Событие

Меня вынесли из комнаты на носилках. Всё было размыто, я забыла очки. Антибиотики, самообладание, которое я проявила в первой части той ночи, – всё оказалось напрасно: я всё равно попала в больницу. У меня было ощущение, что до кровотечения я всё делала правильно. Я пыталась понять, где допустила ошибку. Наверное, пуповина: ее не надо было перереза́ть. Но от меня уже ничего не зависело.

(Думаю, то же самое можно будет сказать, когда я закончу эту книгу. Моя решимость, мои усилия, вся эта тайная, даже подпольная работа – никто ведь не подозревает, что я об этом пишу, – всё тут же исчезнет. Я лишусь всякой власти над своим текстом, он будет выставлен на обозрение, как когда-то мое тело в Отель-Дье.)

Меня положили на каталку в холле перед лифтом. Мимо ходили люди, я ждала своей очереди, а меня всё никак не увозили. Пришла девушка с огромным животом, с ней женщина, должно быть, ее мать. Девушка сказала, что ей пора рожать. Медсестра возразила, что еще рано. Девушка хотела остаться, разгорелся спор, затем они с матерью ушли. Медсестра пожала плечами: «Ходит уже две недели!» Насколько я поняла, этой девушке было двадцать лет, не замужем. Она сохранила ребенка, но обращались с ней не лучше, чем со мной. Девушка, сделавшая аборт, и мать-одиночка из бедных районов Руана были в одной лодке. Возможно, ее презирали даже больше, чем меня.

Я лежала голая в резком свете операционной, мои ноги были согнуты в коленях, широко раздвинуты и привязаны ремнями. Я не понимала, зачем меня оперировать, из моего живота уже нечего было вынимать. Я умоляла молодого хирурга сказать, что́ он собирается со мной делать. Он встал между моими разведенными бедрами и крикнул: «Я вам не сантехник!» Это было последнее, что я слышала перед тем, как подействовал наркоз.

(«Я вам не сантехник!» Эти слова до сих пор эхом отдаются у меня в голове, как и все фразы, сопровождающие это событие. Фразы самые обычные, люди произносили их не думая. Но сколько бы их ни повторяли, сколько бы ни объясняли их социально-политические истоки, ничто не уменьшит жестокости этих слов: я их не «ожидала». На мгновение у меня перед глазами встает мужчина в белом халате и резиновых перчатках, он бьет меня и кричит: «Я вам не сантехник!» Возможно, он взял эту фразу из какого-то скетча Фернана Рейно, над которым в то время смеялась вся Франция. Но она до сих пор определяет для меня иерархию общества, словно дубинкой отгоняя рабочих и женщин, делающих аборт, от врачей. Нижестоящих от вышестоящих.)

Я очнулась, была ночь. Я услышала, как вошла женщина и крикнула, чтобы я наконец умолкла. Я спросила, удалили ли мне яичники. Она грубо ответила, что мне просто сделали выскабливание. Я лежала в палате одна, в больничной рубашке. Слышался плач младенца. Мой живот был бесформенным мешком.

Я поняла, что той ночью потеряла тело, которым обладала с юности. С живой и сокровенной вагиной, которая могла принять мужской член, от этого не меняясь – лишь становясь еще живее и еще сокровеннее. Теперь мою вагину выставили напоказ и истерзали, а живот выскоблили и вывернули наружу. Теперь это тело – как у моей матери.

Я взглянула на бумажку, привязанную к спинке кровати. Там было написано «гравидная матка». Я впервые видело слово «гравидная», и оно мне не понравилось. Но я вспомнила латинское «gravidus» – тяжелый – и всё стало ясно. Я не понимала, почему так написали, ведь я уже не была беременна. Наверное, не хотели предавать огласке то, что со мной произошло.

В полдень мне принесли кусок вареного мяса на тарелке, полной размякшей капусты с прожилками. Я не смогла к ним притронуться. У меня было чувство, что меня кормят моей же плацентой.

Из коридора доносился оживленный гул. Казалось, он исходит от тележки с едой. Периодически слышался громкий женский голос: «Сливки для кормящей мадам X или Y». Какая, должно быть, честь.

Пришел врач-практикант, который ночью делал мне операцию. Он сидел в глубине палаты и выглядел смущенно. Я подумала, что ему стыдно за то, что он плохо обращался со мной в операционной. Мне стало за него неловко. Но я ошибалась. Стыдно ему было лишь за то, что он обошелся со студенткой филологического факультета, как с работницей текстильного завода или с продавщицей из дешевого магазина «Монопри». Я поняла это в тот же вечер.

