Маньяк Фишер. История последнего расстрелянного в России убийцы

Теперь по вечерам Головкин закрывался у себя в восьмиметровой комнате и ночами напролет смотрел документальные фильмы, которые обычно показывали после одиннадцати и до перерыва в вещании. Он одну за другой курил дешевые папиросы и представлял тех подростков на месте жертв фашистов. Эти фантазии возбуждали его сильнее, чем что-либо еще, и он стал мастурбировать чаще, чем в подростковом возрасте. Жизнь будто застопорилась на бесконечном повторе одного и того же дня, и Сергей не замечал, что все сильнее откатывается назад в развитии.

Мы развиваемся через травмы. Невозможно стать полноценным человеком, не пройдя определенные психологические испытания. Иногда стресс оказывается сильнее, чем человек способен вынести. В этом случае на какой-то период времени происходит откат в развитии, и чем интенсивнее негативное переживание, тем он дальше. Случается, после сильного шока кто-то даже может утратить память или способность говорить, но эти состояния обычно рано или поздно проходят.

В то же время существует категория травмирующих факторов, которые способны серьезно надломить психику. Со стороны все может показаться незначительным эпизодом биографии, но если событие задело какое-то слабое место, человек рискует застрять в бесконечно длящемся «дне сурка», в том самом возрасте, куда его перенесла травма. Раз за разом он переживает одно и то же потрясение, и с каждым таким переживанием травма наносит все больший вред психике. Это напоминает пытку водой, которую, по легенде, использовали в Китае. Узника связывали, и сверху на его голову начинала капать ледяная вода. Часами больше ничего не происходило. Спустя какое-то время несчастный уже плохо понимал, что творится вокруг, и постепенно сходил с ума. Схожим образом воздействует травма, которую индивид не смог проработать. День за днем человек переживает ее снова и снова, не замечая, как теряет рассудок от боли.

Сергей навсегда застрял в переходном возрасте, из которого ему так и не удалось выйти. В каждом старшекласснике он видел парней, напавших на него, высокомерных одноклассников, снисходительно разглядывавших его старые отцовские ботинки и милостиво позволявших присоединиться к своей компании. Перед глазами Головкина вечно стояли брезгливые лица коллег с ипподрома, которые и не подумали предложить помощь, когда ему сломали ребра и нос. Он ненавидел их и мечтал однажды отомстить за все.

В конце своего обучения в институте Головкин снова устроился на конный завод в окрестностях Одинцова с условием, что после получения диплома его повысят в должности. Теперь ему приходилось несколько раз в неделю тратить много часов на дорогу до работы и обратно. Впрочем, эти поездки его успокаивали. Здесь, в электричке, среди погруженных в свои мысли и заботы пассажиров, он действительно мог остаться наедине с собой. Ни родители, ни однокурсники не могли его задеть. Всем вокруг было глубоко плевать на то, кто едет рядом. Лишь бы только не шумел, не распивал алкоголя и никого не тревожил.

В один из вечеров из комнаты Сергея вновь доносились звуки работающего телевизора. Лариса решила зайти и выключить его, но увидела сына за самоудовлетворением. Отпрянув, женщина с грохотом захлопнула дверь. После этого он всю ночь сгорал от стыда, а наутро столкнулся на кухне с матерью, которая пила чай. На ее лице отражалась вся мировая скорбь.

– Ты же понимаешь, что это ведет к болезням? Ты и так нездоров, у тебя астма, проблемы с грудью, сердцем, желудком. Хочешь все усугубить? У тебя уже давно кожа плохая…

Мать говорила и говорила, но Сергей не слушал. К тому времени он уже окончил институт по специальности «зоотехник» и прекрасно понимал, какую чушь она несет. Лариса, однако же, не унималась и продолжала поучать его.

Вечером после смены Сергей устроился на ночлег в одной из комнат отдыха для сотрудников. Так бывало уже не раз. В комнатах были диваны, а в некоторых даже телевизоры, так что здесь ему нравилось больше, чем дома. Недели две он жил на конезаводе, пока это не заметил кто-то из сотрудников и не сообщил директору. Тот сразу же вызвал Сергея на ковер.

– Давно здесь живешь? – с порога поинтересовался он.

– Недели две, – честно ответил Головкин.

– Нет возможности куда-то переехать?

Сергей отрицательно помотал головой.

