Польский бунт

* * *

В Мокотове царило оживление: с месячным опозданием в Варшаву добрались парижские газеты. Офицеры поделили их между собой, торопясь узнать новости и сообщить их друг другу, но возбужденный гул голосов вскоре сменился гробовой тишиной.

– Панове… этого не может быть… Робеспьер казнен?!

Газеты разложили в хронологическом порядке, выбирали нужные статьи, читали вслух. Непостижимо… Восьмого термидора II года Республики, то есть 26 июля 1794 года, Робеспьер выступает в Конвенте после долгого перерыва – произносит двухчасовую речь о свободе, тирании и терроре. Его речь встречают аплодисментами – да-да, тут так и написано, – хотя и отклоняют предложение опубликовать ее. Девятого термидора: Робеспьеру не дают выступить в Конвенте и осыпают бранью; против него выдвигают обвинения в деспотизме, и вот уже Максимилиан Робеспьер арестован – вместе с Луи Антуаном де Сен-Жюстом и Жоржем Кутоном, автором закона о Терроре! Брат Огюстен Робеспьер и Филипп Леба присоединились к ним добровольно… Что же произошло за один вечер? Несомненно, тут какой-нибудь заговор…

Далее: ни одна тюрьма арестованных не принимает! Они оказываются в Ратуше, практически на свободе; Парижская коммуна бьет в набат. Депутаты Конвента поспешно голосуют за то, чтобы объявить Робеспьера вне закона: это значит – казнь без суда. В два часа ночи отряд национальных гвардейцев врывается в Ратушу, не встретив сопротивления. Леба кончает с собой, Огюстен Робеспьер выпрыгивает в окно и ломает себе бедро, Максимилиан стреляет себе в рот из пистолета, но лишь разбивает пулей челюсть, Кутона сбрасывают с лестницы, Сен-Жюст сдается сам. Газета, написавшая об этом, перестала выходить – больше ни одного выпуска…

Десятое термидора: заседание Революционного трибунала свелось к речи общественного обвинителя и вынесению приговора. Робеспьера и двадцать одного его соратника отвезли на гильотину и казнили под радостные клики толпы! Той самой толпы, которая восторженно рукоплескала ему с галерки Национального Собрания, являлась на учрежденные им праздники, считала святотатством оскорблять его имя!.. Одиннадцатое, двенадцатое термидора – гильотинированы еще восемьдесят три сторонника «тирана», «нового Катилины»… Как, однако, изменился тон газет! Максимилиан Робеспьер, «Неподкупный», идеалист, отец свободы, защитник бедноты, основатель культов Разума и Высшего существа – теперь диктатор, выставлявший себя «мессией» и с этой целью плативший блаженной пророчице! Плохой патриот, потатчик духовенству, фанатик, деспот посредственного ума, способный лишь извлекать выгоду из обстоятельств, возникших помимо его воли! Он готовил новые чистки, чтобы возвести себя на трон, сочетавшись браком с Марией-Терезой, дочерью казненного короля! Он Тартюф и Сарданапал в одном лице! Он установил Террор с согласия иноземных тиранов, чтобы отвратить прочие народы от революции и внушить им отвращение к ее лозунгам!..

Немцевич с негодованием разорвал газету в клочки, и никто не остановил его. Из глаз у молодых офицеров катились слезы.

Костюшко встал из-за общего стола и поспешно вышел, сделав знак Юлиану, чтобы тот не следовал за ним. Ему хотелось побыть одному.

Сегодня утром он получил суровое письмо от Гуго Коллонтая, который упрекал его в слабоволии и покорности двору. Ну конечно: Коллонтай не получил головы Скаршевского, а королю удалось оправдаться перед Наивысшей народной радой. Тадеуш немедленно ответил, что слагает с себя обязанности Начальника, раз навлек на себя подобные обвинения. Он действовал в порыве гнева и в глубине души знал, что его слова останутся без последствий – кто взвалит на свои плечи обязанности главнокомандующего сейчас, когда Варшава в кольце врагов, если не нашлось желающих сделать это раньше? Однако новость о казни Робеспьера потрясла его до глубины души и всколыхнула мысли, какие раньше не приходили ему в голову.

Власть – это грозное оружие, которое возможно использовать во благо и во зло, и если выпустить его из рук, его тотчас подхватят другие и обратят против тебя. Поэтому у власти должны находиться лишь те, кто ставит интересы Отечества выше личных, не подпуская к кормилу честолюбцев и стяжателей. Но как их вовремя распознать? Волки ведь часто рядятся в овечьи шкуры. Корыстолюбцы неизменно обивают высокие пороги, подстерегая миг, когда можно будет шагнуть за них. И получается, что облеченный властью, вместо того чтобы смотреть вперед и размышлять о вопросах справедливого правления, должен постоянно оглядываться вокруг себя: не роет ли ему кто-нибудь яму? Не расставляет ли капкан? О, как это тяжело и мерзко! Вот почему люди порядочные и честные, не использующие власть к своей выгоде, тяготятся ею и стремятся поскорей избавиться от ее бремени. Как генерал Вашингтон, досточтимый Цинциннат. Он мог бы сделаться диктатором, и многие побуждали его к этому, но он вернул свой патент главнокомандующего Конгрессу, от которого его и получил… А стать президентом шесть лет спустя согласился только после долгих уговоров… Людям порядочным и честным свойственно сомневаться в себе, преувеличивая свою вину за неизбежные ошибки. Будучи искренними и чистосердечными, они не таят своих сомнений, а беспринципные мерзавцы извращают их слова и мысли, не гнушаясь клеветой. И верят – им! Почему так происходит?.. Человек сам слаб, а потому он не прощает слабости другим; он верит только силе.