Свет уже давно был выключен. Седая женщина, дежурившая по ночам, снова вошла ко мне в палату и тихо приблизилась к изголовью кровати. В полумраке ночника ее лицо показалось мне доброжелательным. Она шепотом упрекнула меня: «Почему вы вчера ночью не сказали доктору, что вы как он?» Несколько секунд я недоумевала, а потом поняла, что она имела в виду: «из его круга». Он узнал, что я студентка, уже после операции – вероятно, из моей карточки. Женщина изобразила его изумление и негодование: «Но почему, почему она мне не сказала?!» Казалось, она тоже возмущена моим поведением. Видимо, я должна была согласиться, что она права, а я – сама виновата в том, что врач грубо со мной обошелся: он просто не знал, с кем имеет дело.

Прежде чем уйти, она убежденно сказала насчет моего аборта: «Так вам куда спокойнее!» Это были единственные слова утешения, которые я услышала в Отель-Дье. И прозвучали они не столько из женской солидарности, сколько из согласия «маленьких людей» с правом «элиты» ставить себя выше закона.

(Если бы я знала фамилию врача, дежурившего в ночь на 21 января 1964 года, и вспомнила бы ее, то не устояла бы перед искушением написать ее здесь. Но это была бы ненужная и несправедливая месть: его поведение – лишь пример общего подхода.)

Моя грудь набухла и болела. Мне сказали, что это лактация. Я и не представляла, что мое тело может вырабатывать молоко для трехмесячного мертвого плода. Природа продолжала действовать механически. Мне перевязывали грудь полоской ткани. Каждый оборот сплющивал ее, словно вдавливая внутрь. Я думала, что она уже никогда не выправится. Сиделка поставила на мой ночной столик кувшин с отваром: «Выпейте это, и грудь перестанет болеть!»

Жан Т., Л.Б. и Ж.Б. вместе пришли меня проведать. Я рассказала им о кровотечении и о карательном лечении в Отель-Дье. Я говорила шутливым тоном, и им понравился мой рассказ – в нем не было ни одной из тех деталей, которые я потом вспоминала без конца. Мы с Л.Б. оживленно сравнивали свои аборты. Она узнала в магазинчике на углу, что в Париж можно было и не ездить: совсем рядом жила женщина, которая брала всего триста франков. Мы шутили, что я могла бы сэкономить сотню франков. Теперь можно было смеяться над унижениями и страхом, надо всем, что не помешало нам нарушить закон.

Не помню, чтобы я хоть что-нибудь прочла за те пять дней в Отель-Дье. Приемники были запрещены. Впервые за три месяца я ничего не ждала. Я просто лежала и смотрела в окно на крышу соседнего больничного крыла.

Временами слышался плач новорожденных. В моей палате не было детской кроватки, но я тоже родила. Я ничем не отличалась от женщин в соседней комнате. Мне казалось, что я знаю даже больше, чем они. В туалете университетского общежития я родила жизнь и смерть одновременно. Впервые я чувствовала, что стала звеном в бесконечной цепи женщин, идущих из поколения в поколение. Стояли хмурые зимние дни. Я плыла, окруженная светом, в центре мира.

Я уехала из Отель-Дье в субботу 25 января. Л.Б. и Ж.Б. уладили все формальности и отвезли меня на вокзал. Из ближайшего отделения почты я позвонила доктору Н. и сказала, что дело сделано. Он велел мне еще раз принять пенициллин; в больнице мне вообще не давали лекарств. Я приехала к родителям и, сказавшись больной, тут же легла в постель. Попросила вызвать семейного доктора В. Он знал о моем аборте от доктора Н. и должен был осторожно меня осмотреть и выписать пенициллин.

Как только моя мать отошла, доктор В. принялся взволнованным шепотом допытываться, кто сделал мне аборт. «Зачем же ехать в Париж? – усмехнулся он. – Прямо на вашей улице живет матушка … [имя было мне незнакомо], она отлично это делает». Теперь, когда мне это было уже не нужно, повсюду обнаруживались фабрикантши ангелов. Но я не сомневалась: доктор В., который голосовал за правых и сидел в первом ряду на воскресной службе, не дал бы мне адреса, когда я в нем еще нуждалась. Теперь же ничто не мешало ему демонстрировать свое традиционное сочувствие к хорошей студентке «скромного происхождения», которая могла войти в его круг.