– Я попрошу выделить тебе комнату в общежитии, – деловито заявил начальник.

– Спасибо, – сказал Головкин, не веря своим ушам.

– Не за что. Нехорошо, что наш сотрудник живет в таких условиях. Людям надо помогать.

– Зачем?

– Что «зачем»? Помогать? Не знаю. Людям надо помогать, иначе они перестают быть людьми…

9

Прогулка

1983–1984 гг., Одинцово

Вскоре ему действительно выделили комнату в общежитии рядом с конезаводом. Это было типичное двухэтажное здание с коридорной системой. На общей тридцатиметровой кухне жильцы организовали нечто вроде склада, а готовили втихаря у себя в комнатах. В широком коридоре вечно громоздились лыжи, велосипеды и старая мебель, которую впору было вывезти на дачу, но за неимением оной приходилось хранить ее здесь. Комната Сергея была больше той, что осталась в родительской квартире, а за работу с лошадьми ему теперь полагалась зарплата, причем вполне сносная по местным меркам. Вскоре он выиграл талон на покупку телевизора и теперь проводил вечера, как и раньше: смотрел документальные фильмы вплоть до перерыва в вещании, предавался мечтам и занимался самоудовлетворением. Все чаще Сергей воскрешал в памяти ту безликую толпу отморозков, которые мерзко хохотали, пока избивали его. В этот момент в его фантазиях появлялся нож, которым он уродовал лица и тела обидчиков. Или веревка. Про нее он думал даже чаще. Что может быть проще веревки? Достаточно скрутить из нее петлю и в подходящий момент накинуть на шею жертвы. В этот момент он осекал себя, пытался отогнать эти мысли прочь, но они все сильнее пускали корни в его изломанной психике, все крепче цеплялись за его душевные травмы и все больше питались его тотальным одиночеством.

Его соседями по общежитию были сотрудники конезавода – в основном семейные и запойные мужики, напоминавшие Сергею отца. Они будили в нем неосознанный страх вперемешку с отвращением, поэтому он старался ни с кем из них не контактировать. Женщины его никогда не привлекали: холодные, непонятные и взбалмошные, они не вызывали в нем ничего, кроме презрения. Да и не привык он лишний раз вступать в разговоры с людьми. В Москве принято было вежливо здороваться с теми, кто жил по соседству, но при этом не лезть в их частную жизнь и по возможности ничем не беспокоить. Во дворе все друг друга знали. Здесь складывались свои компании подростков, заседавших на детских площадках, и мужчин, вечно торчавших в гаражах. Но все это носило стихийный характер. Просто так никто не стучался в дверь к соседу со своей проблемой.

Постепенно и в общежитии, и на конезаводе все привыкли к тому, что Головкин ни с кем не водит дружбу и предпочитает держаться в стороне от шумных сборищ. Он поступал так из страха показаться смешным и глупым, из-за неумения общаться и неспособности учиться этому. Да и какой смысл с кем-то сближаться, если в итоге все обернется прахом, как только Сергею потребуется помощь? Он навсегда запомнил брезгливые лица коллег, когда он заявился на ипподром, захлебываясь собственной кровью. Со стороны его поведение выглядело высокомерием москвича. Впрочем, какая разница, если человек хорошо работает и не лезет на рожон?

Круг его общения сузился до минимума. На работе он со всеми здоровался, перекидывался парой фраз со сменщиком и даже иногда болтал о чем-то с мужиками в курилке. Но никого, с кем можно поговорить дольше пяти минут, у него не было. Да и не факт, что Головкин смог бы поддержать такой разговор. По крайней мере, он сам больше не был в этом уверен. Сергей все глубже погружался в мир собственных фантазий, которые день ото дня становились все более пугающими.

– Привет! Не хочешь вечером пойти с нами на речку? – поинтересовалась как-то одна из сотрудниц конезавода, когда он уже собирался домой. – Мы всем коллективом идем, решили тебе предложить. Ты ведь совсем один, ни с кем не общаешься. – Девушка говорила так, будто извинялась. Ей было неловко в обществе этого странного типа, но подружки целыми днями увещевали ее подойти к новому помощнику наездника и поболтать с ним. В конце концов, выбор свободных мужчин на работе был крайне скромным, а красотой она не блистала.

– Почему ни с кем не общаюсь? С чего ты взяла? Я часто встречаюсь с друзьями и родными, как все, – обиделся Сергей.

