в себе силы по-новому оценить обстановку.
Война в Финляндии показала Гитлеру слабые стороны нашей армии. Но одновременно она показала это и Сталину. Это было результатом 1937–1938 годов, и результатом самым тяжелым.
Если сравнить подготовку наших кадров перед событиями этих лет, в 1936 году, и после этих событий, в 1939 году, надо сказать, что уровень боевой подготовки войск упал очень сильно. Мало того, что армия, начиная с полков, была в значительной мере обезглавлена, она была еще и разложена этими событиями. Наблюдалось страшное падение дисциплины, дело доходило до самовольных отлучек, до дезертирства. Многие командиры чувствовали себя растерянными, неспособными навести порядок».
Подрыв мощи Красной Армии в результате репрессий неизменно учитывали Гитлер и его непосредственное окружение в стратегическом планировании войны против Советского Союза. И не только это. Если в отношении чисто военных факторов гитлеровское руководство уверовало в свое превосходство, то политические аспекты войны оно вознамерилось разрешить с тупоголовой прусской прямотой — физически истребить тех, кто был верен идеалам социализма. Как заметил тот же Манштейн, Гитлер «исходил из предположения, что ему удастся разгромить Советский Союз в военном отношении в течение одной кампании. Но вообще, если это и было возможно, то только в том случае, если бы удалось подорвать советскую систему изнутри». Битый Манштейн ломился в открытую дверь — Гитлер именно стремился подорвать силу нашей борьбы, приказывая уничтожать авангард советского общества — коммунистов.
Когда 14 июня 1941 года верхушка нацистского рейха и высшее командование собрались в имперской канцелярии в Берлине на последний инструктаж и выслушали еще двухчасовую речь Гитлера, его ближайший подручный Геринг воскликнул — фюрер поведет Германию к такой же победе, как на Западе. Гитлер резко поправил его:
— То будет, Геринг, наша самая тяжелая борьба, самая тяжелая!
Опешивший Геринг осведомился: почему?
— Впервые нам предстоит сражаться против идеологического врага, фанатичного идеологического врага.
Говорившееся за гранитными стенами имперском канцелярии, в которой в глубокой тайне совещались злодеи, не могло быть известно. Но в Советском Союзе знали, и Генеральный штаб в этом отношении не был исключением, что предстоявшая война неизбежно будет носить классовый характер. Молодежь была пронизана самым высоким патриотизмом. В канун Дня Победы 9 Мая 1988 года Маршал Советского Союза С. К. Куркоткин в интервью корреспонденту газеты «Известия» напомнил: «Нет, никто не тянул молодежь тридцатых в военные училища — шли сами, по зову сердца». Больше всего, сказал маршал, ему не нравится в суждениях о той войне «показ поколения тридцатых-сороковых годов эдакими истуканами. Будто и на войну мы шли из-под палки, под страхом репрессий, и защищали не Родину, а Сталина».
Все знали — коммунисты пойдут в первых рядах защитников Родины, цементируя Красную Армию. В единстве партии и народа — мощь нашего государства. Солдат партии, каким всегда считал себя Г. К. Жуков, в подлинной партийно-политической работе в войсках, а не в охоте за «врагами народа» видел ключ к обеспечению высокого боевого духа армии, стоявшей на пороге величайшей из войн в истории человечества. В 1940-м — начале 1941 года на партийно-политическую работу в армию были направлены тысячи и тысячи коммунистов. В канун войны примерно 13 процентов личного состава Красной Армии были коммунистами, а 40 процентов — комсомольцами. Не было ни одного взвода, где бы не было коммунистов.
Генерал армии, коммунист Георгий Константинович Жуков полагался на них.
ГРЯНУЛА ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ
То были самые длинные дни в году — стоял июнь, но дневного времени не хватало, до глубокой ночи не гасли окна в громадном здании Генерального штаба на Арбатской площади. Жуков трудился по 18–19 часов в сутки. Как нарком обороны, С. К. Тимошенко, так и Г. К. Жуков стояли за приведение войск приграничных округов в боевую готовность и развертывание их первых эшелонов по планам прикрытия границы. Вот-вот разразится военная гроза.
Тяжелые разговоры со Сталиным. Он медлил. Резко, а иногда грубо обрывал военных, настаивавших на принятии самых элементарных мер предосторожности. Политику виднее.
13 июня в присутствии Жукова Тимошенко настаивал у Сталина — привести войска приграничных округов в боевую готовность, развернуть по планам прикрытия первые эшелоны. В ответ:
— Сейчас этого делать не следует, мы готовим сообщение ТАСС и завтра опубликуем его.
Нарком и начальник Генштаба вернулись в здание на Арбатскую площадь с пустыми руками. В кабинете наркома Жуков продолжил разговор:
— Ну, что?
— Велел завтра газеты читать, — раздраженно сказал С. К. Тимошенко и, поднявшись из-за стола, добавил: — Пойдем обедать!
