Найди меня

– Тогда загадай желание.

– В каком смысле?

Она изобразила досаду.

– Каждый раз, когда ты ешь какой-то фрукт впервые в этом году, нужно загадывать желание. Странно, что ты не в курсе.

Я раздумывал несколько секунд.

– Не могу придумать желание.

– Ну у тебя и жизнь, – сказала она, имея в виду либо что моя жизнь сложилась настолько завидным образом, что мне уже и желать нечего, либо что она столь безнадежно лишена радости, что исполнение желаний – роскошь, на которую не стоит рассчитывать. – Желание загадать нужно. Подумай хорошенько.

– Можно я передам его тебе?

– Мое желание уже исполнилось.

– Когда?

– В такси.

– И какое же?

– Короткая же у тебя память: чтобы ты пришел на обед.

– Ты потратила на это целое желание?

– Да. Только не заставляй меня об этом пожалеть.

Я промолчал.

По пути в винный магазин она сжала мою руку.

Я решил заглянуть к флористу неподалеку.

– Он будет рад цветам.

– Я уже много лет не покупал цветов.

Она машинально кивнула.

– Они не только для него, – сказал я.

– Знаю, – ответила она, нисколько не раздумывая и почти притворяясь, что не обратила внимания на мои слова.

Квартира ее отца оказалась пентхаусом с видом на Тибр. Он услышал, как поднимается лифт, и уже поджидал нас в дверях. Открыта была только одна створка, а потому протиснуться внутрь с собакой, тортом, рыбой, гребешками и шпинатом, двумя бутылками вина, моей спортивной сумкой, ее рюкзаком, моими цветами и пакетом с хурмой оказалось невозможно. Отец попытался освободить дочь от части пакетов, но она протянула ему поводок: собака узнала его и сразу же запрыгала, тыкаясь в него мордой.

– Он любит эту собаку больше, чем меня, – пояснила Миранда.

– Нет, не больше тебя. Просто собаку любить легче.

– Это слишком тонко для меня, па. – Миранда усмехнулась и не просто чмокнула его, но, продолжая держать пакеты, навалилась на него всем своим телом и расцеловала в обе щеки. Значит так, предположил я, она любит: неистово, без тормозов.

Оказавшись в квартире, она бросила пакеты, взяла мою куртку и аккуратно положила ее на подлокотник дивана в гостиной. Потом забрала мою сумку, опустила ее на ковер у дивана и взбила большую диванную подушку: на ней остался след от головы, которая, должно быть, лежала на подушке немногим ранее. По дороге в кухню Миранда поправила две картины, кривовато висевшие на стене, затем, открыв два французских окна, выходивших на нагретую солнцем террасу, посетовала, что в гостиной душно в такой прекрасный осенний день. На кухне она подрезала стебли цветов, нашла вазу и поставила в нее цветы.

– Люблю гладиолусы, – сказала она.

– А вы, значит, гость? – спросил ее отец вместо приветствия. – Piacere[5], – добавил он, а потом перешел на английский.

Мы пожали друг другу руки, замялись на пороге кухни, а затем принялись смотреть, как его дочь разворачивает рыбу, гребешки и шпинат. Она пошарила в ящиках, достала специи и сразу же зажгла зажигалкой газовую плиту.

– Па, мы выпьем немного вина, но тебе нужно решить, когда ты его будешь пить: сейчас или с рыбой.

Он задумался.

– И сейчас, и с рыбой.

– Ну началось, – вздохнула она с упреком.

Он притворился пристыженным, а потом раздосадованно бросил:

– Дочери! Что с ними поделаешь?..

Отец и дочь разговаривали в одной манере.

Потом отец проводил меня по коридору, увешанному фотографиями, на которых были изображены умершие и ныне живущие члены семьи: все они были одеты так официально, что я не смог узнать Миранду ни на одном снимке.

