Роялистская заговорщица

– И заставить старого шуана уважать знамя.

Виконт обернулся:

– Это что за поздравления? Уж не думаете ли вы, господа союзники, что я вашего поля?

Девушка вмешалась:

– Дайте мне, пожалуйста, руку, проведите меня до двора. Мне так страшно.

Голос был такой нежный, просьба была в такой милой форме, что виконт, забывая свое новое неудовольствие, поспешил ее исполнить.

Окружавшие его люди не расслышали его ответа, но, видя в поступке молодого человека любезность в отношении девушки, которую он спас от опасности, новое доказательство его гражданской добродетели, снова приветствовали его криком:

– Да здравствует нация!

– Чего они от меня хотят? – проговорил Лорис.

– Эти люди, – произнесла она с усмешкой, – вас благодарят, что, в сущности, я должна была бы сделать сама.

– Мне достаточно одного вашего слова: это даже больше, чем нужно.

– Благодарю вас за себя лично, – прибавила она тихо. – Они вас благодарят за то, что вы со шпагой в руке защищали цвета Франции.

Виконт точно подпрыгнул:

– Извините меня, но я должен развеять недоразумение.

– Что вы хотите этим сказать?

– Неужели вы думаете, что васильки и маки могли меня разозлить до такой степени?

– Отчего же нет?

– Не хочу вас обманывать… Я хотел проучить нахала, который осмелился оскорбить молодую, прелестную девушку… Что касается трехцветного букета, скажу вам откровенно, я никогда не защищал его и никогда не буду его защищать…

Она вздрогнула, и выражение грусти разлилось на ее лице.

– Знамя Франции трехцветное, – тихо заметила она.

– Я плохо вижу, – ответил виконт, приподнимая шляпу. – Мне оно казалось всегда белым…

Они дошли до выхода во двор, оба были в большом смущении: она от того, что не могла быть ему теперь вполне благодарной, а он был недоволен собой за свою откровенность.

– Месье, – начала она, преодолевая свое смущение, – я знаю ваше имя, но вы не знаете моего… Меня зовут Марсель… Марсель Картам… я патриотка не в угоду детской фантазии, но по убеждению, по долгу… Я не желала бы иметь вас врагом…

– Врагом? – повторил виконт, улыбаясь. – Довольно, если вы скажете, противником… и то не вашим, так как уверен, что ваши убеждения не доведут вас ни до какого поля битвы…

Она гордо взглянула на него.

– Месье де Лорис, – проговорила она, – как видите, я помню имя друга, хотя бы друга на минуту, не смейтесь над моими убеждениями, вы сами никому не позволили бы смеяться над вашими… Я была бы счастлива… О, весьма счастлива, если б вы относились к нашим интересам с тем же сочувствием, с каким вы отнеслись ко мне… Вы говорите о поле битвы, мы можем встретиться на нем, когда дело коснется защиты страны. Женщины не носят оружия, но везде, где честные люди жертвуют собой, для них есть место… и вот тогда мы можем с вами встретиться. Я убеждена, что мы не очутимся с вами во враждебных лагерях, так как у нас с вами одно отечество.

Марсель проговорила все это серьезным, убежденным тоном, просто, без всякой рисовки. Виконт, более тронутый, чем бы того желал, попробовал отделаться шуткой.

– Во всяком случае, – заметил он весело, – дадим слово щадить друг друга…

– Я иду дальше, – продолжала она. – Я обязуюсь, если б появилась в том надобность, сделать то же для вас, что вы сделали для меня – пожертвовать собой… Признаюсь откровенно, я была бы счастлива, если бы вы были в рядах наших…

– У меня тоже есть свои убеждения, есть долг и честь, – заметил серьезно молодой человек.

Он держал в своей руке руку Марсель.

– И клянусь вам, что я люблю мое отечество так же страстно, как и вы.

– Ну, слава Богу… Прощайте же, месье Лорис… Быть может, до свидания.

