В следующем заезде бежала Краса. С ударом колокола она уверенно вырвалась вперед и до конца так и вела. Победа была легкой.

– Смотри, какая чепуховина! – подытожил примирившийся с неудачей Лешка, крутнул головой, сплюнул и дернул Сеньковского за рукав: – Получать бежим!

Подходя к кассам, вскользь уточнил:

– Пополам?

– Это как же? – возмутился Сеньковский. – Ты советовал, что ли? – на что Лешка неопределенно пожал плечами и, не сказав ни слова, нырнул в шумящую толпу. Знакомство распалось.

Счастье, казалось, само шло в руки, но осторожный Владимир Прохорович боялся испытывать судьбу. Неожиданно свалившийся выигрыш, и не малый, не вскружил голову, не жег рук. Придерживая карман, он сходил в буфет, плотно поел, выпил бутылку «Жигулевского» и, сытый и спокойный, вернулся на трибуну. Но больше не играл. Боялся. С этого дня начал в свободные дни (работал он через два дня на третий) бывать на ипподроме. Завел знакомых. Одни играли азартно, редко выигрывали, я в иные дни, проиграв, к концу «стреляли» на троллейбус. Были и такие, как он сам. Внимательные и осторожные, игравшие на верных фаворитов. Выдачи были маленькие, зато почти без риска. Как-то узнав, что он одинокий и у него отдельная квартирка, кто-то из новых знакомых посоветовал пустить жильца. Владимир Прохорович вначале наотрез отказался, но, услышав, что плата будет такая же, как его заработок, заколебался.

Нуждающимся в комнате оказался журналист, с трудной фамилией Майкл Бреккер, сорокопятилетний сухопарый мужчина, хорошо говоривший по-русски, не дурак выпить. Прописывать его не пришлось, так как, по его словам, прописан он в другом месте. Видимо, нуждался человек в месте, где мог бы встречаться с девочками да выпивать с друзьями. Сразу же заплатил за два месяца вперед, а спустя несколько дней, придя вечером и развалившись на кровати и в который раз критически оглядев комнату, сказал, что ее надо бы привести в порядок. Владимир Прохорович засуетился, бросился подметать пол.

– Не то, не то! – засмеялся Бреккер. – Вы не поняли – надо сюда кое-что купить. – Он обвел рукой. Но Сеньковский не собирался тратить полученные деньги. Когда вопрос касался его кармана, он был непримирим. Канадец это понял, вынул из кармана пачку денег, протянул Сеньковскому: Выбросьте эту кровать, она не годится даже для спанья. Купите хорошую тахту. Потом телевизор. Получше. – Он встал с кровати, подошел к окну, придирчиво осмотрел двор, точно собирался его обмеблировать, обернулся. – Портьеры обязательно, широкие и плотные. Это в первую очередь. Ну, и наконец, холодильник. Можно маленький, у вас их делают хорошо.

Боясь что-то пропустить, Владимир Прохорович все записал.

После первого же дежурства он потратил два дня своего отдыха на покупки. Все шло хорошо, но с холодильником оказалось трудно. Какой-то немолодой, но юркий человечек, крутившийся около магазина, узнав, что интересует покупателя, осмотрелся по сторонам и вполголоса предложил «Саратов».

– А сколько? – поинтересовался осторожный Сеньковский.

– Крыша – пятьдесят.

– А всего? – не отставал Владимир Прохорович.

– Двести, – еще не веря, что покупатель настоящий, ответил человечек. Это было дешевле, чем думал Владимир Прохорович, и сделка состоялась.

Так в два дня в комнате появились вещи, изменившие ее, сделавшие ее другой уютной. В маленьком, но вместительном «Саратове» не убывали бутылки с пестрыми наклейками и всевозможные аппетитные закуски «Неплохо живут журналисты!» – в начале с завистью подумал Владимир Прохорович, но потом привык и запросто пользовался всем. Квартирант даже поощрял это хозяйничанье. Любил выпить сам, и ему, видимо, нравилось, когда пили около него. И как-то очень просто, легко вошел в жизнь Сеньковского. Был канадец весел, прост, не считал денег. Владимир Прохорович сделал ему ключи от входных дверей, и Бреккер приходил и утром, и днем, и вечером, что-то писал, звонил по телефону, назначал кому-то свидания, а иногда, повесив трубку, говорил:

– Ты, Володя, пойди, погуляй, приходи не раньше такого-то часа.

И Сеньковский уходил в кино, в пивную или просто бродил по улицам. За короткое время купил себе недорогой чехословацкий костюм, часы «Победа», в обувном магазине на Колхозной присмотрел ботинки с узким носом.