14 июня 1941 года появилось пресловутое сообщение ТАСС. В нем слухи о войне между Германией и СССР объявлялись не имевшими основания, а источники их, особенно английская печать, клеймились как заинтересованные в разжигании германо-советского конфликта.
Сообщение ТАСС никак не вязалось с известным командованию армии. 15 июня Тимошенко и Жуков доложили Сталину о «необходимости приведения войск в полную боевую готовность». Ответ: «С Германией у нас договор о ненападении. Германия по уши увязла в войне на Западе, и я не верю в то, что Гитлер рискнет создать для себя второй фронт, напав на Советский Союз. Гитлер не такой дурак, чтобы не понять, что Советский Союз — это не Польша, это не Франция и ’ito даже не Англия и все они, вместе взятые».
После очередного фиаско в Кремле Жуков «решил пройтись немного пешком. В Александровском саду возле Кремля беспечно резвились дети. Вспомнил я и своих дочерей и как-то особенно остро почувствовал, какая громадная ответственность лежит на всех нас за ребят, за их будущее, за всю страну».
Потом, много лет спустя, Жуков поймет, но не оправдает причину колебаний Сталина — в Кремль стекалась вся информация, он отдавал предпочтение той точке зрения, что враги торопятся вовлечь нас скорее в войну, столкнув с Германией. Практически все предупреждения о назревавшей агрессии обставлялись этой оговоркой — шла ли речь о докладах начальника Главного разведывательного управления Ф. Н. Голикова или посла в Лондоне И. М. Майского. В Москве все еще не теряли надежду, что удастся оттянуть войну, и старались не дать повод Берлину для оправдания агрессии. Это дорого обошлось нам.
Потеряв тогда надежду побудить Сталина изменить свою позицию, граничившую с самоубийством, руководство Наркомата обороны попыталось было на свой страх и риск повысить боеготовность в приграничных округах. Что из этого вышло, Г. К. Жуков рассказал через 25 лет, в 1966 году: «Тимошенко кое-что начал двигать, несмотря на строжайшие указания. Берия сейчас же прибежал к Сталину и сказал: вот, мол, военные не выполняют, провоцируют… Сталин немедленно позвонил Тимошенко и дал ему как следует нахлобучку. Этот удар спустился до меня. Что вы смотрите? Немедленно вызвать к телефону Кирпоноса, немедленно отвести, наказать виновных и прочее. Я, конечно, по этой части не отставал. Ну и пошло. А уже другие командующие не рискнули. Давайте приказ, тогда… А кто приказ даст? Кто захочет класть свою голову? Вот, допустим, я, Жуков, чувствуя нависшую над страной опасность, отдаю приказание: «Развернуть». Сталину докладывают. На каком основании? На основании опасности. Ну-ка, Берия, возьмите его к себе в подвал».
Начальник Генерального штаба Жуков был вынужден конкретизировать общее указание Сталина на этот счет. 10 июня 1941 года командующему Киевским особым военным округом генерал-полковнику М. П. Кирпоносу идет телеграмма: «Начальник погранвойск НКВД УССР генерал Хоменко донес, что начальники укрепрайонов получили указание занять предполье. Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепрайонов КОВО получили приказ занять предполье. Такие действия могут немедленно спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чреваты всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и донесите, кто конкретно дал такое самоличное распоряжение».
18 июня по Прибалтийскому особому военному округу был отдан приказ к 18.00 часам 19 июня привести систему ПВО в боевую готовность. Жуков 21 июня командующему ПрибОВО: «Вами без санкции наркома дано приказание по ПВО о введении в действие положения № 2 — это значит провести по Прибалтике затемнение, чем и нанести ущерб промышленности. Такие действия могут проводиться только по решению правительства. Сейчас Ваше распоряжение вызывает различные толки и нервирует общественность. Требую немедленно отменить незаконно отданное распоряжение и дать объяснение для доклада наркому». Уже через несколько часов Жуков дорого бы дал, чтобы этой телеграммы в ПрибОВО не направлялось…
Вечером 21 июня Жукову доложили — немецкий фельдфебель-перебежчик сообщает: 22 июня Германия начнет войну против. СССР. С Тимошенко и генералом Н. Ф. Ватутиным, заместителем Жукова, в Кремль. Первый вопрос Сталина:
— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать войну?
Тимошенко и Жуков ответили категорическим нет. Дело было не в одном немецком фельдфебеле, его побег к советским пограничникам — последний штрих на фоне общей тревожной картины. Поколебавшись, Сталин наконец утвердил рассылку по приграничным округам предупреждения: 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев. Предписывалось за ночь на 22 июня скрытно занять огневые точки укрепленных районов, до рассвета рассредоточить по полевым аэродромам авиацию, все войска привести в боевую готовность. В 00.30 минут передача директивы была закончена. Однако уже перед рассветом 22 июня гитлеровские диверсанты нарушили связь в ряде мест. Получение директивы задержалось, а немало частей так и не узнали о ней.