В эту минуту под звуки рожка во двор въехал дилижанс.

– Это дилижанс из Оксера! – воскликнула Марсель.

– Вы ждете кого-нибудь?

– Я жду дедушку… Вот и он…

И, кивнув Лорису, она бросилась навстречу старику, с виду буржуа, который быстро вылезал из дилижанса.

Он обнял свою внучку и приподнял ее в воздухе, чтоб хорошенько поцеловать!

Лорис из вежливости отошел в конец станционной залы.

Он восхищался этой девушкой, которая была одновременно и смела, и скромна, полна отваги и вместе таинственности.

«Марсель!» – повторял он тихо ее имя, которое отдавалось в его сердце.

Старик давал распоряжения комиссионеру, вручая ему свой дорожный мешок.

Он видел его лицо и был невольно поражен мужественной красотой этого лица, его правильными чертами, выражением энергии. Этот семидесятилетний старик не поддавался годам, в нем чувствовалась исключительная натура, предприимчивая, страстная.

– Посмотри-ка, – сказал кто-то сзади, – старый друг Барера… который был членом комитета общественного спасения.

Лорис быстро обернулся:

– Вы говорите об этом старике? Не можете ли вы мне сказать его имя?

– Конечно… Пьер Картам… Робеспьер его очень ценил…

Лорис остановился. Картам разговаривал в эту минуту с каким-то господином, по виду военным, который пожимал Марсель руки. В нем поднялось странное чувство злобы, почти гнева, он кинулся в толпу и исчез.

Как раз в это самое время Марсель, приподнявшись на цыпочки, искала глазами своего рыцаря, очевидно, желая его представить деду, но его уже не было.

II

Злясь на себя, на свое донкихотство, на этого лжекапитана, который так ловко избежал ударов шпаги, на этих федератов, которые были причиной всего, на эту девушку, которая была трижды виновата в том, что она была так прелестна, тем, что она покровительствовала ненавистным революционным цветам, тем, что она была внучкой самого яростного террориста, поставщика гильотины, злясь на все и на всех, виконт Жорж де Лорис проклинал случайность, которая привела его сюда, где он мог встретиться с таким сбродом, которого порядочный человек должен сторониться. Случайность? Была ли это действительно случайность? Пораздумав хорошенько, Лорис вспомнил, что ему дано было поручение, правда, неважное, навести справки о часах прихода и отхода дилижансов из Бретани, и он в этой сумятице забыл о нем.

Эта забывчивость с его стороны была тем более непростительна, что поручение было дано ему милейшей, прелестнейшей маркизой де Люсьен. Что скажет он ей в свое оправдание? Рассказать ей настоящую причину, эту глупую историю, конечно немыслимо.

Вернуться назад? Об этом нечего было и думать, без того было сделано достаточно глупостей… Недостает только еще раз встретиться с этой маленькой якобинкой и ее дедушкой. И что за охота была ему вмешиваться в чужие дела? Какое ему дело, что какой-то негодяй оскорбил девушку? Разве она не сама во всем была виновата? Какая была необходимость этой маленькой кровопийце так смело поднимать символ, который за три месяца, когда король был в Тюильри, считался бы признаком возмущения.

Положим, этот капитан поступил, как настоящий мужик… Как его… Черт возьми… Лавальер… Ламбертьер… Но разве в своем поступке не проявил он идеальной честности? Разве он не поступил, как поступил бы сам виконт, если бы его вызвал какой-нибудь офицер Бонапарта с проклятой кокардой в петличке? Правда, что эта Марсель, – кажется, ее так звали, – была очень отважна, восторженна, но, принадлежи она к партии честных людей, сам Лорис пришел бы от нее в восторг, а кроме того… всякий, кто оскорбляет женщину, достоин наказания… это негодяй, которого бьют, а в случае надобности и убивают…