Quand on veut soutenir ceux que le sort accable,À force d’être juste, on est souvent coupable…[25]

Костюшко остановился, пораженный этой фразой, которая всплыла из глубин его памяти. Учебный класс в коллегии пиаров, урок французского языка, учитель в черной рясе, перетянутой черным поясом, читает из книги в потертом зеленом переплете… Пьер Корнель, «Смерть Помпея». Это было сказано полтора века назад. С тех пор прошли три революции… даже пять, если считать Славную революцию в Англии и провозглашение Конституции в Польше… И ничего не изменилось…

А народ… народ будет славить любого, кто на пьедестале, пока его не свергнут оттуда. Обаяние власти проходит вместе с ней. Было бы величайшей ошибкой полагаться на народную любовь: она подобна ветреной кокетке, которой нравится, когда за ней ухаживают, но всегда готова уйти к другому и не способна на верность в беде. Разум, рассудительность, приверженность убеждениям суть свойства отдельного человека, но не толпы…

Стоит честному человеку поддаться простительной слабости, отступить назад, не желая ввязываться в гнусную борьбу, – и этот шаг может оказаться роковым, причем не только для него одного… «Неподкупный» мог бы поднять мятеж, возглавив тех, кто был готов его защищать, но он не хотел преступать закон… А его враги с легкостью это сделали.

Закон… Если люди не соблюдают Божьих заповедей, что уж говорить о законах человеческих. Законы пишутся победителями, сильными – для слабых. Если у правителей нет сил заставить соблюдать введенный ими закон, он будет попран и заменен другим. Так и произошло с Конституцией 3 мая… Вот только жалкие предатели, не желая покориться закону, но не имея силы ему противостоять, привели в свою Отчизну русских. Пчелы привели к улью медведя в надежде, что тот весь мед оставит им… Но во Франции-то иначе!

Робеспьера погубило то, что его сторонники могли встать за его спиной, но не выйти вперед, заслонив его собой. Не зря генерал Вашингтон окружал себя молодыми, целеустремленными патриотами, не боящимися принимать решения самостоятельно; они могли не соглашаться с ним лично, но продолжали дело его жизни. Для этого нужно уметь разбираться в людях… Это тоже талант… И верить им, что бывает нелегко… Поверить и не ошибиться…

За кустами, у опушки леса, угадывалась сгорбленная одинокая фигура. Костюшко подошел поближе и узнал Евстахия Сангушку; тот сидел на поваленном дереве, держа левую руку на перевязи – был ранен в недавнем бою. Тадеуш не забыл боя под Щекоцинами, вот он – его Натанаэль Грин! Ему захотелось сказать Юстасу что-нибудь доброе, подбодрить его. Чтобы не подкрадываться сзади, он окликнул юношу и вышел из кустов. Поспешно вскочив, Сангушко неловко вытер слезы правой ладонью. Костюшко бережно обнял его, молча похлопал по здоровому плечу и ушел. Конечно, Юстас тоже расстроен гибелью Робеспьера. Ведь вместе с ним в могилу положены и все надежды поляков на помощь французских братьев… Ну ничего, справимся сами.

Сангушко оплакивал не Робеспьера. В тот самый день, когда прусский драгун рубанул его саблей, в Кракове умерла от чахотки Юлия Потоцкая – его Юлия, его прекрасная Джульетта… Ах, зачем он подставил руку, пусть бы ему отсекли голову!

Глава VIII

Перебирая вещи в чемодане, Якуб нащупал что-то непонятное, достал и развернул. Ах да. Это был его запон – белый масонский фартук из кожи ягненка на шелковой подкладке, с красной каймой по краю клапана и буквой G с красной звездой. Звезду вышивала Текля, своими прекрасными, нежными руками… Как она сейчас, бедная? Одна в Вильне, среди доносчиков и предателей… Хорошо, если ей удалось получить развод, ведь ее муж, Павел Гразмани, готовил апрельское восстание… И хорошо, что Текля не успела стать его женой: страшно себе представить, что сделали бы русские с женой генерала Ясинского…

Узнав о взятии Вильны, Якуб несколько дней был, как в чаду, обдумывая планы проникновения в город, чтобы найти там Теклю и увезти ее. Планы рождались один безумнее другого, но сколько раз он уже ходил по лезвию ножа, и всё ему удавалось! Да, но тогда он был один, вернее, наоборот – не один: если бы схватили его одного, дело бы от этого не пострадало. Теперь же он собирался рисковать не только собой, но и судьбою Текли. И даже если бы всё получилось, он вырвал бы ее из лап москалей и привез сюда, какую жизнь бы он ей уготовил? Скитаться вместе с ним по военным лагерям?

