– Не дури! – сказал я себе. – Ты учёный. Ты должен со всем научным тщанием…

– Глупости! – крикнул я на себя. – Я прежде человек, а потом учёный. Если я ещё раз увижу это мерзкое создание, я стану убийцей. Ты хочешь, чтобы я гонялся за ним с ножом в руках?

– Я хочу, чтобы ты успокоился, – возразил я себе, пожимая плечами. – Что за дурацкая манера – орать на самого себя! Пойми, у тебя нет никаких других возможностей проверки.

– Чепуха. Я вижу тысячи иных вариантов. Разве я не могу воспроизвести кого-нибудь другого, хотя бы того же Мартина или Пьера, и посмотреть, соответствует ли их образ оригиналу?

– Можешь, конечно, – согласился я с собой. – Но если Мартин будет воспроизведён точно, это не решит загадку, почему Электронный Создатель наврал, воспроизводя меня. Нет, дружок, нужно ещё раз повторить на себе, а потом, найдя причину искажений, перемонтировать Создатель. У докторов принято новые лекарства испытывать на себе. Наука без жертв не движется, дорогой!

– Ненавижу жертвы! Слушай мой новый план. Создатель воспроизводил меня по моим мыслям о себе. Сотни людей тоже думают обо мне. Почему мне этим не воспользоваться? Я приглашаю знакомого человека, навожу его на мысль обо мне, а Создатель записывает.

– Пожалуй, можно и так. Решено: записываем первого, кто появится завтра в лаборатории.

Я рухнул на диван и, измученный разочарованиями этой ночи, быстро уснул.

Первым появился О’Брайен. Восторженный карлик часто навещал меня. Он хотел знать, как идёт дело, обещавшее солидную жатву денег, и как себя чувствую я. Приходя, он совал свою рожицу в бумаги и книги, чертежи механизмов и образцы питательных сред из чанов. Дурно пахнущие коллоидные растворы восхищали его не меньше, чем гигантские размеры Электронного Создателя.

– Здравствуйте, Крен! – пропищал он, хватая своими лапками мою руку. – Всю ночь думал о вас. Это счастье для нашей фирмы, что вы живёте на свете.

С О’Брайеном я церемонился ещё меньше, чем с остальными директорами компании.

– В чём же ваше счастье, дорогой О’Брайен?

– Как в чём? Вы делаете нам золото, профессор. Чем вы заняты, Крен?

– Собираю схему. Не обращайте внимания, сидите спокойно. Думайте обо мне.

– Думать о вас истинное наслаждение для каждого из нас!

– Поговорим о золоте, О’Брайен. Зачем оно вам нужно? Лучше одеваться, сытней питаться?

– Вы смеётесь, профессор. Пятнадцатый год я питаюсь одними сухарями. Увы, хорошая еда для меня – несбыточная мечта! Крен, а вы? Я имею в виду разные пикантные блюда – первое, второе, десерт… Хи-хи-хе, по глазам вижу, по глазам – вы лютый чревоугодник, Крен!

– Отпираться не буду – иногда обжираюсь. У вас много наследников, О’Брайен?

– Ни одного, дорогой Крен, ни одного. У меня не было времени ухаживать за женщинами. Я растил не наследников, а деньги.

– Для чего?

– Удивительный вопрос, Крен. Для денег! Деньги порождают деньги, других детей у них нет, разве вы не знали? Что вы крутите на столе?

– Сейчас окончу, и вы сможете побегать… то есть осмотреть аппаратуру лаборатории, дорогой О’Брайен. Продолжайте думать обо мне.

Вошёл Мартин с подносом. Я молча показал на стол и на дверь. Он молча поставил поднос, но не ушёл. Я молча топнул ногой. Он нерешительно поглядел на меня, на О’Брайена и, всё так же не открывая рта, медленно направился к двери. Мартин знал, что, когда я вожусь с пусковой клавиатурой Электронного Создателя, со мной лучше не разговаривать.

– Не очень вежливый у вас слуга, – сказал О’Брайен, когда Мартин убрался к себе.

– Нахал. Если бы вы знали, что он иногда себе позволяет!

– Нокаутируйте его, – посоветовал О’Брайен. – Не понимаю, почему вам нужно сдерживать благородные порывы души? Ваш брат Карпер ни одной бы минуты не колебался. Карпер ведь приходится вам братом?

– Да, кажется. Или я ему, или он мне – точно не помню. Можете встать, О’Брайен.

На экране главного телевизора сияла моя генетическая формула – хаотическое переплетение стрелок, тире и пятен, линий и мазков, нечто вздыбленное и перепутанное, нечто похожее на развалины небоскрёба после атомного взрыва. Это была та же формула, что я видел несколько дней назад, я ощущал их схожесть. Вместе с тем, это была иная формула, я чувствовал: что-то в ней изменилось, я не знал лишь – существенное или пустяки.

– Боже, как красиво! – пискнул О’Брайен. – У меня дома висит шедевр Джексона Поллока – очень, очень похоже. У вас даже лучше, Крен. Скажите, как вы это получаете?

– Почему вы не спрашиваете, что это означает? – поинтересовался я.

– Я не такой наивный, Крен. Это ничего не означает. Вернее, это означает как раз то, на что оно нисколько не похоже. Должен вам сказать, что среди друзей меня считают знатоком современной живописи.

Я посмотрел на него, возможно, слишком внимательно. Другой человек счёл бы такое разглядывание нахальным. Мне захотелось разобраться в характере карлика. Это было важно не только для понимания его самого, но ещё больше для понимания моего второго двойника, создаваемого сейчас Электронным Создателем, – О’Брайен, несомненно, видел во мне не то, что видел в себе я сам, второй двойник не мог повторить первого.

– Дышите глубже, О’Брайен! Не суетитесь, не размахивайте руками! – сказал я строго. – Сейчас я задам вам несколько трудных вопросов, а вы ответите на них честно и исчерпывающе. Протокола пока заполнять не будем.

– Вы титан, профессор! – пропищал он восторженно. – Я готов для вас на всё. Вы подозреваете меня в уголовных преступлениях? Я и не догадывался, что вы ещё и криминалист!

– Я философ, это гораздо опасней, чем криминалист. И подозреваю вас в философской извращённости. Обвинение грозное, я не отрицаю.

Впервые на его личике появилось что-то похожее на смущение. Он стал заикаться.

– Профессор, уверяю вас… Нет, я никогда… В общем, никаких половых извращений… Я не эротоман, можете мне поверить.

– Повторяю: речь идёт о вечных загадках философии, а не о насущных проблемах эротомании. Итак, соберитесь с духом. Сложите ручки на коленях. Возвращаемся к зловещей тайне, которую уже мельком затрагивали. Итак, зачем вам деньги?

Он поглядел на меня с искренним удивлением.

– Как зачем? Я же ответил: деньги нужны для денег. Одна монета растит десять. Разве это непонятно?

– Темно, как в могиле. Глухой тропический лес в полночь. Для чего вам десять монет, если вы неспособны потратить и одну? У вас нет наследников, вы не поклонник женщин, желудок ваш не переносит изысканных блюд, вы не тратитесь на драгоценности, на наряды, на выезды, на слуг, на дворцы… Тысячи прекрасных вещей и дел есть на свете, к которым ваше отношение исчерпывается единственной короткой фразой – «не нужно», даже ещё сильней – «не хочу!» Для чего же, чёрт подери, вам непрерывно, неустанно, непомерно разбухающее состояние?

Он слушал меня с таким напряжением, что у него отвисла нижняя губа. Видимо, я задел его больное место, у него внутри всё заклокотало – на углах рта вдруг появилась припадочная пена, тусклые глазки засверкали. И отвечал он с жаром, какого я и ожидать не мог.

– Всё правильно, профессор! Не нужно или не хочу! Воистину божественно точная формула, ваш могучий ум сразу проник в неё. Но и всей вашей несравненной проницательности не хватило, чтобы довершить эту формулу главной её частью: могу! Не нужно, не хочу, но могу! Понимаете, профессор, – могу!

– Что вы можете? Что? Даже поесть нормального обеда…

– Всё могу! Нет того, чего бы я не достиг и не получил, захотев истратить хоть часть своего состояния! Одной трети его хватит, чтобы стать президентом этой страны! Пятьдесят миллионов делегатам парламента, сто миллионов газетам, двести на избирательную кампанию – и готово, я президент. Могу, но не хочу. А вы можете? Сколько бы ни хотели, не сможете! Женщины, вы сказали, эротомания? Мне доступны любые красотки, у меня хватит золота, чтобы все они попадали передо мной на колени! Тысячи красавиц у моих ног, молоденькие, голенькие, расфуфыренные – все, все мои! Как часто я вижу, закрыв глаза, такую картину! Но не хочу, ни одной не хочу. Могу, но не нужно. А вы, профессор, можете ли вы получить любую женщину, на которую падёт ваш взыскующий взгляд? Обеды, ужины, банкеты! Да понимаете ли вы, что я могу на главной площади столицы расставить сотни столов, а на каждый стол водрузить сотни изысканных блюд, сотни вкуснейших блюд, вдохновенная фантазия лучших поваров мира к моим услугам!.. Любая еда – любая может быть моей, я могу её заказать и получить, но не хочу. А вы смогли бы, как бы сильно ни захотели? Вот что дают мне мои монеты, те самые, какие вы варите для меня в ваших чанах. Всевозможность, вседоступность, всемогущество!

Он впал в неистовство. Он не говорил, а кричал. Он прыгал на стуле от возбуждения. Я сделал попытку вылить на его огонь ведро ледяной воды.

– Что значит пустое слово «могу»? Реально вы не лезете в президенты, не завели ни одной любовницы, не устроили ни одного банкета, боитесь прикоснуться вилкой к куску мяса!

– Да, да, да! – закричал он в исступлении. – Никаких реальностей, ибо каждая реальность осуществляет лишь одну возможность, а мне подвластны они все, и я хочу их всех! Я упиваюсь сознанием, что я всё могу, всё, профессор! С меня этого достаточно. Я не хочу обкрадывать себя, не хочу обедняться, удовольствуясь малой частью того, что мне доступно полностью.

– Обкрадывать себя? Обедняться? – Признаюсь, я растерялся от его ответа.

Он взирал на меня почти с презрением. От его недавнего преклонения передо мной ничего не осталось. Уверен, его возмущала моя тупость. Он не мог примириться с тем, что я мыслю по-иному, чем он.

– Профессор, меня удивляет ваше отношение… Неужели непонятно, что, взяв что-либо одно, я тем самым отказываюсь от всего остального! Разве, поев ростбифа, я стану тут же смотреть на бекон, на индейку, на чёрную икру, наконец? Почему мне отказываться от них ради ростбифа? И от ростбифа ради них? Насыщение порождает отвращение. Мне хочется вкусить всех блюд мира, и я удовлетворяюсь тем, что могу их всех вкусить, а чтоб такая возможность существовала, отворачиваюсь от каждого отдельного блюда, иначе пробужу в себе отвратительную мелочную сытость. Любовницы? Но если я заведу одну, то пренебрегу всеми другими! Ради блондинки отвернусь от брюнетки, от шатенки, от рыжей, от лиловой, от серой в крапинку, от пёстрой в пятнышках… Зачем мне такое обнищание? Я могу иметь их всех – и не откажусь от сладостного всеобладания ради скудного обладания одной. Стать реально президентом? Мне доступны все государственные должности нашей страны, неужели пренебрегать возможностью иметь их все? Я всемогущ, пока мне всё доступно. Практическое удовлетворение любой возможности безвозвратно губит всевозможность. Формула «всё могу» неотрываема от формулы «не хочу». Я ответил на ваши вопросы, профессор?

– На все. Честно и исчерпывающе, как я и требовал.

Он умильно заглянул мне в глаза. Он мгновенно стал прежним льстивым, восторженным, смешным карликом. Но я уже не мог относиться к нему по-старому. О’Брайен был не смешон, а страшен. Он не веселил, а пугал меня.

Я сделал усилие над собой, чтобы держаться непринуждённо.

Он поболтал и ушёл. Я невесело размышлял у стола, чертил на листке бессмысленные чёрточки и кружочки – математические эквиваленты моего существа, того неповторимого своеобразного единства души и тела, что называется Креном. Между мною и этими дурацкими значками лежала непроходимая пропасть – удастся ли мне перебросить через неё мосток?

Мои размышления прервал пришедший с обедом Мартин. Я вяло пожевал котлету и выпил стакан апельсинового сока. Генетическая формула на экране телевизора погасла – это означало, что она материализована. Электронный Создатель смонтировал из нуклеиновых кислот и питательной протоплазмы мою зародышевую клетку и отправил её в рост и размножение. Мой второй двойник был запущен в эмбриональное развитие в бурно перемешиваемые коллоидные среды первых чанов – он начал жизнь.

– У меня к вам просьба, Мартин, – сказал я. – Посидите в кресле и сосредоточьтесь мыслью на мне.

– Нет ничего проще, – ответил он. – Я всегда думаю о вас. Если я не буду думать о вас, профессор, вы о себе не подумаете.

Третья генетическая формула, вспыхнувшая на экране главного телевизора, по виду походила на первые две, но обострённое чувство убеждало, что внешнее сходство содержит внутренние различия. Электронный Создатель опять создавал что-то иное. Я не знал, исправляет ли он старые ошибки или нагромождает новые. У меня было смутно на душе. Два человека – мои двойники – барахтались в питательных чанах, неуклонно пододвигаясь к рождению. Я ловил себя на мысли, что страшусь знакомства с ними.

* * *

Двойник, порождённый неистовым воображением О’Брайена, появился в лаборатории на третий день после обеда. Как раз перед этим я жестоко поссорился с первым двойником, по-прежнему стремившимся наружу. Тот заявил, что ни одного часа больше не останется в гостинице. Вот уже третьи сутки я держу его взаперти, теперь он пойдёт напролом, перегрызёт мне горло, но вырвется. У этого уродца упрямства было не меньше, чем самомнения. Мне пришлось схватиться за трость. Он визжал и катался по ковру, когда я запирал дверь. Я возвратился расстроенный и позабыл, что предстоит встреча со вторым двойником.

Второй вошёл не постучав. Это был детина метра на два, с кулаками в футбольный мяч, сонным лицом и мутными глазами. Он не сказал «Здравствуйте!», а я был так потрясён, что не успел обидеться. Это был, конечно, я, много больше я, чем тот крохотулька Первый, но я не мог, не хотел поверить, что это я, – так я был издевательски шаржирован.

Второй, прищурив глаз, осмотрел помещение и сплюнул на ковёр. После этого он развалился на диване.

– Алло, парень! – сказал он хриплым голосом. – Значит, ты здесь делаешь монеты?

– Простите, с кем я имею честь? – пролепетал я, не соображая, что говорю, ибо я, разумеется, много лучше его знал, кто он такой.

– Я – Карпер, – сообщил он. – Это я свалил твоего братца Джойса на втором раунде. Между прочим, он был парень что надо. Я не помню, пришёл ли он в себя после моего двойного в челюсть? Жалко, что ты на него мало похож! Я спрашиваю, где ты делаешь деньги?

– Э-э… как вам сказать… Есть такое местечко – банк. Они там растут. Увеличиваются, обрастают процентами…

Он довольно мотнул головой.

– Правильно, я слыхал о банках. Это вроде грядок, а на грядках монеты, верно? Их надо удобрять навозом, чтобы они быстро росли. Ты, кажется, продаёшь людей, парень? Если они все похожи на тебя, то двенадцати таких мозгляков не хватит моему кулаку позавтракать. Как ты на этот счёт соображаешь дырявой башкой, а?

Он гулко захохотал. Из осторожности и я посмеялся, хотя мне было не до смеха.

– Я тоже изготавливаю людей, – сказал он потом. – Я изобрёл машину, которая печёт их. Я наготовлю их миллион, а на выручку заведу денежный огород. Я с большой охотой разбил бы всех людей всмятку, но приходится сдерживать порывы души. Я собираюсь купить фирму «Эдельвейс». Ты слыхал о ней?

