Неправильное воспитание Кэмерон Пост

Видимо, даже в таких потемках она могла разглядеть, как пылают мои щеки, но ей даже этого было не нужно. Она просто знала. Ирен всегда все знала.

* * *

В Майлс-сити решили, что лучше места, чем озеро Сканлан, для городского бассейна не найдешь. Вообще-то это было не озеро, а здоровенный пруд. В воду уходили деревянные мостки, дистанция между которыми, как и предписывают правила федерации плавания, составляет пятьдесят ярдов. Половину берега покрывал довольно крупный коричневый песок. Им же было засыпано и дно, во всяком случае, какой-то его участок, так что наши ноги не утопали по щиколотку в иле. Каждый год в мае муниципальный совет распоряжался открыть трубу, и воды реки Йеллоустоун наполняли обмелевший к тому времени пруд. Все, что только могло пройти сквозь решетку водосбросной трубы, оказывалось в бассейне: крошечные сомики, змеи, малюсенькие улитки, которые питаются утиным пометом (от них еще бывает красная сыпь по всему телу – ее так и называют «водяная чесотка»; у меня все ноги сзади идут пятнами, и кожа от нее так и горит, особенно под коленками).

Ирен наблюдала за мной с берега. Не успели мы уйти с парковки, как появился Тед, наш тренер, и стало не до баловства. По-моему, мы обе даже были этому рады. Пока мы разминались, я держалась поближе к мосткам, чтобы не выпускать Ирен из виду. Она не пловчиха. Какое там. Вряд ли она сможет проплыть хоть несколько метров, к тому же вечно забывает пройти контрольный тест в лягушатнике перед тем, как прыгать с вышки, расположенной в дальней правой части бассейна. Пока я училась плавать, Ирен чинила заборы, перегоняла скот, ставила клейма животным, помогала всей округе. Между нами царил дух соперничества, и победить вчистую удавалось редко, поэтому я изо всех сил цеплялась за свое звание первоклассной пловчихи, вечно выпендривалась перед ней, когда мы вместе оказывались на озере Сканлан, вновь и вновь доказывала свое превосходство, то проходя дистанцию баттерфляем, то прыгая в воду с вышки.

Но на этот раз все было иначе. Я не сводила глаз с Ирен, и от того, что я видела ее лицо, прикрытое козырьком белой бейсболки, и руки, что-то лепившие из влажного песка, на душе у меня становилось очень спокойно. Пару раз она тоже бросала на меня взгляд и махала мне, а я махала в ответ, и этот обмен тайными знаками волновал меня.

Тренер Тед застукал нас. Он сердито прохаживался по берегу, жуя на ходу бутерброд с ливерной колбасой и луком. Дойдя до лягушатника, тренер огибал вышку спасателей и шел обратно, чтобы крепко шлепнуть по заду желтым поплавком тех из нас, кто слишком мешкал на стартовых тумбах после его свистка. Он вернулся домой из университета штата Монтана на летние каникулы. Он был очень смуглый и весь покрыт маслом для загара. Пахло от него луком и ванилью. Спасатели на озере Сканлан вечно поливались ванильной эссенцией, чтобы их не кусала мошкара.

Большинство девчонок из моей команды были без ума от Теда. А я хотела быть как он: попивать холодное пиво после соревнований, забираться на наблюдательную вышку, не пользуясь лесенкой, ездить на джипе с открытым верхом, быть щербатым предводителем всех местных спасателей.

– Привела подружку на тренировку и сразу всё из головы вон? – спросил меня тренер Тед, поглядывая на секундомер. Мы только что проплыли сто ярдов свободным стилем, и ему не понравилось мое время. – Не знаю уж, что ты там делала у бортика, но это точно был не разворот с толчком. Оттолкнись как следует, чтобы ноги оказались над головой. И запомни: я хочу, что ты брала вдох на третьем выходе из воды. На третьем, ясно?

Я занималась с семи лет, но только прошлым летом у меня стало получаться по-настоящему. Я наконец-то поняла, как правильно делать выдох под водой, нашла нужное положение головы и перестала шлепать ладонями по воде при каждом гребке. Тед говорил, что я почувствовала свой ритм. На всех соревнованиях в штате я обязательно что-то выигрывала, и теперь Тед возлагал на меня некоторые надежды. Надо сказать, положение было не ахти: опасное это было дело – не оправдывать ожиданий нашего тренера. После тренировки он проводил меня к берегу, обнял за холодные от озерной воды плечи, и рука его показалась мне особенно горячей и тяжелой. Голой кожей я чувствовала волосы у него под мышкой, густые и мерзкие, как шерсть животного. После мы с Ирен не могли говорить об этом без смеха.

– Никаких подружек завтра, ладно? – Он повысил голос, так чтобы Ирен расслышала его слова. – Оставь два часа в день только для плавания.

– Ладно, – смущенно пообещала я. Мне было неловко, что меня отчитывают на глазах у Ирен, пусть и не всерьез.

Он улыбнулся своей фирменной улыбочкой, чуть заметной и хитрой, как у мультяшной лисы с коробки сухих завтраков, и слегка потрепал меня по спине своей тяжелой рукой.

– Ладно – что?

– Завтра только плавание, – ответила я.

– Умница. – Он на секунду сжал мои плечи, как всегда делают тренеры, и ленивой уверенной походкой зашагал в сторону раздевалок.

Обещание несколько завтрашних часов не думать ни о чем, кроме плавания – всех этих переворотов, взмахов и погружений, – далось мне удивительно легко.

* * *

Бабушка включила дневной повтор «Она написала убийство» и, по обыкновению, задремала, а мы с Ирен уже видели эту серию, поэтому тихонько вышли, оставив ее отдыхать в кресле. Во сне она чуть слышно посвистывала, этакая хлопушка-свистушка при последнем издыхании.

Мы залезли на тополь, а с него перебрались на крышу гаража, у которого он рос. Родители постоянно твердили мне, чтобы я не смела этого делать. Там все было залито расплавленным битумом. Не успели мы и шагу ступить, как наши шлепанцы тут же погрузились в вязкую жижу. Подошва Ирен прилипла намертво, и она, не удержавшись, рухнула, обжигая выставленные вперед ладони.

Когда мы спустились на землю, шлепанцы у нас были все в битуме. Мы поболтались по двору, прошли между домами, остановились поглазеть на осиное гнездо, потом несколько раз спрыгнули с верхней ступеньки крыльца на землю. Попили воды из шланга. Мы делали что угодно, лишь бы не заговаривать о том, что случилось вчера на сеновале, о том, что мы обе хотели повторить. Я ждала, не сделает ли Ирен первый шаг. Не сомневаюсь, она ждала от меня того же. Мы обе отлично играли в эту игру. И могли продержаться очень долго.

– Расскажи мне ту историю про твою маму на озере Квейк, – попросила Ирен, плюхаясь в шезлонг. Она перекинула свои длинные ноги через подлокотник, так что тяжелые и липкие от смолы тапки едва держались на кончиках пальцев.

Я устроилась прямо напротив нее и попыталась усесться по-турецки, только вот солнце так раскалило плиты патио, что ноги у меня просто пылали. Пришлось сменить позу: подтянуть коленки к груди и обвить их руками. Чтобы разглядеть Ирен, мне приходилось щуриться, но даже тогда все, что я видела, – это какой-то смутный темный абрис и огромный белый шар, в который превратилось солнце, скрытое ее головой.

– Маме суждено было погибнуть в 1959 году во время землетрясения, – начала я, прижимая ладонь к плитке и тем самым перекрывая путь черному муравью, который что-то куда-то тащил.

– Нет, не так же начинается. – Ирен позволила шлепанцу соскользнуть с ноги. Потом сбросила и второй, чем напугала муравья, решившего, что лучше ему с нами не связываться.

– Ну вот сама и рассказывай. – Я попробовала загнать муравья себе на палец, но он замер. Окаменел. А потом все-таки отправился в обход.

– Ну давай, – сказала Ирен, – не будь такой задницей. Давай так, как всегда.

– Был август. Мама с бабушкой, дедушкой Уинтоном и тетей Рут пошли в поход. – Я нарочно говорила без всякого выражения, да еще и слова тянула, как мистер Обен, учитель, которого презирали чуть ли не все пятиклашки.

– Ой, нет. Знала бы, что такой отстой выйдет, не просила бы. – Ирен вытянула ногу и попыталась кончиком большого пальца подцепить упавший шлепанец.

Я оттолкнула оба шлепанца туда, где ей их было не достать.

– Ладно, детка, ладно. Слушай же. Однажды они пошли в поход к Йеллоустоуну. Собирались встать лагерем у Рок-Крика. В тот день они уже начали устраиваться.

– В какой день? – спросила Ирен.

– В какой-то августовский день, – отозвалась я. – Я должна бы помнить, но что-то забыла. Бабушка Уинтон занималась обедом, мама с тетей Рут ей помогали, а дедушка собирался на рыбалку.

– Расскажи про удочку, – потребовала Ирен.

– Я и собираюсь, если ты перестанешь меня перебивать, – огрызнулась я. – Мама всегда говорит, что, если бы дедушка успел закинуть свою удочку, они бы остались там. Им бы не удалось заставить его и стронуться с места. Коснись она воды – и все.

– Ой. У меня до сих пор мурашки по телу всякий раз, как начинается эта часть. – В доказательство она протянула мне руку, но, как только я дотронулась, между нами словно искра пробежала, и я тут же отстранилась. То, о чем мы обе знали, напоминало о себе.

– Ага. Но так уж получилось, что дедушка еще не ушел рыбачить, и тут приехали их знакомые из Биллингса. Мама очень дружила с их дочкой, Марго. Они и сейчас дружат. Она крутая. Ну так вот, они решили, что пообедают вместе. Родители Марго убедили дедушку с бабушкой поехать в Вирджиния-Сити, где можно было посмотреть всякие представления в старом театре и заодно переночевать. Они как раз сами оттуда приехали.

– И еще там был этот… салат-бар, – вставила Ирен.

– Шведский стол. Да, мама любит повторять, что дедушка согласился только потому, что услышал про шведский стол. Про всякие пироги, фрикадельки и десерты. Дедушка Уинтон – сладкоежка на всю голову, так папа говорит.

– А в той семье, с которой они обедали, там же кто-то погиб? – Ирен чуть понизила голос.

– Брат этой Марго. Остальные спаслись. – Я чуть заметно поежилась. Мне всегда было не по себе, когда я о нем вспоминала.

– Когда? – Ирен опустила ноги на землю и подалась ко мне.

– Поздно ночью, ближе к полуночи. Стоянку у Рок-Крика затопило, а гора обвалилась и перегородила реку, так что воде из озера Хебген было некуда деваться.

– Так и появилось озеро Квейк, – закончила за меня Ирен.

Я кивнула.

– Те люди так и остались на дне. Они до сих пор там. Со своими машинами, прицепами и другим барахлом.

– Жуть, – сказала Ирен. – Наверное, там теперь водятся привидения. Зачем только твои родители ездят туда каждый год?

– Не знаю. Там вечно кто-то толчется с палатками. – Честно говоря, я понятия не имела, почему они это делали. Но сколько я себя помнила, каждое лето поступали они именно так.

– Сколько было твоей маме? – Ирен наконец-то подцепила свой тапок и встала. Она потянулась, и я разглядела тонкую полоску кожи у нее на животе. Меня обдало жаром. Так всегда бывало в компании Ирен: в самый неожиданный момент я вдруг чувствовала, как внутри меня растет и поднимается к самому горлу огненный шар.

– Двенадцать. Как нам с тобой.

* * *

Мы бродили без всякой цели. Шатались по окрестностям, лишь бы подальше от дома. Был уже почти что конец июня, и на каждом шагу торговали фейерверками. Ребятня запускала их на задних дворах – повсюду за высокими заборами клубился дым и раздавался грохот петард. На улице Типперери я несколько раз наступала на хлопушки, которые кто-то раскидал перед домом, покрашенным желтой краской. Я едва не заорала, когда что-то взорвалось прямо у меня под ногами, но тут на нас налетела ватага мальчишек, которые до того сидели в засаде на дереве. Коленки у них были ободранные, на лицах расплывались широченные дурацкие улыбки.