Он никогда не задумывался о том, как бы они жили вместе, став мужем и женой. Это всё мечты, это всё далеко, в туманном будущем, а в настоящем – только встречи украдкой; стихи, которые он писал ночью, не в силах уснуть, и рвал поутру; жаркие сны, в которых грезы мешались с явью; наивные подарки… Этот запон ему подарил Гразмани. Они были «братьями» в ложе «Добрый пастырь». Когда он обронил, что к фартуку приложила руку его жена, Ясинский вспыхнул. Гразмани хотел, чтобы в Вильне тоже появились женские ложи, как в Варшаве, где Юлия Потоцкая руководила работой «сестер». Он уже видел Теклю, свою жену, своей «сестрой». Но Якуб не желал этого… Текля, кохана, ангел мой…

Масонские ложи давно не собирались. Гимны, светильники, рисунки мелом на полу, ритуалы посвящения, стальной свод, агапы – всё это осталось в прошлом. Теперь они сражались за свободу и равенство, о которых раньше только произносили речи на тайных собраниях, среди своих. Условные жесты и знаки, наподобие золотой монеты, которую каждый «брат» должен был носить с собой, чтобы при необходимости переведаться с незнакомым «братом», были уже не нужны: ныне все действуют в открытую. И как всё изменилось… В ложе поляк и литвин, князь и простой шляхтич, генерал и поручик, Тадеуш Костюшко, Михал Огинский, Якуб Ясинский были «братьями». В жизни Костюшко – Начальник, Огинский – командир партизанского отряда, Ясинский – опальный генерал, который сегодня, вместо того чтобы скакать на коне в атаку, пришпоривает нерадивую Гродненскую порядковую комиссию, чтобы была порасторопнее.

В середине августа Станислав Мокроновский прибыл в Брест, намереваясь сосредоточить литовские войска между этим городом и Гродно, не дать русской армии переправиться через Буг и вторгнуться в Польшу. Прошел слух, что на Брест движется Суворов, хотя Костюшко и уверял, что прославленный полководец будет занят предстоящей войной с турками и в Польше быть никак не сможет. Мокроновскому нужны были порох, олово, железо; кузнецы, коновалы, шпики, цирюльники, сторожа; пятьдесят пар сапог, сто фурманок под лазарет, брички на привоз денег для выплаты жалованья (не бумажками, а звонкой – и тяжелой – монетой); провиант для пропитания пленных русских офицеров и солдат, которых собирались вывезти в Гродно, а комиссия не желала всем этим заниматься. Мокроновский подал рапорт об отставке; Костюшко его не принял – кем он его заменит?.. Генерал-майор Павел Грабовский требовал выдать дезертиров, сбежавших из корпуса стрелков. Двое из них разгромили корчму жида Лазаря Ицкевича из села Конюхи и были арестованы гражданином Нарбутом, полковником милиции Лидского повета. Этот вопрос тоже передали в гродненскую комиссию…

Крестьяне отказывались молотить хлеб и печь сухари, свозить провиант и фураж на склады; купцы и прочие торговые люди не желали брать расписки за свой товар и требовали живых денег; на гродненской суконной мануфактуре не хватало рабочих рук. За сукно для армии войсковой отдел Комиссии расплачивался местными деньгами и облигациями; на эти бумажки мануфактура не могла ни закупить материал, ни выдать плату ремесленникам. Обыватели и крестьяне не продавали за них сырье, а жиды драли двадцать процентов при уплате векселями. Самые крупные овчарни находятся в Брестском воеводстве, но там не купить шерсть за бумажные деньги, поскольку неприятель препятствует их обращению. Красок тоже не продают за бумажки: их привозят из-за рубежа. Осень на пороге, дожди, холода, в летних свитках уже не походишь, нужны теплые мундиры. Похоже, придется ехать в Брест. Ясинский вынул запон из чемодана и спрятал под тюфяк.

* * *

Депеша лежала на столе запечатанной. Репнин отпустил доставившего ее гонца, приняв вид суровый и неприступный, а теперь боялся распечатать проклятый листок.

Все последние депеши сообщали о стремительном продвижении отряда Стефана Грабовского, вторгнувшегося в российские пределы. Двадцать третьего августа он был в Ракове, в двадцати верстах от Минска, чем сильно напугал Неклюдова. Оборонять город некому: в Минске стоят всего две роты пехоты, да несколько десятков больных солдат в госпитале, да три сотни рекрутов не обученных. Ни одного штаб-офицера, чтоб мог командование принять! Так-то, если уж на то пошло, то и Бог с ним, с Минском, невелика корысть; но тут ведь, как в поговорке про стрижку свиньи: шерсти мало, а визгу много.

Откуда мятежники набрались такой дерзости, что пускаются в глубину наших границ? Всё это доказывает согласие с ними здешних обывателей. «Грабовцы» никаких с собой повозок не имеют, дабы вперед продвигаться незамедлительно, следственно, пропитание находят готовое у обывателей. Тутолмин, да и Дерфельден, уж давно твердят: не с армией воюем, со всей страной. Эту войну баталиями в чистом поле не выиграть, раз можно ждать удара в спину. В тихом омуте черти водятся: пока войска наши здесь стоят, народец не бунтует от страха, а как скоро увидит нашу ретираду, так тут же и сам взбунтуется. Вон в Великой Польше, в прусских владениях, уже запылало: Ксаверий Домбровский собрал тысячи две крестьян да четыре сотни конных шляхтичей и занял Коло и Конин. Городишки-то пустячные, а шуму-то! Затаившиеся мятежники подняли голову; начались нападения на прусские гарнизоны, захваты складов с оружием; 22 августа во Влоцлавеке, что на Висле, поляки отбили тринадцать огромных барок с боеприпасами, шедшие из Грудзёндза к Варшаве: несколько спрятали, а остальные потопили. Им палец в рот не клади – по локоть руку откусят! Минск возьмут – тотчас Вильну отбить попытаются.

Из-под Вильны выступили дивизии генерал-майоров Цицианова и Германа; Дерфельден двинул на Грабовского свой корпус из Ружан; полковники Миллер, Ланской и Львов погнались за ним со своими отрядами… Грабовский, прознав о том, на Минск не пошел: повернул прямо на юг, на Койданово, а оттуда – еще дальше на восток! Ночью 30 августа он занял Бобруйск, разоружив русский гарнизон…

От кого, бишь, депеша-то эта проклятая?.. Ах да, от коменданта Слуцка. Репнин нехотя сломал печать.

Преосвященный Виктор, епископ Минский, выехал из Слуцка в Киев по своим церковным делам, но в тридцати верстах от города наткнулся на «грабовцев». Охрана его разбежалась; владыка чудом не попал в руки мятежников, вернулся обратно, под защиту крепости, и второй день лежит без памяти – так его устрашила участь Коссаковского, какую он мысленно на себя примерить успел…

Епископа Виктора, в миру Василия Садковского, Репнин прекрасно знал. Владыка был возведен в Слуцке в сан архимандрита еще в 1784 году, а год спустя стал епископом. Причем сами поляки просили о том императрицу Екатерину – князь Любомирский, другие паны… Ну и всполошились тогда ксендзы! Римский папа Пий VI передал через нунция в Варшаве свой протест королю Станиславу Августу. Садковский был тише воды, ниже травы, униатам поперек дороги не становился, и всё равно при нем православие в Литве начало оживать, а Слуцк его центром сделался. Католики тогда обвинили православных в намерении вырезать всех поляков; началось следствие, допросы с пристрастием; преосвященного Виктора обвинили в бунте, схватили и отправили в Варшаву, на сеймовый суд. Было это в апреле 1789 года. Три года и три месяца владыка просидел в железах – сначала в Варшаве, потом в Ченстохове, откуда его вызволили русские войска… Неужто Грабовский уже под Слуцком? А то и захватил его? Оттуда до Несвижа – не больше семидесяти верст… Где же этот Цицианов, куда он смотрит?!

* * *

Не у всех солдат хватало сил ставить шалаши; многие валились на траву или голую землю и засыпали, подложив руку под голову и подтянув ноги к животу. За одиннадцать дней беспрерывного марша они прошли больше пятисот шестидесяти верст, без обоза и усталых подвод. Сухари в ранцах давно закончились, когда в последний раз удалось похлебать горячей похлебки, уже и не вспомнить, но усталость была сильнее голода. Поляки ломали за собой мосты и гати на топях, устраивали засеки и завалы на лесных дорогах, забирали хлеб у селян – измученным преследованием русским уже ничего не доставалось. В животах урчало, ноги сводило судорогой. Да и ночи стали темные, сырые, холодные; кругом – одни леса да болота. Вот же занесла нелегкая…

Ординарец, лошадь которого спотыкалась на ходу, отыскал палатку Цицианова. Павел Дмитриевич поспешно вскрыл донесение: премьер-майор Барклай де Толли сообщал, что имел стычку с мятежниками под Глуском; неприятель потерял около ста человек убитыми, ранеными и пленными, кинулся по Слуцкой дороге и своротил к переправе через реку Орессу при Любани. Значит, нужно идти наперерез. Деться Грабовскому некуда: длинный мост через лесное болото за собой он сжег, переправа растянется надолго, поскольку река в этом месте непомерно широка. Нужно упредить его и захватить у переправы, а для того форсировать реку самим – на паромах, вплавь!

Усталость как рукой сняло. Высокая фигура генерала четко вырисовывалась на фоне гаснущего заката; басовитый голос звучно разносился в сгустившемся воздухе; светлые глаза молодо глядели из-под соболиных бровей на чистом округлом лбу, от которого волной отхлынули раньше срока побелевшие волосы. Офицеры кинулись будить и строить солдат.

Переправлялись всю ночь, до самого рассвета: кавалерия, пехота, артиллерия… Пока паром сновал через реку, Цицианов сидел в корчме и писал донесение Репнину. Но вот последнюю пушку свезли на берег. Колонна двинулась ускоренным маршем к Уречью – четырнадцать верст; там разведчики сообщили, что неприятельская пехота уже на правом берегу и готова выступить к Погосту; на левом остались только косиньеры. Не успели! Э, ничего еще не потеряно. Как в Грузии говорят: коль замахнулся – бей. Эскадрон карабинеров и роту пехоты с полковой пушкой Цицианов отправил к сожженному поляками мосту, чтобы запереть их среди болот, а сам с основными силами поворотил к Еремовичам.

До деревни оставалась двадцать одна верста; лошади устали, но их гнали рысью; гренадеры бежали рядом с карабинерами, держась за стремя; следом поспевала конная артиллерия. Князь пришпорил коня и опередил колонну, чтобы осмотреть местность и подготовить позицию для сражения.

На дороге, ведущей к Еремовичам, показались синие мундиры поляков. Завидев русскую конницу, выезжающую из леса, они стали поспешно выстраиваться в боевой порядок. Пока Цицианов устанавливал на возвышении свою батарею, «грабовцы» уже открыли огонь из пяти орудий. Улучив момент между выстрелами, русские гренадеры выбегали кучками из леса и строились за батареей. По крайней мере, опасности обхода с фланга или окружения нет никакой: слева – непроходимая топь, справа – густой лес и тоже болото.

Русских пушек было семнадцать. Капитан Юматов меткой стрельбой разметал неприятельскую батарею. У поляков не было ни запасных колес, ни лафетов; их артиллерия смолкла; пехота начала отступать, оставив в лесу стрелков в засаде.