Сталин ни словом не обмолвился о том, что он как раз в эти часы обговаривал с Берией. На донесении военного атташе при правительстве Виши Суслопарова о том, что Германия нападет на СССР 22 июня, Сталин начертал: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Это развязало руки политическому авантюристу Берии, и он перешел к действиям. На предупреждении о войне Берия 21 июня поставил резолюцию: «В последнее время многие работники поддаются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников «Ястреба», «Кармен», «Верного» за систематическую. дезинформацию стереть в лагерную пыль, как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить».
А Сталину Берия угодливо доложил 21 июня: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на берлинскую агентуру». При таких умонастроениях в Кремле и на Лубянке усилия Арбатской площади пробудить к реальности высшее советское руководство были обречены на провал.
Как подобает профессиональным военным, командование наших Вооруженных Сил положилось на свои силы. В ночь на 22 июня руководство Наркомата обороны бодрствовало. Телефоны в кабинете Жукова работали непрерывно, поток тревожных донесений нарастал. В 24 часа командующий Киевским округом М. П. Кирпонос доложил еще об одном немецком перебежчике, который заявил: в 4 утра — война. Обстановка разъяснилась вскоре после трех часов утра — немецкая авиация обрушилась на наши аэродромы, посыпались бомбы и на приграничные города. В четыре часа с минутами поступили донесения: под прикрытием ураганного артиллерийского огня немцы переходят советскую границу. Война! Жуков дозвонился до Сталина, потребовал, чтобы его подняли с постели.
Тот страшный день навсегда запал в память Жукова. В 4.30 утра собралось Политбюро, куда он приехал с Тимошенко. Вскоре последовало сообщение: Германия объявила войну. Тягостное молчание. Бледный Сталин задумался. Затянувшуюся паузу прервал резкий голос Жукова: нужно немедленно обрушиться всеми силами на вторгнувшегося врага и задержать его продвижение. Предложение, видимо, показалось недостаточным, раздались реплики: не «задержать», а «уничтожить». Что и приказали войскам. Приказ не отвечал складывавшейся обстановке — войска, еще вчера жившие мирной жизнью, просто не могли тягаться с готовым на все и ко всему агрессором. Что и выяснилось без промедления.
Танковые колонны вермахта уже продвигались в глубь нашей страны. Поднятые по тревоге советские войска с ходу вступали в бой с врагом. Они вводились в действие по частям, пройдя через ад массированных ударов с воздуха. Небо потемнело от германских самолетов, а наша авиация, застигнутая врасплох на аэродромах, понесла тяжкие потери: в первый день войны было уничтожено 1200 самолетов. Это резко осложнило организацию отпора врагу.
Хотя сопротивление не было организованным, с первого часа войны враг вступил в борьбу, какой не видел на Западе. Дрались до последнего человека пограничные заставы, началась героическая оборона Брестской крепости, советские летчики сражались самоотверженно, а в крайних случаях шли на таран. В воздушных боях 22 июня было уничтожено до 200 вражеских самолетов. Бойцы и командиры совершали бесчисленные подвиги, о многих из которых стало известно позднее, а о некоторых только после войны. По большому счету Германия начала проигрывагь войну с момента, когда первый немецкий солдат переступил нашу границу.
В исторической ретроспективе это не вызывает сомнения. Но тогда, в первый день войны, генерал армии Жуков все пытался разобраться в противоречивых донесениях, чтобы принять обоснованные решения. Около часа дня позвонил Сталин. Он раздраженно бросил в трубку: командующие фронтами (их было создано три: Северо-Западный, Западный и Юго-Западный) «несколько растерялись». Сталин приказал Жукову немедленно вылететь в штаб Юго-Западного фронта, разобраться в обстановке и помочь на месте. Жуков должен отбыть в качестве представителя только что созданной Ставки Главного командования.
Жуков торопливо позвонил домой, коротко сказал, что уезжает, и менее чем через час был в воздухе. Поздним вечером в тот же день он в штабе фронта в Тернополе. Тут его настиг звонок из Москвы. Генерал Н. Ф. Ватутин доложил: Сталин отдал новую директиву — перейти в контрнаступление, разгромить врага на главнейших направлениях с выходом на территорию противника.
— Но мы еще не знаем, где и какими силами противник наносит свои удары, — возразил Жуков. — Не лучше ли до утра разобраться в том, что происходит на фронте, и уж тогда принять нужное решение.
— Я разделяю вашу точку зрения, но дело это решенное, — ответил Ватутин.
Приказ был приказом и для начальника Генерального штаба, оказавшегося в Тернополе.
Маршал Советского Союза И. X. Баграмян, в ту пору полковник, возглавлявший оперативный отдел штаба Юго-Западного фронта, оставил зарисовки о считанных днях пребывания там Жукова. Какие бы внутренние сомнения ни терзали Жукова, подчиненным он дал пример дисциплинированности. «Георгий Константинович Жуков, всегда отличавшийся конкретностью и четкостью в организации управления войсками, одобрил принятое командованием фронта решение и предложил, не теряя времени, отдать приказ о подготовке контрудара».
Коротко информировав Генеральный штаб об общей обстановке на фронте, Жуков выехал в войска.
Поделиться книгой: