Подари мне семью

– Спасибо тебе большое за все. До завтра.

– Мам, ты же говорила, что гостя обязательно накормить. Ты же не отпустишь дядю Никиту голодным?

Вздрагиваю. Мои планы снова рассыпаются, как карточный домик. Митя трогает меня за манжету блузки здоровой рукой и поворачивается к Лебедеву, приближая мою капитуляцию.

– Дядь Никит, вы же хотите есть?

– Очень хочу, Мить. С утра во рту ничего, кроме маковой росинки не держал.

– Вот видишь, мам.

Победоносно улыбается медвежонок. Краешком губ ухмыляется Никита и осторожно ставит на пол пакеты, чтобы расшнуровать классические ботинки насыщенного коричневого цвета. Я же принимаю неизбежное поражение и опускаюсь на корточки перед сыном, чтобы в десятый раз за короткий час поинтересоваться.

– Как ты себя чувствуешь, родной? Голова не кружится? Не тошнит?

– Все в порядке, ма. Правда.

– Отлично. Но ты полежи у себя в спальне, пока я буду готовить ужин, хорошо? И никакого телефона, пожалуйста.

– Я прослежу. Не волнуйся.

Вмешиваясь в наш диалог, Никита оглушает меня железобетонным обещанием и выдергивает из пальцев воображаемые поводья контроля. Относит продукты на кухню и решительно направляется в Митину комнату – как будто он полноправный хозяин в этой квартире. А я так, забредший на огонек визитер.

Глава 14

Никита

– Ну, что, герой. Сильно болит?

Перемещаю стул и сажусь рядом с Митиной кроватью. Внимательно изучаю черты его лица, разрез глаз, скулы. Смутные догадки ворочаются где-то на дне подсознания и никак не хотят формироваться в стройную мысль.

– Совсем не болит.

Хорохорится парнишка и осторожно поправляет повязку на плече.

Общительный. Открытый. С каждой минутой он нравится мне все больше и больше.

– Дядь Никит, а можно вас кое о чем попросить?

Промешкавшись пару секунд, произносит Митя и взволнованно закусывает губу. Прямо как Кира, когда в чем-то сомневается.

– Помогу, чем смогу.

– А вы можете поговорить с мамой, чтобы она не запрещала мне тренироваться?

Переживает. По маленькой складочке на лбу вижу. Даже приподнимается в постели, боясь получить отрицательный ответ.

– Думаешь, она может забрать тебя из хоккейной школы?

– Не знаю.

Морщит ровный прямой нос и замолкает. Я же вспоминаю, как неоднократно спорил с родителями. Отстаивал свое право гонять шайбу и наотрез отказывался оставлять лед, как бы он ни мешал успешной учебе.

– Я постараюсь ее убедить.

Обещаю твердо и получаю наполненное искреннего детского восторга «спасибо». Странно, но испытываю мистическое единение с Кириным сыном, хоть знаю его жалкие несколько часов.

– А вы ведь тоже играете в хоккей? Расскажите!

– С самой школы играю. В универе был капитаном. Столько трофеев собрали. Нашу команду даже ректор поздравлял.

С удовольствием повествую о собственном спортивном прошлом и не замечаю, как торопливо течет время. Где-то в офисе наверняка кипит работа, Жанна бегает, выполняя мои поручения, а я с головой погружаюсь в уютную атмосферу, царящую в небольшой простой квартире.

Описываю десяток смешных случаев, приключившихся со мной и студенческими товарищами. Смеюсь вместе с Митей и затихаю, когда он начинает сладко сопеть.

Сегодняшние события наверняка сильно его утомили. Пусть отдыхает.

Какое то время еще смотрю на спящего мальчишку, после чего поднимаюсь на ноги и покидаю спальню, неслышно притворяя за собой дверь. Прокручиваю версии, вертящиеся в мозгу, пока иду в сторону кухни.

Медвежонку, как называет его Ильина, семь лет. И он вполне может оказаться моим сыном, если Кира забеременела, когда я бросил ее ради Дарьи. А может, она сразу сошлась с кем-то назло? Чтобы заглушить боль и стереть горечь, оставшуюся после нашего романа?

Хмурюсь, застывая на пороге. Вводных не достает. Извилины скрипят и плавятся от противоречивых предположений.

– Никит, как Митя?

Кира будто спиной чувствует мое приближение. Разворачивается, отклеиваясь от плиты. Подается вперед. В глазах у нее сквозит легко читаемая тревога.