Кони слишком устали, чтобы кавалерия могла преследовать врага. Люди оказались выносливее: отряд охотников из гренадер прогнал из лесу польских стрелков. Но мятежники, отступив, вновь выстроились в линии и пошли в атаку.

Измученные, голодные, сутки не спавшие люди, стиснув зубы, дрались друг с другом.

Трижды поляки наступали и трижды были опрокинуты русскими. В последний раз на изрядно потрепанную пехоту налетели два эскадрона карабинеров, эскадрон драгун и казаки, обратив их в бегство. В это время вторая колонна русских атаковала косиньеров, оставшихся на другом берегу Орессы. Словно загнанные зайцы, люди бросались в разные стороны, думая спастись, и тонули в реке, увязали в болоте… Прижатый к Любани, Грабовский выслал парламентера. Цицианов предложил ему сдаться со всеми штаб– и обер-офицерами, дав слово дворянина, что с ними будут обращаться с уважением. Вечером предложение было принято.

Не зная о капитуляции, польская конница, остававшаяся на левом берегу, сделала еще несколько выстрелов. Вместо привычных зеленых уланских мундиров на всадниках были кафтаны с узорчатыми поясами, широкие шаровары и диковинные шапки – татары. Им прокричали, чтобы они тоже сдались. Часть наездников с гиканьем поворотили коней и устремились назад – через болото…

В ту ночь живые спали мертвым сном. Утром стали подсчитывать убитых и раненых. Потери с обеих сторон оказались практически равны, если не считать утонувших. Уцелевших же надо было кормить, а к русским теперь присоединились больше тысячи пленных поляков… Офицерам возвратили их шпаги, оставив им и экипажи, но в этих экипажах они отправились в Смоленск – на допрос в специальной следственной комиссии.

* * *

Прусские части уходили из-под Варшавы – тайно, спешно, тремя колоннами по разным дорогам, бросив больных и раненых. Король отбыл в Берлин, и вместе с ним уехал Нассау-Зиген. Обняв на прощание Оде-де-Сиона, принц пообещал отправить о нем похвальную аттестацию в Военную коллегию и посоветовал учить русский язык – пригодится.

Теперь собеседником Шарля был Ганс Генрих фон Ферзен, для русских – Иван Евстафьевич, русский генерал из остзейских немцев. Он густо пудрил свое морщинистое лицо с шаровидными глазами под тонкими веками и длинным носом, слегка раздвоенным на конце, и тщательно ухаживал за ногтями на руках; говорили, что согбенный Ферзен, превозмогавший различные недуги, по-прежнему неравнодушен к прекрасному полу. Впрочем, чему тут удивляться, если этот невысокий старик хрупкого телосложения был неоднократно награжден «за отличную храбрость, проявленную в разных баталиях». Отставленный Игельстрём, у которого Ферзен принял командование, рекомендовал ему Оде-де-Сиона как доброго и исправного офицера, исполняющего свои обязанности с крайней старательностью и точностью. Немцу этого было достаточно.

Ферзен дал слово Фридриху-Вильгельму, что русские не уйдут до десятого сентября, прикрывая отступление союзников, хотя тем самым они подвергали себя опасности: теперь перевес сил был на стороне поляков. В ежедневных стычках русские и так принимали основной удар на себя, неся пусть небольшие, но регулярные потери… Разводя караулы, принимая рапорты, исполняя приказы и занимаясь обычной лагерной рутиной, Шарль томился мыслями о жене. Каролина совсем рядом, в Варшаве, но он не знает, здорова ли она, жив ли младенец, не обижают ли ее, имеет ли она средства к существованию, и не может подать ей весточки о себе. Он знал, что их имение, в котором они жили сразу после свадьбы, разорено, и каждый день молился Спасителю и Богородице о том, чтобы они уберегли его жену и ребенка, раз он сам не в силах их защитить. Он вызывался идти в бой, когда поляки устраивали вылазки, а потом ходил взглянуть на пленных – а вдруг мелькнет в толпе знакомое лицо бывшего соседа, поденщика, портного, мелочного торговца – кого угодно, кто мог бы что-нибудь сказать ему о Каролине? Вид острых шпилей и черепичных крыш пробуждал в его сердце острую тоску, которая еще усилилась, когда генерал сообщил, что шестого сентября они снимаются с лагеря. Шарль чувствовал, что с каждым шагом, удаляющим его от Варшавы, душевная боль будет расти. Хотя… Если нить натянуть слишком сильно, она лопнет. Возможно, расстояние, усталость, новые заботы отвлекут его от горьких мыслей… Но не заглушат их. Он твердо знает одно: он уходит, чтобы вернуться. Верь мне, Каролина, я приду к тебе, сколько бы лишних верст мне ни потребовалось для этого сделать…

Корпусу Ферзена предстояло идти в Литву, на соединение с Репниным. Иван Евстафьевич выбрал путь по левому берегу Вислы, чтобы переправиться через реку в верхнем ее течении, в Люблинском воеводстве, занятом австрийцами, которых он считал союзниками. Оде не разделял это мнение: на его взгляд, австрийцы попросту дожидались неизбежного окончательного раздела Польши и надеялись, что русские и пруссаки к тому времени достаточно ослабнут от борьбы, чтобы отхватить себе кусочек пожирнее. Они не давали эмиссарам Костюшки забирать у населения продовольствие и рекрутов, но и не позволяли делать того же русским войскам, из-за чего поляки считали их своими защитниками. Шарль думал, что и поляки, и русские в конце концов прозреют, но будет уже поздно. Впрочем, свои мысли он держал при себе: не капитану поучать генерала.