– Покажите сиськи, – завопил толстяк с пиратской повязкой на одном глазу, – а то не пропустим.

Остальные согласно загоготали. Ирен схватила меня за руку, что в тот момент было совершенно естественно, и мы припустили со всех ног. Так мы промчались два квартала, вопя как сумасшедшие. Мальчишки с криками неслись за нами, но потом отстали: куда этим восьмилеткам с их короткими ножками до нас; к тому же бегать с ружьями, пускай и игрушечными, не так-то легко. Даже в такую жару лететь вперед, держась за руки, когда за тобой гонится свора малолетних чудовищ в одних шортах, было хорошо.

Когда мы оказались на парковке перед магазинчиком «У Кипа», мы взмокли и едва дышали. Цемент на площадке совсем потрескался. Какое-то время мы развлекались тем, что балансировали на верхушках бетонных полусфер, стараясь не свалиться с них, но тут Ирен сказала:

– Хочу клубничную жвачку.

– Давай купим, – предложила я, перепрыгивая с одной полусферы на другую. – Папа оставил мне десятку перед отъездом и велел не говорить маме.

– Всего-то пачка жвачки. Ты что, не можешь просто пойти и взять? – спросила Ирен.

Не знаю, сколько раз я воровала в магазинчике «У Кипа» прежде, но никогда раньше мне не случалось делать этого без подготовки. Иногда Ирен подначивала меня, задавая сложные задачки: стащить лакричные конфеты, которые отличались не только порядочным размером, но и на редкость неудобной для воровства оберткой – шуршала она так, что и мертвого бы из могилы подняла. Иногда я добывала для нее чипсы «Принглс» в неуклюжей круглой картонке, которую невозможно нигде хорошенько припрятать, слишком уж много места она занимает. Я никогда не ходила на дело с рюкзаком. Слишком очевидно. Только представьте: девчонка с большой сумкой застыла у полок с конфетами. Дураков нет. Я прятала добычу под одеждой, обычно засовывала в трусы. С начала каникул я еще ничего не украла, а в тот последний раз на мне были мешковатая толстовка и джинсы. Не то что сейчас. Ирен никогда не заходила в магазин вместе со мной. Ни единого раза.

– Ладно, но все равно нужно что-то купить, – заметила я. – Нельзя просто войти, поглазеть на товар и выйти. К тому же жвачка почти ничего не стоит.

Сама я для отвода глаз обычно покупала жевательный мармелад или банку колы.

– Тогда давай вместе. – Ирен попыталась обойти меня, наши щиколотки зацепились одна за другую, и я застыла, иначе мы обе не устояли бы на ногах.

– Есть же деньги, – возразила я. – Хватит нам обеим.

– Тогда купи бутылку рутбира. – Ей наконец-то удалось меня обогнуть.

– Да хоть десять. – Она совсем сбила меня с толку.

– Вчера нам и одной хватило, – сказала она.

И тут я все поняла. Словно бенгальский огонь вдруг с треском вспыхнул у меня перед самым носом: все дело в нас, в том, что мы сделали. Я не знала, что ответить. Ирен как ни в чем не бывало рассматривала голые пальцы на ногах.

– Тогда надо поторапливаться, – скомандовала я. – Бабуля даже не знает, что нас нет дома.

* * *

После обжигающего жара парковки в магазине было почти что холодно. За прилавком стояла Энджи – густая темная челка, длиннющие ногти – и раскладывала сигареты.

– Мороженого? – спросила она, одну за другой убирая пачки «Пэлл-Мэлл» на полку.

– Нет, – хором ответили мы.

– Двойняшки, что ли? – Она хмыкнула и что-то отметила в учетной книге.

Мы обе были в шортах и шлепанцах, только на Ирен футболка, а на мне – майка. Не много спрячешь под такой одеждой. Пока Ирен делала вид, что ее очень заинтересовала «Айдахская картошка» (шоколадный батончик с начинкой из суфле, обсыпанный кокосовой стружкой), я одним движением схватила две пачки клубничной жвачки и засунула под резинку шорт. Вощеная обертка холодила кожу.

Ирен вернула на место батончик и посмотрела на меня.