– Извини, просто все говорят. Ты по выходным даже из комнаты не выходишь. Мы решили, что тебе просто некуда и не с кем пойти.

– Я просто… Да, наверное, ты права. Увлекся работой и совсем всех забросил, нужно будет к друзьям съездить, – задумчиво ответил Головкин.

На речку он, конечно, не пошел, но понял, что по окончании рабочей недели нужно куда-то ездить, хотя бы для того, чтобы изобразить наличие личной жизни. На следующий же день он отправился в Москву, но на Речной вокзал, к родителям, ему отчаянно не хотелось. Он знал, что мать будет смотреть оценивающим взглядом и начнет придираться к его внешнему виду, а отец в очередной раз станет рассказывать, что жалеет о появлении на свет сына, который вырос стопроцентным неудачником. Кроме того, была велика вероятность встретить там кого-то из бывших одноклассников, а те могли заметить у него отсутствие передних зубов и сделать вывод, что он так никем и не стал, покинув родной район.

В тот день Головкин поехал на ВДНХ и долго бродил по павильонам, разглядывая выставленные товары. Там всегда можно было увидеть что-то интересное, купить редкую вещь, которую днем с огнем не найдешь. Слоняясь без цели, он зашел в оружейную лавку, где скучающий продавец ждал хоть кого-то, с кем можно перекинуться парой слов.

– На какого зверя пойдете? – поинтересовался мужчина за прилавком.

– Да я не то чтобы… Ножи если только посмотреть…

Сергей стушевался, но продавец тут же выложил перед ним три охотничьих и один редкий выкидной нож. Головкин помнил, как во дворе школы кто-то из мальчишек хвастался таким. Счастливого обладателя тогда облепила целая толпа, восхищенно внимавшая небылицам о том, как и где парень этим ножом пользовался, – разве что от медведя с его помощью не отбивался. Теперь перед Сергеем призывно поблескивало наточенное лезвие. Рукоять ножа удобно легла в ладонь. Минут десять он бессмысленно крутил его в руках, пока продавец нахваливал свой товар, а потом все же купил, спрятав в карман ветровки.

Я купил его случайно. Мысли такие были у меня много лет назад. У всех одноклассников были свои ножи, но я все не мог найти нужный. Тогда я просто приехал погулять, магазин попался на глаза случайно, а продавец все очень хорошо рассказывал.

Из показаний Сергея Головкина

Всю обратную дорогу Головкин сжимал в кармане нож. Он полностью погрузился в мир фантазий, ничего вокруг не замечая. Вернувшись в свою комнату в общежитии, он ночь напролет представлял, как пускает в ход отточенный клинок. На следующий день коллеги заметили, что молодой человек выглядит каким-то отрешенным. Девушки сразу сочинили историю о тайной неразделенной любви, к которой Головкин ездил на выходных и из-за мыслей о которой ничего вокруг не замечал.

Через пару недель Сергей получил повестку на военные сборы в Твери. Обучение в академии давало возможность не служить в армии, но взамен требовалось посещать военную кафедру, а также ездить на сборы, которые больше напоминали пионерлагерь, а не воинскую службу. На работе ему дали отпуск, а на сборы требовалось явиться только через пару дней. В первый выходной он прямо с утра отправился на железнодорожную станцию и наугад сел на первую же электричку. Как только в окне мелькнул указатель «Детский пионерский лагерь «Солнышко», Головкин двинулся к выходу. Он сошел на остановке и побрел по направлению к лагерю, лихорадочно сжимая в руках недавно купленный нож.

Детей он увидел прежде, чем дошел до забора лагеря. Они отдыхали на берегу местной речки под надзором пионервожатого. Подростки лет тринадцати-четырнадцати резвились в воде. Их счастливые лица вызывали в нем смешанные чувства. Головкину определенно хотелось смотреть на них бесконечно долго, поговорить с кем-то из них, а затем убить – ведь так с ним намеревалась поступить та шпана возле ипподрома.

Нужно было придумать какой-то план, чтобы отвлечь кого-то из мальчишек и убедить пойти с ним. С компанией двадцатитрехлетний Головкин ничего бы не смог поделать, но с одним из пионеров легко бы справился. Высокий, под два метра, Сергей был намного сильнее любого из них. Впрочем, драться у него не было желания, он жаждал чувствовать чужую жизнь в своих руках, вершить правосудие. А с ножом это было значительно проще.

Стряхнув с себя оцепенение, Сергей двинулся в сторону лагеря и еще долго из-за забора наблюдал за тем, как там устроена жизнь. За эти несколько часов он выкурил целую пачку дешевых сигарет; во рту появился неприятный никотиновый привкус.

Жизнь пионеров шла своим чередом. То и дело кто-то входил и выходил из ворот. В одном из корпусов шел ремонт, так что возле забора были сложены мешки со строительными материалами, и рабочие то и дело устраивали перекур за территорией лагеря. Дети помладше участвовали в каких-то соревнованиях, которые организовал один из вожатых, а старшие подростки слонялись без дела, выискивая возможность улизнуть на волю.

Вскоре показалась компания ребят, веселившихся на речке. Один из мальчиков обернулся и посмотрел на Сергея, будто узнав. От этого сделалось стыдно и страшно, но Головкин продолжал стоять на месте и курить. Он словно впал в ступор, едва справляясь с нахлынувшими на него чувствами.

– У вас не будет сигареты? – поинтересовался подскочивший к нему пионер спустя минут двадцать. Сергей вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял тот самый парнишка. Тщедушный, улыбчивый, со взъерошенными черными волосами и лучезарной улыбкой, подросток был тем, кем всегда хотел быть он сам. Головкин полез в карман и достал из пачки последнюю сигарету.

– Не поможешь мне? Я заплачу. У меня тут стройматериалы, но машина сюда не проедет, сам понимаешь, а я себе всю спину надорвал, пока эти мешки носил. Там еще один остался, если донесешь, с меня пачка сигарет. – На второй фразе его голос чуть было не сорвался, но он сумел совладать с собой.

– Давайте помогу, – пожал плечами мальчишка, внимательно разглядывая Сергея. – Где мешок, скажете?

– Покажу, – улыбнулся мужчина.

Подросток сделал последнюю затяжку и кивнул.

– Показывайте, – сказал он, отбрасывая бычок.

Сергей быстро закивал головой и зашагал в сторону леса. Чуть помедлив, пионер двинулся следом.

– Иди сюда, ты чего так отстаешь? – сказал Головкин, задыхаясь. Они уже отошли довольно далеко, но подросток продолжал плестись сзади на почтительном расстоянии. Сергей то и дело оглядывался, чтобы проверить, идет ли тот следом. Казалось, с каждой минутой паренек двигается все медленнее, а перспектива получить пачку сигарет кажется ему все менее привлекательной.

– Рост не позволяет. Долго еще? – отозвался мальчишка.

– Здесь недалеко, вон за теми деревьями поляна, – сказал Сергей и дрожащими руками вытащил из новой пачки сигарету. Подросток тоже остановился и стал наблюдать за мужчиной.

– Давай, иди сюда. Боишься, что ли? – усмехнулся Сергей.

– Не боюсь, но мне пора, у нас отбой через десять минут, – нарочито громко выпалил мальчик. Он несколько раз шумно вздохнул, посмотрел на Головкина и на деревья в отдалении, а затем развернулся и что есть силы побежал назад к лагерю.

В той рощице не было ни одной поляны и тем более ни одной дороги, по которой могла бы проехать машина. Если бы мешок привезли, он должен был остаться в другой стороне. Мешки, из-за которых этот человек «надорвал спину», таскали сегодня утром рабочие, которых подросток знал. Ну и пачка сигарет сделала свое дело. Никто не носит с собой три пачки сразу. Максимум две. Незнакомец же на его глазах открыл вторую пачку, а это значило, что он вовсе не собирается платить за помощь. Все это паренек понял намного позже, обсуждая случившееся с приятелями. В тот момент он просто подчинился животному страху, который буквально сковал его, запрещая следовать за этим странным, неприятным дядькой.

Сергей смотрел на удаляющуюся фигуру и не знал, как поступить. Первой мыслью было догнать и задушить мальчишку, чтобы тот ничего никому не рассказал, но потом он справился с этим порывом, убедив себя в том, что не успел сделать ничего противозаконного. Головкин бросился в сторону железнодорожной станции окружным путем, чтобы не попасться на глаза никому из лагеря. В общежитие он вернулся глубоко за полночь и до утра не смыкал глаз, вспоминая пионера и представляя, что мог бы с ним сделать.

Спустя некоторое время Сергей снова задумал отправиться на поиски праздношатающихся мальчишек возле какого-нибудь пионерского лагеря. Если лошади и рутинная работа хоть как-то отвлекали его, то сейчас он остался один на один со своими желаниями. Из его каморки в общежитии был только один выход, и он уже не мог ничего с этим поделать. Единственным, что доставляло ему удовольствие, стали мечты о том, как он наказывает порочных подростков за их прегрешения. Эти мальчишки обязательно должны были быть испорченными, грязными, с дурными привычками и плохим воспитанием. Идеальный вариант – беспризорники. Так он мог чувствовать себя вершителем правосудия и санитаром общества. Известно, что человеку нелегко осознавать собственную греховность, обычно ему нужны оправдания своих действий.

На военную базу под Тверью Головкин прибыл в срок. Здесь ему предстояло провести два месяца, проживая в казарме, где разместили еще несколько десятков таких же парней, как он. Бо́льшую часть времени «солдаты» были предоставлены сами себе, а это способствовало тому, что его болезненное воображение работало на полную катушку. Для Сергея пребывание на базе превратилось в настоящее испытание. Он никогда не признавался себе в том, что его привлекают молодые люди. Во дворе это порицалось, а родители никогда не говорили с ним ни о чем, касающемся секса, если не считать, конечно, увещеваний о вреде онанизма. Здесь, в казарме, он никак не мог отделаться от навязчивых мыслей.

Оказавшись вдали от дома, люди могут позволить себе намного больше и значительно легче идут на преступление. Этому есть биологическое объяснение. Человек – стадное животное. Ему необходимо принадлежать к группе и иметь свою территорию, на которой действуют законы определенного коллектива. Попав за ее пределы, можно делать все, что угодно. Там действуют законы другого племени. Главное – не попасться вожаку. Никакие моральные ориентиры на чужой земле не имеют значения. Все это продолжается ровно до тех пор, пока человек не начинает считать новую территорию своей.

Раз за разом Головкин прокручивал в голове одни и те же сцены, и сил сдерживать себя у него уже не оставалось. Все чаще напуганные товарищи тормошили его, когда он застывал, словно окаменевший. Эти отключения случались поначалу достаточно редко, но на военной базе он по нескольку раз в день впадал в легкое подобие кататонии. Сергей мог стоять с отсутствующим видом, не замечая ничего вокруг, причем даже выстрелы и взрывы не могли вывести его из этого состояния (ради смеха сослуживцы пару раз устраивали ему подобные проверки – на стрельбище кто-то вдруг начинал без предупреждения палить по мишеням, а остальные веселились при виде Головкина, который безразлично наблюдал за процессом).

Пять дней в неделю они должны были слушать лекции по истории коммунизма и патриотическому воспитанию, учиться собирать и разбирать «АК-74» и пропалывать поле ближайшего совхоза, а на выходных разрешалось съездить домой при условии прибытия в часть вечером воскресенья.

В первые выходные Головкин поехал к родителям. Сестра уже вступила в сложную пору переходного возраста. Увидев Сергея, она вежливо поздоровалась, но затем, пока они пили на кухне чай, в воздухе висело натянутое молчание. Им попросту не о чем было говорить. Впрочем, оказалось, что с матерью и отцом его тоже больше ничто не объединяет. Отец даже больше не издевался над сыном из-за выбора профессии, нелюдимости или несуразности. Это была встреча чужих людей, которые изо всех сил старались поддерживать подобие светской беседы. Его комнату теперь целиком и полностью захватила сестра, и Сергею было неприятно видеть, как она сидит на тахте, на которой он спал с самого детства. Казалось, его просто вычеркнули и у него больше нет места, которое можно было бы назвать своим домом и своей территорией. Выделенная конезаводом комната была временным пристанищем: для того и существуют, в конце концов, общежития. Здесь, у родителей, он чувствовал себя лишним, и в целом мире, похоже, ему не было места.

На следующий день Головкин ушел из дома рано утром. В часть нужно было явиться только к вечеру, поэтому он отправился на железнодорожную станцию. Впервые он ехал не из смутного желания понаблюдать за подростками: у него было твердое намерение довести до конца то, что не удалось провернуть с тем сбежавшим пионером.

Он сошел недалеко от города Истры, на платформе 50-й км. Проезжая это место, он заметил небольшое озеро, на котором отдыхало множество подростков, и от железнодорожной станции двинулся в его направлении. Дорога от станции быстро превратилась в тропинку, которая вела через пролесок к какому-то садоводству. Когда на горизонте уже замаячили типовые одноэтажные деревянные дома, Сергей увидел мальчишку. У парня были светлые волосы, но в остальном он походил на тех подростков, о которых Головкин фантазировал по вечерам.

Подросток был одет в старые штаны с растянутыми коленками, футболку и панамку. С собой у него была старая корзинка: не иначе бабушка выдала ее внуку, чтобы тот принес к ужину грибов. В руках он сжимал перочинный ножик, который держал так, как учат в школе держать ручку. Мальчик сосредоточенно бродил между деревьями, то и дело присаживаясь на корточки, чтобы срезать очередной гриб. Судя по частоте, с которой он делал остановки, грибов здесь было достаточно.

Сергей несколько минут наблюдал за юным грибником, который был слишком увлечен «тихой охотой», чтобы заметить чужака. С собой у Головкина был только армейский вещмешок, который ему выдали на сборах вместе с формой. Он решил изобразить, что мешок служит ему вместо корзинки, и наклонился к земле, чтобы найти подходящий гриб. Вскоре подвернулся подосиновик вполне приличного размера.

– Слышишь, парень, не скажешь, что это за гриб? Есть можно? – окликнул он подростка.

Мальчик воодушевился тем, что может помочь своими знаниями взрослому человеку, и тут же пошел навстречу Сергею. Как только он оказался в зоне досягаемости, Головкин схватил его за шею, повалил на землю и стал душить. На несколько мгновений жертва оцепенела. Подросток не мог даже кричать от ужаса, когда ему удавалось глотнуть воздуха. Инстинкт самосохранения проснулся в нем в самую последнюю минуту. Собрав последние силы, мальчишка умудрился скинуть с себя нападавшего и схватить вывалившийся из рук нож. Головкин одним движением выбил нож и чуть ли не на лету поймал его. Он вновь повалил мальчика на землю и уже собирался пустить в ход оружие, чтобы «наказать».

– Не надо! – Паренек задохнулся в крике. Он лежал на земле, в отчаянии прикрывал от удара голову и с ужасом взирал на человека, который явно собирался его убить. – Не надо!

Мы с ним упали на землю, где я продолжал душить его, он отбрыкивался, и в какой-то момент я почувствовал, что у меня не хватает силы задушить его. Я ослабил захват, а потом вообще перестал его душить, убрал руки и слез с него. Я поднял нож и подошел к нему. Возможно, я бы убил его этим ножом, но он закричал: «Не надо!»

Из показаний Сергея Головкина

Сергей вдруг остановился. Ему нужно было сделать всего лишь шаг, сесть верхом на жертву и заколоть. Так просто, и так заманчиво… В следующую секунду пелена спала с глаз, и он увидел в этом пареньке себя, лежащего на земле, прикрывающего голову и с ужасом взирающего на столпившихся хулиганов. Это он кричал им: «Не надо!» Тогда еще он чувствовал себя живым, а сознание пока не начало поджигать мосты, соединяющие его с реальным миром.

Юный грибник начал отползать, напряженно, с животным ужасом наблюдая за обидчиком. Мужчина все еще стоял, сжимая в руке перочинный ножик. Высокий, сутулый, обритый налысо. Отсюда, с земли, он казался Големом[4], ожившим чудовищем из страшных рассказов. К хищнику нельзя поворачиваться спиной, иначе он атакует. Чтобы убежать, нужно было подняться и повернуться спиной к зверю. Мальчик продолжал отползать, глядя на Головкина, пока расстояние между ними не стало больше двух шагов. Только в этот момент подросток поднялся с земли и со всех ног бросился в сторону дачных домиков.

Я не слышал, чтобы он кричал, звал кого-то на помощь. Если бы он закричал, я бы, конечно, убил его. Тем временем я пошел в глубь леса, не разбирая дороги. Был я очень возбужден. Опять я ругал себя за то, что не смог осуществить задуманное, но вместе с тем понял, что задушить человека руками не смогу, что нужен другой способ убийства.