Военную кампанию на этот год Ферзен считал уже оконченной. Сейчас сентябрь, небо вечно в тучах, скоро зарядят дожди – распутица, холод, бескормица… Нет, пора уже на зимние квартиры. А по весне, с Божьей помощью, кончим дело.

Это значит, что Шарль не увидит Каролину до следующей весны, а то и лета! Пресвятая Дева, спаси и сохрани под кровом своим мое чадо, укрой его ризою твоего материнства…

* * *

Струя свежего воздуха прогнала чуткий сон. Огинский открыл глаза и натянул на плечи тонкое шерстяное одеяло. В палатку, пригнувшись, вошел человек и шагнул в сторону ночника у походной кровати.

– Князь Михал! Пруссаки ушли!

Огинский узнал голос Молоховца – своего бывшего воспитанника и ученика, ставшего теперь адъютантом генерала Зайончека. Он рывком сел на постели, велел денщику седлать коня и сам стал натягивать сапоги.

Через несколько минут они уже скакали во весь опор к деревне Воля, которую Зайончек неудачно штурмовал третьего дня. В самом деле – ни постов, ни часовых… Поляки ехали шагом, заглядывая в окна домов. Вдруг на другом конце улицы показался взвод донских казаков. Пришлось разворачивать коней и удирать.

Едва улеглось возбуждение от близкой опасности, как Огинскому принесли запечатанное письмецо от короля с изящной виньеткой. Станислав Август приглашал князя отобедать в его обществе. Михал смутился. На фоне всех слухов, которые ходили по Варшаве, ему не хотелось бы скомпрометировать себя частным визитом в Замок – он может быть истолкован в самом дурном смысле. По правилу, усвоенному на дипломатической службе, он решил уведомить о письме Игнация Потоцкого, который теперь исполнял обязанности министра иностранных дел. Тот заверил Огинского, что у него нет никаких оснований отказываться от королевского приглашения.

Замок казался пустым и даже немного мрачным. Обед сервировали не в столовой, а в малой гостиной. На улице было еще светло, и свечей не зажигали: королю тоже приходилось экономить. Станислав Август выглядел гораздо лучше, чем в их прошлую встречу, на Гродненском сейме. Тогда у него было лицо самоубийцы, делающего выбор между кинжалом и пистолетом, зная, что иного исхода нет. Теперь же король выглядел вполне здоровым, хотя и задумчиво-озабоченным.

За обедом говорил больше Михал; король внимательно слушал и задавал вопросы. Пруссаки в самом деле ушли? Возможно, это хитрая ловушка; истинные причины отступления неизвестны, поэтому главнокомандующий не счел нужным преследовать противника силами всей армии, отправив лишь несколько отрядов проследить за его передвижениями. Понимаю… А вы ведь были в Литве? Расскажите мне…

Перемен блюд было всего пять; король ел мало, да и Огинский не обращал большого внимания на то, что кладут ему на тарелку. Отобедав, король встал и подошел к окну, выходившему в сторону Вислы; Михал к нему присоединился.

– Скажите, граф… Только прошу вас, говорите честно, то, что думаете… Каково ваше мнение о революции и возможных ее последствиях?

Огинский заговорил о том, что поляки взялись за оружие с отчаяния и от чувства безысходности, а не из политического расчета; судьба покровительствует угнетенным, а он вверяет себя судьбе, полагаясь при этом на доблесть военных и уповая на мужество народа, его верность общему делу…

– Это совсем не то, о чем я вас спрашивал, – с досадой перебил его Станислав Август. – Я хорошо знаю ваши высокие патриотические чувства. Но я считаю вас человеком мудрым, рассудительным и осторожным. Скажите же мне: верите ли вы, что мы сможем дать достойный отпор всем трем нашим соседям сразу? Ведь теперь уже нет никаких сомнений, что Австрия выступает на стороне России и Пруссии. И что, по-вашему, произойдет, если мы потерпим неудачу?

Это «если» повисло над их головами грозовой тучей. И она всё более темнела и густела, по мере того как Огинский добавлял к ней новые условия: если король будет с народом, а народ с королем, если королевское окружение не станет поддаваться интригам иноземных дворов, а граждане – малодушию, ставя свое спокойствие и личные интересы выше благополучия всей страны, если вся нация в едином порыве восстанет против оккупантов, то… вероятно… можно было бы лелеять надежду… если не на победу в кровавой борьбе, то хотя бы на заключение мира на почетных условиях.

Станислав Август опустил голову. Он и сам всё это прекрасно знал, но втайне рассчитывал услышать что-нибудь ободряющее. Молодым ведь свойственно верить в лучшее, разве нет? Эта их самоуверенность раздражает стариков, но сегодня старик хотел, чтобы молодой человек протянул ему соломинку надежды. Не протянул… Тогда утопающий стал хвататься за водоросли.

– Не будем падать духом, – сказал он. – Я убежден, что прусский король отступил от Варшавы, потому что императрица не желает, чтобы столица Польши оказалась в его руках. Зная о возвышенных чувствах сей монархини, я уверен, что она никогда не пойдет на окончательный раздел Польши… Впрочем, я тоже положусь на судьбу и буду смиренно ожидать своей участи.