Все складывалось как нельзя лучше. Частые приходы квартиранта не мешали, по первому слову он уходил из дому, гулял, по-иному рассматривал витрины магазинов – знал, что если очень захочется, сможет удовлетворить свое желание. Скажи ему кто-нибудь раньше, что комната окажется золотым кладом, – не поверил бы.

Как-то поздно вечером он вернулся домой раньше назначенного времени. Пришлось переждать в садике. Сидя в беседке, он посматривал то на часы, то на свое окно, но плотно занавешенная портьера не пропускала света. Сеньковскому надоело сидеть, он побродил по дворику, поднялся по лестнице, прошел мимо двери и уже хотел вернуться во двор, как в дверях щелкнул замок. Владимир Прохорович юркнул за каменный уступ и замер.

– Будьте осторожны. В Городище больше не появляйтесь. Звоните каждый вечер – вы понадобитесь! – стоя в дверях, вполголоса сказал Бреккер.

Гость что-то пробормотал, но Владимир Прохорович не разобрал ни слова. Неизвестный стоял спиной, и Сеньковский успел лишь заметить, что тот невысок, сутуловат и широкоплеч. Когда дверь захлопнулась и гость ушел, Владимир Прохорович, втянув голову, осторожно, на носках, прошел мимо собственной квартиры, вышел во двор – неизвестный подходил к воротам. Через мгновение он скрылся в подворотне. Владимир Прохорович посидел в беседке, покурил и не торопясь пошел домой.

Бреккер, закинув руки, лежал на тахте, на его лице бродила довольная улыбка. Маленькая комнатка была наполнена звуками – голос певицы тонул в реве и кваканье джаза. Увидев выглянувшего из кухни Сеньковского, канадец помахал рукой и выключил радио. Владимир Прохорович заметил лежавший на тахте крошечный, с папиросную коробку, приемник. Никогда не думалось, что из миниатюрного аппарата может извергаться такой шум.

– Откуда это? – поинтересовался Сеньковский.

– Япония. Как гулялось?

– Бродил по Арбату. Хотел зайти в кино, не было билетов. – И, не думая, спросил: – Женщина была?

– Угу! – кивнул Бреккер.

– Красивая? – еще не отдавая себе отчета, для чего это ему нужно, не отставал Владимир Прохорович.

– Красивая. Русские женщины самые красивые в мире. А эта еще лучше.

«И чего он врет?» – подумал Сеньковский и, размышляя над случайно подслушанным разговором, прошел в кухню.

– Завтра дежурите? – услышал он оттуда.

– Дежурю.

– Что там у вас за завод? – продолжал Бреккер.

– Противопожарного оборудования, – ответил Владимир Прохорович и услышал, как Бреккер засмеялся.

– Секретный?

– Да нет, что вы.

– Ну уж мне-то можно сказать правду, что за противопожарное снаряжение вы выпускаете, – не унимался Бреккер.

– А вы приезжайте, я покажу. Я ребятам про вас говорил, – и услышал, как скрипнула тахта.

– Вот это напрасно! – в дверях стоял Бреккер.

– А что?

– Тебе же неудобно. Узнают, что сдаешь комнату, еще фининспектор придет, неприятности будут. Нет, ты лучше скажи, что я переехал.

Упоминание о фининспекторе встревожило, еще обложит налогом, и он решил помалкивать… Не хотелось терять такого выгодного постояльца… Незаметно для себя Владимир Прохорович превратился в рассказчика – Бреккер умел слушать. Все его интересовало – и цены, и разговоры в очередях и настроения. Сеньковский, видя, что это доставляет его собеседнику удовольствие, старался вовсю. Так в дни, когда к канадцу никто не приходил, попивая коньяк они беседовали…

В конце августа от тетки из Моздока пришла посылка с фруктами. Получив извещение, Владимир Прохорович собрался идти на почту, но паспорта не нашел. Он перерыл все – паспорт пропал. Оказалось, что его брал Бреккер, – получал письма до востребования на имя Сеньковского. Владимир Прохорович не придал этому значения. Тогда же, в один из вечеров, когда, потягивая коньяк, они болтали, раздался телефонный звонок. Как всегда, трубку взял канадец. Короткий разговор, видимо, его встревожил.

– Иди погуляй. Возвращайся к десяти, – приказал он.

– Опять баба? – недовольно спросил Владимир Прохорович. Накрапывал дождь, и ему не улыбалось ходить по мокрым мостовым.

– Конечно. Давай скорей!

Владимир Прохорович неохотно оделся, но, выйдя на улицу, дошел до угла… и вернулся. Забрался в заросшую сиренью беседку – решил рассмотреть гостью. Прошло немного времени, из подворотни показался человек. Оглядев двор, он быстро прошелся мимо беседки к лестнице, вошел в парадное. Теперь Сеньковский рассмотрел его хорошо. Это был тот же, что в прошлый раз, – сутулый, плотный, с нависшими, густыми бровями. Ничем не приметным был и костюм – темный пиджак, брюки в сапоги. Колхозник из отстающего колхоза. И ради такого гостя его погнали гулять по дождю.