Из показаний Сергея Головкина

10

Не спотыкайся

1984 г., Одинцовский район

– Подойди к нему и пригласи куда-нибудь, что ты мнешься? – нашептывала подруга Марине, которую взяли на должность помощницы наездника. Сергея повысили спустя несколько месяцев работы до ветеринара, а на его место взяли нового человека. Робкая и не особо привлекательная девушка напоминала ему Соню, с которой несколько лет назад он приехал на конезавод. Мечтательная интеллигентная Марина грезила о какой-то совершенно невероятной любовной истории, но при этом страшилась отношений и, самое главное, опасалась быть отвергнутой. Романтичные и не слишком красивые девушки часто способны на отчаянные поступки, особенно если их настойчиво подталкивают к этому подруги.

Марина долго наблюдала за Сергеем, прежде чем решилась подойти и заговорить.

– Лошади лучше людей? – скептически улыбнулась она.

Головкин, занятый изучением гривы кобылы, вздрогнул. Отсутствующий, помутневший взгляд вдруг прояснился и сфокусировался на девушке.

– Для некоторых, думаю, да, – чуть подумав, ответил он.

– Может, ты не всем даешь шанс? С людьми тоже бывает интересно.

– Тогда почему ты сама работаешь здесь? – заметил Сергей и сделал неудачную попытку улыбнуться. Вовремя вспомнив об отсутствующих зубах, он быстро опустил голову и стал с преувеличенным интересом изучать носки своих резиновых сапог.

– Я же не говорю про всех, – застенчиво улыбнулась Марина. – Давай сходим куда-нибудь. Подруги съедят меня, если ты откажешься.

Этот аргумент оказался решающим. Сергею было нечего возразить, и он согласился вечером посидеть в кафе «Ромашка» на Советской улице в центре Одинцово.

К нему несколько раз подходили с подобными предложениями, но обычно он быстро находил повод, почему именно в этот день ему срочно нужно остаться дома. Однако на этот раз Головкин сдался и в свои двадцать три года впервые собрался на свидание. Когда до встречи оставался час, ему вдруг стало плохо. Сергей не представлял, о чем разговаривать и как себя нужно вести, но отлично понимал, какое впечатление произведет их пара. Казалось, он уже видит жалость на лицах окружающих.

Как он и ожидал, вечер прошел абсолютно нелепо. Под конец Марина попыталась взять молодого человека за руку, но тот вдруг прижал ладонь ко рту и бросился в кусты, чтобы опорожнить желудок.

– Почему ты сразу не сказал? – спросила девушка, когда неприятные звуки утихли.

– О чем ты?

– Что тебе нравятся парни. Не понимаю, что в этом такого и к чему это скрывать.

– Ничего подобного! А за то, о чем ты говоришь, могут посадить, – сообщил Сергей, выходя из кустов.

Марина только хмыкнула: 121-я статья за мужеложество действительно существовала, но ни Сергей, ни его спутница не смогли бы вспомнить ни одного случая, когда по ней кого-то посадили. Она существовала на бумаге и исключительно для устрашения советских людей. На деле же ее применяли крайне редко. Тем не менее Головкин и правда до этого дня не считал себя «голубым». Он часто фантазировал о мальчиках, но в большинстве случаев в его мечтах не было ничего похожего на половой акт. Сергей считал, что его возбуждает, когда вершится возмездие. В какой-то мере он попросту презирал женщин за их слабость, поэтому предпочитал грезить о юных представителях своего пола. И его сексуальная ориентация, казалось, была ни при чем. Марина стала первой, кто заподозрил в Головкине склонность к гомосексуализму.

Его никогда не интересовали девушки. Кто-то хотел пригласить его в кафе или на танцы, но он ни разу не согласился. На самом деле никто не думал, что он гомосексуалист. Мы считали, что его просто это не интересует. Лошади, машины и телевизор его интересовали больше, чем другие развлечения.

Из воспоминаний сотрудницы Московского конного завода № 1

После того вечера Головкин вернулся к себе полностью опустошенным. Он уже очень давно так много не общался с людьми и сейчас чувствовал, будто пробежал марафон.

На следующий день он окунулся в привычные обязанности ветеринара, включая тщательные медицинские осмотры лошадей и осеменение кобыл. Для этого требовалось глубоко проникнуть в половые органы животного. Проведения довольно опасной и не слишком приятной процедуры многие старались избегать, а Головкин, напротив, любил это занятие. В такие моменты взгляд его мутнел, на лице появлялась блуждающая улыбка, а иногда он даже начинал напевать что-то из популярных хитов.