Красивая. С длинными волосами, собранными в тугой пучок. С трепыхающейся на шее жилкой. С фартуком, повязанным поверх блузки.

– Все хорошо. Уснул. Я не стал его будить.

– Спасибо. Пусть отдыхает.

Длинно выдыхает она, избавляясь от придавившего плечи груза, и возвращается к ужину. Заглядывает в печку, где на противне румянятся куриные крылья, тянет воздух ноздрями и зачем-то извиняется.

– Прости. Не готово еще. Надо десять минут подождать. Сделать тебе пока бутерброд?

– Не нужно. Не суетись.

Качаю головой и направляюсь к столу, где расставлены веселые оранжевые тарелки и чашки для чая. В плетеной корзине лежит нарезанный аккуратными треугольниками хлеб. В пиале накрошен мой любимый салат из помидоров и огурцов со сметаной.

Уютно в этой маленькой кухне. И светло. Только свет источает совсем не внутреннее убранство помещения, а его радушная хозяйка, замирающая от звука моего голоса.

– Кира, а ты была замужем?

На этой фразе пространство между нами загустевает. Засахаривается, как липовый мед на четвертый месяц. Мне кажется, я даже могу пощупать тишину, которая разверзается и заполняет собой сантиметры.

– Не была, – преодолев ступор, отвечает Кира и добавляет совсем уж несвойственное ей: – по-моему, институт брака слегка переоценен.

– А Митя?

– А что Митя? Никит, ты как маленький. Необязательно иметь штамп в паспорте, чтобы родить ребенка. Я свободная женщина.

Выделяет последние слова стальным тоном. Пытается нацепить циничную маску. Только я отчетливо вижу – трогает ее эта тема. По высоко вздымающейся груди. По румянцу, прилипающему к щекам, вижу.

– И все-таки мальчику нужен отец, – выдаю приклеившийся к подкорке постулат и тут же получаю острый красноречивый взгляд, от которого начинает сосать под ложечкой.

– Мальчику нужна семья, которая его любит. Без скандалов, битья посуды, измен. Мальчику нужна спокойная мать, не страдающая от нервных срывов и ежедневных истерик. Мальчику нужны родные люди, которые направят, поддержат и объяснят в случае чего. У Мити все это есть, – гулко выдохнув, отрезает Кира и возвращается к духовке. Проверяет мясо на готовность.

Я же испытываю неловкость. Снова лезу в чужую жизнь в обуви.

Кире, кстати, нужно отдать должное. Как бы сильного она ни кипела, Ильина не хлопает дверцами настенных шкафчиков, где хранятся приправы и много чего еще. Да, и противень вытаскивает предельно осторожно – чтобы не создавать лишнего шума.

Критично осматривает подрумянившиеся крылышки и, удовлетворившись результатом, перекладывает их вместе с дольками картофеля в глубокую тарелку. Ставит ее передо мной и огибает стол, чтобы сесть напротив.

Намеренно увеличивает расстояние, что ли?

– Ты не подумай. Я не осуждаю, что ты воспитываешь сына одна, – пытаюсь исправить допущенную оплошность, но делаю только хуже.

Кира на пару секунд замирает с вилкой в воздухе, вспыхивает в очередной раз за вечер и изумленно выгибает бровь, словно я сказал какую-то нелепицу.

– Никит, а с чего ты решил, что мне важно твое мнение?

– Будь иначе, ты бы не реагировала так остро.

Оставляю последнее слово за собой. Знаю, что прав, и вместе с тем хочу отвесить себе подзатыльник. Возраст близится к двадцати восьми, а я продолжаю вести себя, как мальчишка.

Спорю с симпатичной девчонкой до хрипоты в голосе. Доказываю ей свою правоту. И не прикусываю вовремя язык.

– Все очень вкусно. Спасибо.

И с порцией, и с добавкой расправляюсь в рекордно короткие сроки. Хлебом вымазываю остатки салата. Облизываю губы. И с радостью замечаю, как улыбка озаряет лицо Киры.

С озорной ямочкой на щеке, с лучащимися глазами она совсем другой становится. Мягкой, нежной, ранимой. Такой, какую хочется сжать в объятьях и не выпускать целую вечность. Любоваться с ней закатным небом, смотреть на звезды и забывать обо всем.

О том, что нужно купить лекарство в больницу отцу. О том, что нужно привезти сестре сменную одежду. О том, что завтра с утра-пораньше нужно встречаться с немцами и продавливать наш проект договора. О том, что нужно как можно скорее пересечься с семейным адвокатом и обсудить все детали развода.