Таким образом виконт мысленно обсуждал с одинаковой энергией и «за», и «против» случившегося эпизода, при этом он удалялся быстрыми шагами, точно за ним гнались. Он остановился, только дойдя до Пале-Рояль, в этом саду, в котором статистики того времени насчитывали 488 дерев, вокруг которых прогуливалась целая толпа неутомимых castors, demi-castors, castors fins[5], странное прозвище, объяснение которого любопытные найдут в словаре Треву; оно употреблялось для части светского общества. Впрочем, с тех пор как принц Люсьен Бонапарт завладел дворцом и окружил себя цветом бонапартистского воинства, в известные часы сад превращался в казарменный двор: он был полон воинами в мундирах, с длинными усами, с широкими красными лентами, в перчатках. Военные, в громадных киверах, в оригинальных мохнатых шапках, с перьями, с султанами, с петушиными хвостами, группами толпились по аллеям, заполненным разносителями вестей, болтливыми пророками или молчаливыми пессимистами.

Лорис удивлялся сам себе, отчего он не уходит, ходил взад и вперед в этой толпе, злющий, раздраженный, готовый придраться к каждому неприятному взгляду.

Надо сказать правду, виконт Лорис был самым страстным и самым неосмотрительным молодым человеком в королевстве… виноват… в империи.

Ему было двадцать пять лет; он родился в 1790 году, в первые дни эмиграции, рано остался сиротой и очутился в первые годы своей сознательной жизни за границей под опекой дяди, барона Тиссака, человека восторженного, безрассудного, который таскал его по Европе среди того роя шершней, которые кружились над Наполеоном, не смея его ужалить. Быстрые успехи Бонапарта давали каждый день новую пищу их гневу, среди этого главного штаба in partibus[6], который мечтал о непогрешимых планах, несомненных победах и, вписывая свои неудачи, рассчитывал с непреклонной верой на успех завтрашнего дня. В итоге всегда наступит час, когда самому искусному игроку судьба изменяет. Все эти люди находились в ожидании. Оставалось только выжить.

И вот именно в этом-то направлении и действовал барон Тиссак, один из редких эмигрантов, сумевших сберечь значительное состояние. Первая обязанность всякого дворянина, по его мнению, состояла в умении всегда держать себя при дворе, и потому он сумел внушить своему племяннику, что основой всякого образования должны быть верховая езда, танцы и умение кланяться.

С отчаянной ненавистью к якобинству и с глубоким презрением к разбойникам, которые сопровождали Наполеона, Лорис мог рассчитывать на все.

Какое же воспитание получил молодой граф? Во время перемены лошадей, по пути из Англии в Россию, смотря по тому, куда направляла их капризная воля барона Тиссака, ментор Жоржа Лориса наскоро наставлял его. Этот странный ментор, бывший раньше придворным аббатом, вследствие политических переворотов и невзгод попал в воспитатели. Не безупречный, не особенно набожный, довольно вольный, он получил строгое приказание от барона воспитать виконта в духе ненависти к революции и философии. И вот как он принялся за это.

Когда при передвижении являлась возможность, он призывал своего ученика, вынимал из кармана книгу и говорил ему:

«Виконт, будьте готовы внимать ужасам: я вам прочитаю сейчас нечто ужасное, страничку этого разбойника Жан Жака Руссо… Или это нечто чудовищное… отрывок из «Essai sur les mоеurs»[7], этого ужасного Вольтера».

Он только читал, очень внятно, со снисхождением артиста, и во время минутного отдыха приходил к таким выводам:

«Не правда ли, виконт, человек, который проповедует, что мы все равны, достоин виселицы?»

Такие же разговоры были и по поводу революции, и по поводу кампаний империи:

«Разбойники эти солдаты Вальми, Жемаппа, Аустерлица, Ваграма…»

Чтобы придать особое значение своему рассказу о войсках, он кричал во все горло:

«Да здравствует республика!» или: «Да здравствует император!»

Затем он прибавлял степенно:

«Вот как дерутся эти преступники, этот позор человечества».