Впоследствии из-за рвения к подобной работе Головкина обвинят в зоофилии, но на самом деле он никогда не имел сексуального влечения к животным. Так патологически проявлялось в нем стремление к контакту с живым, теплым и реальным. Лошадь не могла посмеяться над ним, критически оценить его внешность и рассказать о результатах этой оценки кому-то еще. Это было безвредное живое существо.

После того как Головкин дал убежать тому юному грибнику, он еще месяц сходил с ума от ужаса, каждую ночь ожидая, что за ним придут и арестуют. Никто не приходил, а ужас как будто назло приманивал все более изощренные фантазии, заставлял искать новые способы убийства и каждые выходные гнал его на железнодорожную станцию. Сергей садился в электричку и ехал куда-нибудь в Подмосковье, километров за 50–70 от Москвы. Там, рядом с небольшими населенными пунктами, примерно в получасе езды от Истры, Подольска или Лобни, обычно располагались базы летних пионерлагерей. Он все еще не решался пойти на контакт с мальчиком, предпочитая издалека выслеживать хорошо сложенных темноволосых пионеров лет тринадцати-пятнадцати, которые по той или иной причине оказались вдруг в одиночестве. Сергей вставал поодаль от подростка, сидевшего на лавочке и читавшего книгу или загоравшего на пляже. Ему было достаточно видеть объект своих грез, осознавать, что гипотетически он может подойти к нему и «наказать» тем способом, какой ему больше нравится.

Проблема сексуального отклонения не в самом его наличии. Главная его опасность заключается в том, что оно может прогрессировать, отдаляя человека от принятых в обществе норм. Очень скоро Головкину стало не хватать тех иллюзорных картин, которые рисовало его нездоровое воображение. Вдобавок ко всему стало холодать. Сначала закрылись лагеря, так как близился учебный год, а потом исчезли и подростки, приезжавшие по выходным на дачу. Летняя жизнь замерла до следующего года, и Сергей понимал, что не сможет так долго ждать.

Он по-настоящему испугался, когда поймал себя на том, что подолгу разглядывает мальчишек возле магазина рядом с общежитием и проводит слишком много времени с ребятами из секции верховой езды на конезаводе. Головкин фантазировал о них достаточно часто, но хуже всего было то, что он начал то и дело впадать в то странное отрешенное состояние, которое его настигало во время слежки за каким-нибудь подростком из пионерского лагеря. Тогда он еще контролировал себя, но сейчас все чаще «отключался» на работе. Несколько раз Сергей замечал за собой подобное, когда был занят осеменением лошадей. Однажды, очнувшись, он увидел, что перед ним чуть ли не вплотную стоит новая практикантка и смотрит на него с ужасом и отвращением. Поняв, что ветеринар ее заметил, девушка громко вскрикнула и убежала, а потом он несколько дней не встречался с ней на конезаводе.

С этим нужно было срочно что-то делать, и Сергей решился на поступок, на который еще полгода назад у него ни за что не хватило бы смелости. Он надумал заняться сексом с кем-то, кто походил бы на героев его фантазий, полагая, что это поможет избавиться от навязчивых видений, которые то и дело возникали у него при виде мальчиков лет пятнадцати.

Несколько недель он собирался с духом и присматривал подходящую кандидатуру. В конце концов ему удалось познакомиться с восемнадцатилетним Тимофеем, который был не прочь с кем-нибудь выпить. Парень околачивался возле кафе в центре Одинцова. Сергей предложил ему зайти вместе в это заведение. Когда они уже изрядно выпили, Головкин «вспомнил», что у него на конезаводе припасена пара бутылок водки, а «закуска там всегда найдется». Парень настроился напиться до беспамятства, так что легко согласился поехать с новым знакомым. К тому же перспектива оказаться на конном заводе после закрытия выглядела весьма заманчивой и авантюрной.

Они ввалились на территорию конезавода глубоко за полночь и тут же направились в загон с лошадьми. Животные, почуяв запах алкоголя, начали громко ржать, поэтому приятелям пришлось ретироваться в каптерку. Добавив еще по чуть-чуть, Головкин осмелился приступить к задуманному. В конце концов, в случае чего всегда можно будет списать все на действие алкоголя.