– Рада, что тебе понравилось.

Откликается Кира и встает из-за стола. Ловко сгружает посуду в посудомоечную машину. Убирает хлеб в хлебницу. Застывает в центре комнаты, врезаясь мне в грудь, и сдавленно ойкает.

– Я просто хотел помочь.

Кивком указываю на полупустую миску с картофелем и курицей в моих руках. Сглатываю.

Пальцы Киры накрывают мои. Подрагивают. Это она хваталась за меня, чтобы не упасть, и теперь не может их разомкнуть.

Смотрит расфокусировано. А у меня от этого невинного контакта башню сшибает. Дурь по венам летит. Толкает вперед – к припухлым алым губам, которые хочется смять.

В последнюю секунду отстраняюсь. Или это Кира отстраняется? Выцарапывает пиалу из моих ладоней, отдаляется. Перекладывает еду в небольшой контейнер, защелкивает крышку, выразительно прокашливается.

– Еще раз спасибо, что съездил со мной в больницу.

– Гонишь, понимаю. Не дурак.

– Хочу проверить, как там Митя.

Не обманываюсь. Читаю между строк подлинный смысл сказанного и напоследок ощупываю Ильину долгим пронзительным взглядом. Сличаю ее с сыном, свои черты подставляю, крепну в проклевывающемся буйным ростком подозрении.

Но точки над i пока расставлять не решаюсь. Мне нужно остыть. Разложить все по полочкам. Переварить. Не то разнесу все на атомы и здесь, в этой уютной квартирке. И у себя, в набившем оскомину пентхаусе.

Да и Кире нужно заняться сыном. Нашим с ней сыном…

– Завтра в офисе можешь не появляться. Будешь работать дистанционно.

Высекаю прохладно, а у самого под кожей течет кипящая лава. Снова поступаюсь убеждениями. Любую другую погнал бы на важные переговоры, что бы ни происходило у той в жизни, а Ильину не могу. Хапаю порцию раскаленного кислорода, от которого распирает грудную клетку, и получаю лихорадочное.

– Хорошо! Я не подведу.

Киваю. Обозначаю, что у меня нет и тени сомнений. Обуваюсь. Выскальзываю за дверь гостеприимного жилища. Что-то важное там, внутри оставляю. По крайней мере, сердце бешено тарахтит и совершает немыслимые кульбиты, норовя выпрыгнуть наружу и замереть на аккуратном чистом коврике с надписью «добро пожаловать».

Но я ему не позволяю. Заталкиваю в клетку и запираю на замок, пока покидаю жилой комплекс. Но полностью взять все процессы под контроль не получается.

Так что я веду автомобиль в какой-то прострации. Пару раз даже заруливаю в парковочный карман, чтобы перевести дыхание и вернуть резкость вдруг севшему зрению. А, приехав в родительский дом, надолго запираюсь в ванной, подставляя закаменевшую шею под ледяные струи.

Остужаю воспаленный мозг – а на деле просто растягиваю минуты уединения. Стараюсь не думать об упущенных возможностях, но безысходность все равно нагребает. Семь лет Митя рос без отца. Семь лет я жил без сына.

Гнался за призрачными иллюзиями. Вертелся, как белка в колесе. Мчался куда-то и не догадывался, что безнадежно опоздал.

– Сынок, у тебя все в порядке? Выглядишь неважно.

– Все хорошо. Просто немного устал. Не волнуйся, ма.

Обнимаю самого дорогого человека на свете, целую в щеку повисшую у меня на шее племянницу и, пользуясь случаем, сворачиваю неудобную тему.

– Мариш, раскрашивать Поппикси будем?

– Конечно!

Оставив маму смотреть «Унесенные ветром», я весь вечер сижу рядом с Ришей, пока она выводит плавные линии фломастерами. Обещаю свозить ее на днях в дельфинарий и по укоренившейся привычке заботливо подтыкаю одеяло, когда она укладывается спать.

И, если кроха быстро проваливается в царство Морфея, то я никак не могу выключиться. Долго пялюсь в потолок и катаю осевшую полынную горечь на языке.

Поэтому толком не успеваю восполнить резерв к утру и в офис приезжаю расшатанным. На автомате выполняю какие-то действия. Заливаю в себя две чашки отвратительного черного кофе – из смолы его, что ли, Жанна варила? Скептически кошусь на криво порезанные бутерброды и вежливо от них отказываюсь, не желая проверять, похожа ли ветчина на наждачку.

– Жанн, там Кира прислала бумаги на почту. Распечатай.

– А где она сама?