«Черт знает что! – разозлился Владимир Прохорович. – А может, придет женщина?» – подумал он, решив переждать дождь в беседке.

Время тянулось невыносимо медленно. Владимир Прохорович, не зная, как убить его, разглядывал двор, пересчитал окна в доме напротив, прикинул, сколько удастся положить на книжку, – вышла немалая сумма. Это обрадовало, он повеселел. Дождь утих, но редкие капли еще постукивали по тонкой крыше, по листьям. Это напомнило о времени. Владимир Прохорович взглянул на часы – прошел только час, до десяти оставалось еще столько же. Он поднялся, шагнул из беседки, но в эту же минуту отпрянул назад. Хлопнула дверь парадного, и вышел незнакомец. Осмотрелся, сутулясь прошел мимо, в нескольких шагах от Сеньковского, и пропал в темной пасти подворотни. Под мышкой у него был небольшой сверток. Владимир Прохорович узнал его – тот самый, что принес вечером Бреккер. «Э, да он, наверно, спекулянт! – решил Сеньковский. – Ну, теперь ясно! Майкл приносит, а этот продает. А то откуда столько денег?» – подумал он, и довольный, что разгадал секрет своего квартиранта, пошел домой.

XV

Человек медленно поднимался по Кузнецкому мосту. У книжной лавки писателей остановился, долго смотрел на яркие обложки книг, но, если бы его спросили, что он видел, вряд ли он смог назвать хотя бы одну. Да сейчас для него это и не имело значения!

Пройдя несколько шагов, он задержался у витрину соседнего магазина и так же безразлично рассматривал такие же книги. Дальше было дамское платье – он остановился опять и снова отсутствующим взглядом оглядывал манекены с раскрашенными лицами и неживыми улыбками. Человек и сам чем-то напоминал их, только вместо улыбки у него застыла гримаса. Точно ему было больно и шел он через силу.

Отойдя от витрины, он перешел улицу и подошел к группе молодежи. Его толкали, спрашивали о марках, показывали альбомы, но ему ничего не было нужно, он не покупал и не продавал.

Филателисты, хорошо знавшие друг друга, посматривали на него с недоверием и неприязнью, но он не замечал перешептываний и косых взглядов.

Потоптавшись на месте, он снова, с трудом отрывая от тротуара ноги и все больше замедляя шаги, пошел дальше.

Наконец у одного из подъездов человек остановился, взгляд его скользнул по двери, табличке. Он тяжело вздохнул и вошел в здание.

В пустом зале, заложив назад руки, расхаживал дежурный в военной форме.

Человек медленно прошел мимо, в самый дальний угол, тяжело опустился на деревянный диван и задумался.

Ему показалось, что войдя сюда, он захлопнул за собой дверь в яркий и светлый мир. По ту сторону осталась жизнь с ее радостями и волнениями, семья, работа, надежды. Все, что в его представлении еще вчера было будничным и серым, сейчас приобрело иную окраску. Сжав голову руками, человек пытался сосредоточиться, привести в порядок свои мысли, но это не удавалось – в голове мелькали обрывки воспоминаний, какие-то встречи, знакомые и чужие лица, разрозненные и незапоминаемые. Они проскальзывали, крутились, как ярмарочная карусель, мелькали и пропадали, не оставляя следа. Неожиданно откуда-то издалека все ясней и резче выплыло лицо ребенка. «Сын!» – на мгновение вспомнил он, и это причинило тупую, ноющую боль в сердце…

К нему кто-то наклонился. Открыв глаза, он увидел чужие ноги и поднял голову.

– Вам плохо? – спросил дежурный. – Может быть, воды, помочь чем-нибудь?

Пришедший усмехнулся.

– Помочь? – переспросил он и неслышно, одними губами, ответил: – Вряд ли!

Дежурный пожал плечами и отошел.

Человек хотел опустить голову, подумать, но хлопнула дверь, вернула к действительности. Надо было что-то делать! Он поднялся и направился к выходу. «Еще можно было уйти, вернуться туда, откуда пришел, – мелькнула мысль, – убежать, спрятаться, постараться все забыть». Человек ускорил шаги.

Улица была та же, светлая, шумная. «Хотя нет, что-то изменилось в ней, или нет, изменился я сам», – подумал он и остался у входа. Так и стоял, растерянный и опустошенный, не зная, что делать… Как быстро все менялось: ночью он хотел умереть, но, боясь смерти, поторговавшись с собой, он решил, что придет сюда. Сейчас он искал лазейку для себя, чтобы уйти, и только сознание, что ни на одну минуту, никогда его не оставит страх разоблачения, удерживало его у этой двери.