Сегодня на отце был разноцветный аскотский галстук под очень яркой розовой рубашкой в полоску и измятые синие джинсы, которые он, похоже, надел всего несколько минут назад. Зачесанные назад длинные седые волосы придавали ему характерный вид стареющей кинозвезды. Однако тапочки на нем были совсем старые, и ему явно не хватило времени побриться. Дочь поступила правильно, что позвонила предупредить его о приходе гостя.

В гостиной задержалась экономная элегантность датского дизайна, который вышел из моды несколькими десятилетиями раньше, но скоро уже вновь должен был стать предметом всеобщего увлечения. Старинный камин отреставрировали, чтобы он вписался в обстановку, но выглядел он пережитком былых времен из истории квартиры. На гладкой белой стене висела небольшая абстрактная картина, по стилю напоминавшая работы Никола де Сталя[6].

– Мне нравится эта картина, – сказал я, пытаясь завязать разговор и разглядывая при этом изображенный на ней пляж в зимний день.

– Ее мне подарила жена много лет назад. В то время картина мне не очень понравилась, но теперь я понимаю: это лучшее, что у меня есть.

Я догадался, что пожилой джентльмен так и не оправился от развода.

– У вашей жены был хороший вкус, – добавил я, уже жалея о том, что использовал прошедшее время, и не зная, не забрел ли на зыбкую почву. – А вот эти, – продолжил я, глядя на три изображения в тонах сепии, запечатлевшие римский быт в начале девятнадцатого века, – похожи на работы Пинелли[7], правда?

– Это и есть Пинелли, – сказал гордый отец, который, возможно, обиделся на мое замечание.

А я ведь чуть было не сказал «подражают Пинелли», но вовремя осекся.

– Я купил их для жены, но она ими не дорожила. Поэтому сейчас они живут со мной. Потом – кто знает. Может быть, она их заберет. У нее в Венеции своя успешная галерея.

– Благодаря тебе, па.

– Нет, благодаря ей и только ей.

Я пытался не выдать своей осведомленности о том, что жена его бросила. Но потом он, видимо, догадался, что Миранда рассказала мне об их браке.

– Мы остались друзьями, – пояснил он. – Может, даже близкими друзьями.

– И у них, – добавила Миранда, протягивая нам по бокалу белого вина, – есть дочь, которую оба пытаются перетянуть на свою сторону. Я налила тебе меньше вина, чем нашему гостю, па, – сказала она, подавая ему бокал.

– Понимаю, понимаю, – сказал отец, коснувшись ладонью щеки дочери, и его жест был исполнен необычайной любви.

Ничего удивительного. Она внушала любовь.

– А вы ее откуда знаете? – спросил он у меня.

– На самом деле я ее вообще не знаю, – признался я. – Мы познакомились сегодня в поезде, в общем, меньше трех часов назад.

Мне показалось, что отец несколько растерялся и неловко пытается это скрыть.

– И что…

– И ничего, па. Этого беднягу подвел сын, не встретил с поезда, и я так его пожалела, что решила приготовить ему рыбу и накормить его овощами (может быть, и вялый puntarelle, спаржевый цикорий, который я нашла у тебя в холодильнике, пойдет в дело), а после отправлю подобру-поздорову в отель, он ведь ждет не дождется, когда можно будет прилечь отдохнуть и умыть после нас руки.

Мы все втроем расхохотались.

– Она всегда такая. В ум не возьму, как только мне удалось породить такую колючую девчонку.

– Я твой шедевр, старик. Но видел бы ты его лицо, когда он понял, что сын его не встретит.

– Я что, так ужасно выглядел? – спросил я.

– Она, как всегда, преувеличивает, – сказал отец.

– Да он дулся с тех пор, как я села на поезд во Флоренции.

– Я не дулся с тех пор, как ты села на поезд во Флоренции, – повторил за ней я.

– Не дулся он! Как же! Ты дулся еще до того, как мы заговорили. И даже не хотел подвинуться ради моей собаки. Думаешь, я не заметила?