– Да, конечно… Нет, не слыхал.

– Просто удивительно, как ты глуп. Твой брат Джойс, до того как я выбил из него мозговые извилины, соображал быстрее.

На лице его вдруг появилось недоверие. Он поднял голову и посмотрел на потолок. Он словно к чему-то принюхивался.

– Врёт, конечно, – бормотал он. – Не может быть, чтобы он выращивал их в другом месте.

Он встал и направился к столу. Я непроизвольно преградил ему путь. Он хладнокровно наддал мне коленом, и я отлетел метра на два. Лёжа на полу, я глядел, как он расправляется с бумагами и приборами. Но когда, покончив со столом, он повернулся к стальной дверце Главного Щита, я вскочил. За дверкой была клавиатура технологических шифров. Нажимая на кнопки, можно было менять процессы в чанах, смешивать растворы в новых пропорциях, переделывать коммутацию и схемы Электронного Создателя. Но среди множества возможных комбинаций цифр имелась одна запрещённая: набери её – растворы в чанах смешаются, а Электронный Создатель займётся демонтажем своей схемы. Я придумал эту комбинацию на случай, если не полажу с акционерами – лишь я буду эксплуатировать своё изобретение.

– Стойте, Карпер! Сейчас вы получите деньги.

Его лицо светилось. Он хлопнул меня по плечу.

– Рад, что берёшься за ум. Давай их сюда!

Он протянул ладонь, похожую на лопату для угля.

– Я немедленно отправлюсь в банк. Кое-что у меня там есть, для начала вам хватит.

Он вынул из кармана нож («Откуда у него нож? – подумал я. – Не в чане же он его нашёл?») и сунул мне.

– Возьми мой, он режет как бритва. Руби монеты под корень и не трать времени на очистку, я займусь этим сам. Где я могу потрескать? Я иногда обжираюсь – первое, второе, третье… до десятого, понимаешь?

– У нас имеется гостиница. Вот ключ от второго номера. Там вы сможете пообедать и подождать моего возвращения.

Я открыл дверь в коридор. Второй двойник шагнул на порог, секунду постоял в раздумье, обернулся и ткнул меня кулаком в челюсть. Я мгновенно потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, около меня стоял печальный человек средних лет. Я не сразу сообразил, что это мой третий двойник. Я смотрел на него и думал, почему он плачет. Потом я застонал и дотронулся до головы. Голова разваливалась на части.

Третий утёр слёзы и радостно улыбнулся.

– Боже, как я счастлив! – сказал он благодарно. – Я полчаса стою около вас. Я боялся, что вы умрёте не приходя в сознание.

Я сел на полу и ощупал челюсть. Кость была цела.

– Могли бы вызвать врача, – сказал я. – Никто бы вам не сделал выговора, если бы вы позвонили по телефону в ближайшую больницу.

Он смутился, весь как-то увял.

– Я не догадался… Теперь вижу, что вполне мог бы, а тогда как-то… Я очень огорчился, что вы в таком состоянии, и ни о чём больше не мог думать.

– Что же вы стоите? Садитесь. Постойте, дайте мне раньше руку. Благодарю.

Я осмотрел его с головы до ног. Он, пожалуй, ближе всех воспроизводил мой внешний облик. Впрочем, он был худ и бледен, а я скорее отношусь к разряду здоровяков. И у него были такие парикмахерски-мечтательные глаза, что, не будь я подавлен неудачами, я бы поиздевался над их неземным сиянием.

– Садитесь, – повторил я. – Сколько раз вам нужно долбить одно и то же, пока вы поймёте, чего от вас хотят? – Он покорно сел. – Теперь ответьте, знаете ли вы, кто вы такой?

Он обнаружил слабые признаки оживления.

– О, конечно! Я учёный. Это когда… Вы представляете себе?

– Немного представляю. Итак, вы – учёный. В какой области вы учёный?

Он был, казалось, в затруднении.

– Как вам сказать… Вопрос такой неожиданный, я не очень подготовился… Я занимаюсь изготовлением чего-то… И что-то изобрёл!