Глядя на проходивших мимо, остро завидовал им. Люди громко разговаривали, смеялись, не обращали внимания на понуро стоявшего у подъезда, а ему казалось, что все смотрят на него, догадываются о его мыслях и глубоко презирают.

Неужели когда-нибудь он был таким, как они, громко говорил, смеялся? – спросил он себя и не мог ответить. Какими мелкими и незначительными были неприятности прошлого, казавшиеся тогда чуть ли не трагедией. Как был бы он счастлив, если бы мог уйти отсюда…

Стоявший на противоположной стороне мужчина, ловко лавируя среди проходивших машин, подошел к нему:

– Что вы плачите? Будьте мужчиной! Смелее, смелее! – и, хлопнув по спине, вошел в дверь.

Человек пожал плечами, медленно обвел взглядом улицу, и, вытерев слезы, покорно вошел следом за ним.

В уже знакомом зале он нашел открытое окошко в стене, подошел к нему.

– Я инженер Полонский… Анатолий Андреевич Полонский! – повторил он. – Дайте мне пропуск. Я должен сделать важное сообщение…

XVI

Жажда стяжательства не проходила. Осенью Владимир Прохорович приобрел ботинки с острым носом, костюм с нейлоновой ниткой, разную мужскую мелочь. Бреккер подарил блестящий черный дождевик с миниатюрными лакированными погончиками, хорошенькую, окантованную голубой эмалью, зажигалку. Пришлось закурить, благо покупать сигареты не приходилось. Подарки определенно портили Сеньковского – чем чаще он получал их, тем большего хотелось. На глазок определяя ценность полученного, считал, что его обманули, чего-то недодали. Прежде щедрость квартиранта восхищала, сейчас вызывала зависть… и ожидание следующей подачки.

Правда, благополучие не доставалось даром – приходилось работать, и отдыхал он только во время дежурств на заводе. От мелких поручений – куда-то съездить, что-то привезти, сдать по своему паспорту какие-то вещи в комиссионку – Бреккер переключил его на более серьезное. Тоном, не терпящим обсуждения, послал однажды вечером на улицу Горького, в парадное, рядом с театром Ермоловой…

– Встретишься там с одним человеком, – сказал он, глядя в упор на робеющего Сеньковского.

– А как я его узнаю? – спросил Владимир Прохорович. Каждый раз новые поручения его пугали. А вдруг не справиться, сделает не так, и Бреккер останется недоволен.

Бреккер подробно рассказал, дал пароль. На вопрос: «Который час?» – неизвестный ответит: «Часы в ломбарде». Тогда Сеньковский должен спросить: «А какие?» И, если человек скажет «Салют» – значит, все в порядке. Это тот, кто нужен. Так вот этому человеку Владимир Прохорович должен передать пакет. Бреккер протянул Сеньковскому небольшой, плотно упакованный сверток.

– Что там?

– Любопытство – мать пороков, кажется, так говорят у вас, – засмеялся канадец, но все же сказал, что золото.

– Золото? – забеспокоился Владимир Прохорович.

Бреккер кивнул головой, точно речь шла о самом обыденном, и добавил:

– Десятки, сто штук. Передай этому человеку, а от него получи пакет, – он улыбнулся, – более легкий.

– Деньги, что ли? – высказал предположение Сеньковский и сейчас же с опаской спросил: – Как же я считать в парадном их буду?

Но канадец качнул головой:

– Не надо!

Сверток был тяжелый. Владимир Прохорович положил его в старенький портфель, в котором возил на дежурство еду, мыло, полотенце, и поехал. Сидя в троллейбусе и поглаживая портфель, оглядывая пассажиров, думал о своих делах, но мысль все время вертелась вокруг свертка. «Это сколько же на наши деньги, – размышлял он, – много, небось?..»

Он быстро нашел парадное, вошел. На небольшой, слабо освещенной площадке, у лифта, курил человек лет тридцати – тридцати двух, с модным чубчиком. Видимо, тот самый.

– Который час? – спросил Владимир Прохорович, на всякий случай глядя в сторону.

Неизвестный хмыкнул:

– Часы в ломбарде, – и выжидательно посмотрел на Сеньковского.

– А какие?

– "Салют". – И сразу же: – Принес?

Владимир Прохорович кивнул, но, все еще проверяя (как это передавать незнакомому такое богатство!) огляделся и, между прочим, поинтересовался:

– А сколько нужно?

Человек с чубчиком тряхнул головой и грубо оборвал:

– Ты голову не дури, чижик! В первый раз, что ли? Сто «арабок»!

У Владимира Прохоровича отлегло от сердца, но, помня, что взамен он должен получить пакет с деньгами, спросил:

– А ты принес?

– Йес, сэр! – засмеялся неизвестный и похлопал по оттопыренному карману.