– Захвати бутылку рутбира, Кэм. – Голос был громкий и спокойный.

– Хорошо. – Я закатила глаза, а сама одними губами прокричала: «Ну же! Давай!» – а потом пошла к холодильнику у задней стены.

Я видела отражение Энджи в одном из выпуклых зеркал, которые висели в дальних углах магазина. Она продолжала сортировать и раскладывать сигареты, не обращая на нас ни малейшего внимания. Я как раз протянула руку к бутылке рутбира, как дверь с шумом отворилась и внутрь вошел один парень, знакомый моих родителей. Он был в костюме с галстуком, может, уже собрался домой с работы, хотя было еще рановато.

Он поздоровался с Энджи и пошел прямо ко мне, туда, где стояла здоровенная витрина с холодным пивом. Я хотела прошмыгнуть к полке с чипсами.

– Да это же Кэмерон Пост, – сказал он. – Ну что, этим летом ты хорошо себя ведешь?

– Стараюсь, – ответила я. Я чувствовала, как одна пачка жвачки скользнула чуть глубже под резинку. Если так и дальше пойдет, она вывалится у меня из штанов прямо на ботинки этому мужику. Я хотела одного: смыться поскорее, но он все говорил и говорил, теперь уже наполовину скрытый от меня стеклянной дверцей холодильника, так что перед мной высилась только его спина.

– Родители, видно, на озеро Квейк подались? – спросил он, вытаскивая упаковку из шести бутылок, которые позвякивали, ударяясь одна о другую.

Пиджак сзади у него совершенно измялся в тех местах, где соприкасался со спинкой кресла, в котором он целый день сидел.

– Да, вчера уехали, – начала было я, и тут подошла Ирен. На лице у нее сияла широченная улыбка.

– Готово. – Она хоть и сказала это сквозь зубы, но вышло все равно довольно громко. Так громко, что он вполне мог расслышать, если бы только захотел. Я свирепо на нее посмотрела.

– А тебя с собой не взяли? Походы не для таких модниц, а? – Он обернулся, прихватил пакет начос и подмигнул мне.

– Ну да, наверное. – Я выдавила из себя ухмылку, мечтая, чтобы он поскорее замолчал и свалил.

– Ну что ж, когда встречу твою маму, скажу, что ты не пьешь ничего крепче шипучки. – Он потряс в воздухе своими бутылками, заулыбался во весь рот и направился к выходу. Мы последовали за ним, но время от времени замирали у полок, как будто не могли решить, не надо ли нам чего. Конечно же, ничего покупать мы не собирались.

Парень как раз засовывал сдачу в карман, когда мы подошли к кассе.

– Это вам на двоих? – Он указал подбородком на запотевшую бутылку рутбира, которую я сжимала в руке.

Я кивнула.

– Одна на двоих?

– Ну да, – подтвердила я, – каждой по половине.

– Я заплачу, – сказал он Энджи и положил обратно один доллар. – Рутбир в честь летних каникул. Эх, они и сами не знают, какое это счастье.

– Это точно, – буркнула Энджи, хмуро поглядывая на нас. Ирен почти не было видно из-за моей спины.

Он пошел к выходу, насвистывая «Brown Eyed Girl» Вана Моррисона под аккомпанемент побрякивавших бутылок.

– Спасибо! – закричали мы вслед, но, видимо, было уже слишком поздно. Он нас не слышал.

За магазином мы принялись запихивать пластинки жвачки в рот и жевали, жевали, пока эта жесткая, пропитанная сахаром субстанция, от которой болели десны, не стала податливой массой, пригодной для надувания пузырей. Было приятно вновь оказаться на солнце, к тому же у нас до сих пор поджилки тряслись.

– Поверить не могу, что он взял и купил нам шипучку. – Ирен тщательно разминала языком жвачку, надеясь надуть пузырь, но слишком поторопилась, и вышло так себе. – Мы вообще ни за что не заплатили.

– Потому что такое уж наше счастье, – сказала я низким мужским голосом.

Всю дорогу домой мы только и делали, что передразнивали его, хохотали и выдували пузыри. Мы и сами знали, что он прав. Мы и правда были счастливы.