И вот таким-то образом аббат де Блаш, – так его звали, – исполнял возложенную на него обязанность и фактически весьма добросовестно обогатил лексикон молодого человека всевозможными бранными словами, на какие только могло его вдохновить воображение, чтобы поносить врагов легитимизма. Но в своем рвении он не замечал, что не всегда попадал метко и что в голове молодого человека был полнейший хаос.

Восемнадцати лет, – в то время барон его устроил при шведском дворе, – молодой человек очутился один. Аббат не решился на путешествие в полярную страну, и с этой минуты в голове его воспитанника прояснилось. Лорис превратился в фанатика роялизма.

Пора было. Барон Тиссак не раз с удивлением прислушивался к фразам вроде:

«Удивительно, что этот мерзавец д’Аламбер сказал это так верно…»

«Эти оборванцы при Вальми – действительно народ храбрый…»

Как у всех молодых людей, у Лориса была потребность восторгаться. Говоря по правде, до сих пор партия роялистов не подавала особых поводов для его восторгов, и тем не менее он все-таки хотел служить ей с полным самоотреченьем; влияние аббата сказывалось в нем только словами ненависти, но прочных основ не было в нем никаких. Несколько красивых женщин эмиграции помогли ему найти выход для этих потоков бурлившей в нем страсти без всякого определенного направления. Уроки, которые давались красивыми устами и сопровождались нежными взглядами, определили его направление: он превратился в ярого роялиста, даже сам месье де Блакас казался ему недостаточно страстным. Он самым искренним образом верил в позор, в бесчестие Франции и клялся вернуть ей ее честь.

Раз вступив на этот путь, он зашел на нем дальше всех самых непреклонных. Будь он в другой среде, страстность его натуры заставила бы его двигаться вперед, а не рыться в прошлом: он мечтал о геройском времени феодализма и клялся клятвой Ганнибала против прогресса.

В то время как он шел по саду Пале-Рояль, злясь на толпу и все-таки не уходя из-за истомы, которая обыкновенно является после всякого сильного возбуждения, он почувствовал, что кто-то слегка коснулся его плеча, говоря:

– О чем мечтаете, виконт?

Он быстро обернулся, точно от боли, как ни было слабо это прикосновение, и готов уже был на новую вспышку. Но увидел, что позволивший себе эту фамильярность был не кто иной, как один из адъютантов де Бурмона.

– А! Это вы, милейший Тремовиль, – проговорил он. – Будь это кто другой, я бы не поблагодарил его, что он так внезапно нарушил мои думы…

Тремовиль расхохотался:

– Ба! Мечты влюбленного! Так и подобает в ваши годы. Не выпьем ли мы вместе по стакану «bavaroise»[8] в каком-нибудь уголке, где бы можно было поболтать по душам…

– Как прикажете, господин командир… и раз представляется случай, я буду не прочь задать вам несколько вопросов.

– Прекрасно. Пойдемте!

Молодые люди направились к столу, подле ротонды, в уголок, который упирался в галерею. Им подали то, что они просили.

– Начинайте вы, любезный Лорис, – сказал Тремовиль: – жду ваших обещанных вопросов.

– Я ошибся, сказав о них в множественном числе. В сущности, мой один вопрос заключает в себе все остальные, которые я бы позволил себе вам задать.

– Я жду, готовый к ответу.

– Предупреждаю вас, однако, что мой вопрос щекотливый.

– Тем лучше, люди, как мы с вами, в случае надобности понимают друг друга на полуслове.

– В таком случае, любезнейший командир, где причина того, что, обращаясь к вам, я могу называть вас так, как я вас называл?

– То есть как?

– Я назвал вас – любезнейший… командир.

– Совершенно верно – таково мое положение.

– Вот это-то именно меня и удивляет.

– В таком случае это не только деликатный вопрос, но квинтэссенция самой деликатности.

– А между тем, что проще, – заметил Лорис с оттенком горечи. – Я поражен, что в такое время Тремовиль может носить эполеты…