Огинский сделал нетерпеливый жест. Возвышенные чувства? Понятовский и Фридриха-Вильгельма считал кротким и милосердным, а что вытворяет полковник Шекули в Великой Польше? Аресты, истязания, расстрелы, повешения – и захваченных с оружием в руках, и светских, и духовных лиц! Разве он действует по своей воле, не с ведома прусского короля? Да по его же приказу! Пруссаки ушли из-под Варшавы не из-за болезней, дезертирства или нехватки боеприпасов, а из-за восстания. И если Мадалинскому удастся вовремя достичь Силезии…

Договорить он не успел: лакей доложил о прибытии коменданта Варшавы и адъютанта генералиссимуса. Вошли Орловский и Фишер; последний подал королю донесение от Костюшко и поклонился, щелкнув каблуками. Станислав Август принялся читать у окна, в гаснущем свете дня, близко поднеся бумагу к близоруким глазам. Когда он опустил ее, то выглядел повеселевшим – соломинку ему всё-таки протянули.

– Благодарю вас, господа, – сказал Станислав Август своим обычным тоном, приняв величавую осанку. – Передайте главнокомандующему мою благодарность и уверения в высочайшем почтении.

* * *

Над травой стлался молочный туман; серый рассветный воздух забирался за шиворот влажными холодными пальцами. Поежившись, трубач поднес к губам горн, чтобы трубить зорю, но кто-то тронул его сзади за плечо. Вздрогнув и обернувшись, трубач тотчас вытянулся во фрунт: перед ним стоял сам генерал. Он только что проделал свою обычную гимнастику, состоявшую из прыжков и прочих энергичных упражнений, и теперь набросил на голое тело походное одеяло, стоя босыми ногами на земле.

– Тс-с, сарматы близко! – шепнул он солдату, приложив палец к губам.

Потом вдруг взмахнул руками, от чего одеяло упало наземь, запрокинул голову и закричал кочетом. Трубач не смог сдержать улыбки – до чего ж похоже, прямо как у них в деревне! Выждав некоторое время, Суворов дал второй «сигнал».

Из шалашей начали вылезать удивленные солдаты – откуда взялся петух? Снова завернувшись в одеяло, Суворов отдал приказ подбежавшему дежурному офицеру:

– В час собираться, в два отправляться, в семь-восемь быть на месте. Смотреть в оба.

Скрытность, быстрота, внезапность. Проделав триста верст из Немирова, ко второму сентября все части корпуса прибыли в Варкович и там двое суток пекли хлеб и сушили сухари, запасаясь ими на целый месяц. Потом шли сто семьдесят шесть верст до Ковеля по раскисшей от дождей дороге, увязая то в грязи, то в песке. Там соединились с летучим корпусом генерала Буксгевдена, двое суток поджидали обозы, шли свыше девяноста верст по еще худшей дороге и пятнадцатого сентября ночевали уже в Кобрине, где утром того же дня сотня казаков напала на отряд поляков в четыреста сабель и разбила его. Командиру казаков был отдан приказ в бои не ввязываться, а только задерживать неприятеля, чтобы тот никаких других частей не видал. Разбитый отряд был авангардом генерала Сераковского, который находился со своим корпусом в Бресте. Но от захваченного в плен поляка удалось узнать, что Сераковский с другими генералами, имея шестнадцать тысяч войска и три десятка орудий, идет к Крупчицам, в пятнадцати верстах от Кобрина, с намерением напасть на русских. Дав своим людям день на отдых, Суворов двинулся туда.

Осмотрев в подзорную трубу позиции поляков, Александр Васильевич мысленно сказал себе, что Сераковский не дурак и дело свое знает. Стоявший на пригорке монастырь кармелитов был защищен с трех сторон лесами и болотистой поймой речки Тростяницы, утекавшей в Мухавец; оттуда открывался превосходный обстрел, и вот они, пушки – одна, две… Пленный поляк говорил, что под началом Сераковского – сплошь отборные войска, старая коронная гвардия, хорошо выученные полки. Врал или не врал?..

Ночью Суворов отвел войска на пять верст и выстроил их в линию на более выгодной позиции. В центре встал Буксгевден с двенадцатью батальонами пехоты – лифляндских и белорусских егерей, херсонских гренадеров, азовских и рижских мушкетеров. На флангах и в резерве – кавалерия, на холме – батарея из четырнадцати орудий. У неприятеля никаких важных движений не заметно, значит, будем атаковать!

В семь часов утра построились в колонны, бодрым маршем прошли три версты до поросшего рыжей пожухлой травой берега Мухавца. Конница перебиралась на тот берег вброд, пехота и артиллерия – по мосту. В зарослях рогоза зачирикали камышовки, послышались испуганные короткие трели болотных курочек. Их голоса перекрыл грохот польских пушек.

Под обстрелом неприятельской артиллерии русские разгибались из колонн в линии, готовясь идти в атаку. Вот и русские пушки заговорили. Раскатистое «ура!» пронеслось по берегу. Первый штурм захлебнулся, но сразу начался второй. И вот уже поляки оставили небольшое укрепление перед мостом через Тростяницу, отступив под стены монастыря; в это время казаки гнали польскую конницу через деревню Перки. А в деревне Ходосы русские солдаты разбирали сараи и заборы. Доски и бревна передавали по цепочке, выстилая гати через топкий ручей. Поляки заметили угрозу; завыла, защелкала картечь, ядра взрывались в зеленой жиже, обдавая холодными брызгами… Между огнем и водой гренадеры тащили на руках пушки и лафеты. Оказавшись на том берегу, пехота построилась тупым углом и быстрым шагом двинулась вперед.