Мы все снова рассмеялись.

– Не обращайте на нее внимания. Она все время всех подкалывает. Это она так подружиться хочет.

Ее глаза были прикованы ко мне. Мне понравилось, что она пытается прочитать мою реакцию на отцовские слова. Или, быть может, она просто на меня смотрела, и нравилось мне именно это.

И все-таки как давно она?..

На одной из стен в гостиной в рамках висела серия черно-белых фотографий древних статуй; оттенки черного, серого, серебряного и белого удивительным образом перетекали один в другой.

Когда я снова взглянул на Миранду, и она, и ее отец посмотрели на меня.

– Это все Миранда. Фотографии ее.

– Так, значит, этим ты занимаешься?

– Этим, – произнесла она извиняющимся тоном, словно хотела сказать: «Больше я ничего не умею». Я пожалел, что так сформулировал свой вопрос.

– Только черно-белые фотографии. Никаких цветных, – добавил ее отец. – Она с удовольствием путешествует по всему свету, ездит в Камбоджу, Вьетнам, а потом в Лаос и Таиланд, но своей работой всегда недовольна.

Я не удержался:

– А разве кто-нибудь доволен своей работой?

Миранда едва заметно улыбнулась мне за то, что я пришел ей на помощь. Однако взгляд ее мог также означать другое: спасибо, но спасать меня не нужно.

– Я понятия не имел, что ты фотограф. Фотографии замечательные. – Потом, увидев, что она не рада комплименту, я добавил: – Потрясающие.

– Что я вам говорил? Она никогда собой не довольна. Можешь хоть голос сорвать от восторга, она все равно не обрадуется похвале. Крупное агентство сделало ей чудесное предложение…

– …которое она не примет, – отрезала Миранда. – Мы это не обсуждаем, па.

– Почему? – спросил он.

– Потому что Миранда любит Флоренцию, – сказала она.

– Мы оба знаем, что причина ее отказа нисколько не связана с Флоренцией, – заметил отец, поддерживая шутливый тон, но при этом многозначительно глядя сначала на дочь, а потом на меня. – Она связана с ее отцом.

– Ты такой упрямец, па. Упрямец, убежденный, что он – центр Вселенной и что без его благословления все звездочки в небе погаснут и обратятся в пепел.

– Ну, этому упрямцу нужно еще немного вина, прежде чем он обратится в пепел. Кстати, не забывай, Мира, что в завещании я попросил именно об этом.

– Разбежался, – сказала она, отодвигая открытую бутылку, чтобы отец до нее не дотянулся.

– Чего она не понимает – думаю, в силу возраста, – так это того, что после определенного момента диета и умеренность в еде…

– …или питье…

– …совершенно бесполезны и скорее могут навредить, чем принести пользу. Я думаю, людям нашего возраста должно быть позволено дожить жизнь так, как нам угодно. Лишать нас того, чего мы хотим на пороге смерти, кажется бессмысленным, а может, и вовсе вредным, вы не согласны?

– Мне кажется, всегда нужно делать то, что хочешь, – сказал я, сожалея, что волей-неволей оказался в лагере ее отца.

– Говорит человек, который точно знает, чего хочет, – последовала ироническая атака от дочери, не забывшей нашего разговора в поезде.

– Откуда тебе знать, знаю я, чего хочу или нет? – парировал я.

Она не ответила. Она просто смотрела на меня, не опуская глаз. Она не собиралась играть со мной в кошки-мышки.

– Потому что я такая же, – в конце концов сказала она.

Она видела меня насквозь. И знала, что я об этом знаю. Правда, она, возможно, не догадывалась, что мне нравится наш игривый спарринг и ее неготовность спустить мне хоть что-нибудь с рук. Я почувствовал себя необычайно важным, как будто мы сто лет друг друга знали, и ершистость Миранды никоим образом не уменьшала нашего взаимного уважения. Мне хотелось приласкать ее, обхватить руками.