Штыки примкнуть! Урааа! Удар приняли на себя косиньеры. Бой был жестокий, отчаянный, ужасный; шли по трупам, кололи, давили, душили… Литвины дрогнули и побежали, надеясь укрыться за монастырской стеной; их догоняли казаки и рубили шашками.

Бесстрастное солнце достигло зенита, немного задержалось там и продолжило свой неизменный ход. К трем часам дня эскадроны генерала Исленьева совершили обход с юга, а конница генерала Шевича сделала большой крюк и зашла с северо-запада, дважды перейдя Мухавец и загативши его песком. Русская кавалерия оказалась в тылу у поляков.

Те мгновенно развернулись. Стрелки выстроились в две линии, чтобы стрелять с колена и с плеча, но лошади не пугались людей с ружьями и мчались прямо на них с победным ржанием, а всадники выбивали пеших пиками и рубили саблями, не давая им времени перезарядить оружие. В свое время на отработку этого маневра ушло немало сил и даже жертв, но Суворов снова оказался прав: тяжело в учении – легко в бою!

Увидев, что окружен, Сераковский отдал приказ к отступлению, оставив прикрывать его майора Рафаловича с Брестским гарнизоном и артиллерией. Поляки построились в колонну, заслоненную с обеих сторон конницей под командованием Юзефа Понятовского и Петра Красинского, и через лес двинулись на Тересполь. Казаки преследовали их верст пять, потом отстали. Было уже шесть часов пополудни…

Отдыхать долго не пришлось: ночью Сераковский повел войска под Брест. Марш длился четырнадцать часов без передышки; люди валились с ног от усталости; надо было запастись провиантом, амуницией и заменить убитых лошадей. Все подходы к городу и мост через Буг генерал загородил пушками – и вовремя: на следующее утро, на рассвете, на остатки корпуса вновь налетели русские. По воздуху, что ли, Суворов их перенес?..

Пехота Буксгевдена и драгуны, прикрывавшие обоз, построились в боевой порядок и ускоренным шагом двинулись к реке, намереваясь переправиться вброд и зайти неприятелю в тыл. Оправившись от неожиданности, поляки выстроились в три колонны и начали ретираду под прикрытием артиллерии, огрызаясь ружейными выстрелами. Тотчас понеслись стрелой адъютанты Суворова с приказами: казачьим полкам и всей коннице – атаковать! Егерским батальонам – бегом! Гренадерам – поспешать за егерями! Мушкетерам – образовать последнюю линию и тоже не плошать!

Заняв выгодную высоту за деревней Коршин, Сераковский устроил на плотине три батареи из четырех пушек каждая, а еще одну батарею спрятал в лесу, оставив при ней засаду. Две колонны продолжали отступать; третья же разворачивалась для атаки на левый фланг русских вслед за ударом конницы, которая уже вступила в бой с казаками.

При виде этих приготовлений генерал-майор Исленьев стал отдавать энергичные распоряжения кавалерийским эскадронам, чтобы разом напасть на неприятеля с обоих флангов, овладеть батареями, опрокинуть конницу и смять пехоту. Пленных не брать! С Богом!

Генерал галопом скакал впереди. Гулкий, дробный топот копыт, свист ветра в ушах – или это кровь стучится в виски? И вдруг изо рва, как из-под земли, выросла пехота и открыла огонь.

Выстрелы, конское ржание со смертной тоской, крики раненых… «За мной!» Исленьев пришпорил коня и перемахнул через ров, рубанув на ходу незадачливого стрелка. В несколько минут дно рва покрылось мертвыми телами.

В это время генерал Шевич обогнал вторую отступавшую колонну и врубился в нее на всём скаку. Третья колонна приняла влево; ее истребил Исленьев. Под Шевичем убили лошадь; Исленьев принял командование всей русской кавалерией и продолжал теснить неприятеля, хотя кони уже устали и бежали из последних сил.

Остатки польской пехоты, бросив пушки, отступали через лес; русские подбирали пушки, но утомившиеся лошади не могли быстро тащить орудия по пашне. Лошадям помогали, подталкивая лафеты руками…

Жахнули первые выстрелы. Кони поляков метнулись вправо, и земля стала уходить у них из-под ног. Неумолимая, равнодушная, ненасытная топь засасывала отчаянно ржущих лошадей; всадники барахтались рядом, пытаясь дотянуться до спасительных веток и кустов; руки, невероятным усилием выпрастываемые из черной жижи, скользили и срывались; предсмертный крик переходил в глухое бульканье… Те, кому чудом удавалось выбраться, шатаясь, задыхаясь спешили вслед за пехотой, которая убегала стремглав, бросая на ходу оружие и амуницию. Лес уже прочесывали шеренги егерей; за уцелевшими поляками гнались казаки и добивали.

«Брестский корпус, уменьшенный при монастыре Крупчицком тремя тысячами, сего числа кончен при Бресте, – писал Суворов вечером донесение в Петербург. – Ее Императорского Величества победоносные войска платили неприятеля отчаянность, не давая пощады, отчего наш урон примечателен, хотя не велик; поле покрыто убитыми телами свыше пятнадцати верст. Мы очень устали».

Глава IX

– Comte de Saint-Albant! Pour votre courage et votre bravoure remarquable, je vous proclame chevalier de l’Ordre de Saint-Georges![26]

Александр торжественно взял игрушечную шпагу двумя указательными пальцами, поднес ее к кукле-офицеру на шарнирах, преклонившей колено, затем вложил шпагу в маленькую руку и посадил куклу на лошадь.

– Пфф!