У меня лишь одно воспоминание о тех днях, что я провела после больницы у родителей: я полулежу на кровати у открытого окна и читаю стихотворения Жерара де Нерваля, сборник издательства «10/18». Смотрю на свои ноги в черных колготках, вытянутые на солнце. Это ноги какой-то другой женщины.

Я вернулась в Руан. Стоял холодный и солнечный февраль. Мир вокруг не был прежним. Лица прохожих, машины, подносы в столовой – казалось, всё, на что я смотрю, переполнено смыслами. Но именно этот избыток смыслов мешал мне ухватить хоть один из них. С одной стороны, были вещи и сущности, которые значили слишком много, с другой – фразы и слова, которые не означали ничего. Я была в лихорадке чистого сознания, за пределами языка, и даже ночью она не прекращалась. Я спала легким сном и была уверена, что бодрствую. Перед моими глазами плыла маленькая белая куколка. Так в романе Жюля Верна выброшенный в космос труп собаки продолжает следовать за космонавтами.

Я ходила в библиотеку писать диплом, который забросила в середине декабря. Мне было трудно читать, я словно разгадывала шифр. Моя тема – женщина в сюрреализме – виделась мне в своей сияющей всеобъемлемости, но я не могла разложить это представление на отдельные концепты, последовательно описать то, что являлось мне как виде́ние: без очертаний, но неопровержимо реальное. Более реальное, чем студенты, склонившиеся над книгами, и толстый библиотекарь, который терся возле девушек, пока те рылись в картотеке. Меня пьянило знание без слов.

Я слушала в своей комнате «Страсти по Иоанну» Баха. Когда звучал одинокий голос Евангелиста, повествующий на немецком о страданиях Христа, мне казалось, что это на незнакомом языке рассказывают о моих испытаниях с октября по январь. Затем вступал хор: «Wohin! Wohin!» И открывался необъятный горизонт, и кухня в проходе Кардинет, а с ней и зонд, и кровь становились частью мировых страданий и вечной смерти. Я чувствовала, что спасена.

Я ходила по улицам и, как нечто священное, носила в своем теле тайну ночи с 20-го на 21 января. Я подошла к самой грани, но не знала, была ли то грань кошмара или красоты. Я гордилась собой. Такую же гордость, вероятно, испытывают одинокие моряки, наркозависимые и воры – те, кто зашли так далеко, как другим и не снилось. И, быть может, именно эта гордость заставила меня теперь всё рассказать.

Однажды О. взяла меня с собой на вечеринку. Я сидела в глубине помещения, смотрела на танцующих и удивлялась чужому веселью. Помню Анни Л., одетую по моде той зимы в белое шерстяное платье: ее сияющее лицо отражало степень всеобщего веселья. Я была лишней в этом ритуале, смысл которого был мне недоступен.

Как-то студент медицинского факультета Жерар Х. привел меня к себе в комнату на улице Буке. Он снял с меня свитер и лифчик, и я увидела свою маленькую осевшую грудь; две недели назад она была полна молока. Мне захотелось рассказать ему об этом и о мадам П.-Р. Больше мне ничего не было нужно. Мы просто поели торта, который испекла ему мать.

В другой день я зашла в церковь Сен-Патрис недалеко от бульвара де ля Марн и рассказала священнику, что сделала аборт. Я тут же поняла, что допустила ошибку. Я чувствовала, что полна света, а он видел во мне один грех. Когда я вышла, стало ясно: время религии для меня прошло.

Позже, в марте, я встретила в библиотеке Жака С. – того студента, что провожал меня до автобуса, когда я в первый раз ехала к гинекологу. Он спросил, как у меня дела с дипломом. Мы вышли в вестибюль. Во время разговора он, как обычно, суетился вокруг меня. Свой диплом о Кретьене де Труа он собирался сдать в мае и был удивлен, что я только приступила к работе. Я окольными путями дала ему понять, что сделала аборт. Возможно, мной руководила классовая ненависть – хотелось бросить вызов этому сынку директора завода, который говорил о рабочих, как о представителях другого мира, – или я сделала это из гордости. Когда до него дошел смысл моих слов, он замер и уставился на меня, ошеломленный невидимой ему сценой и охваченный восхищением, которое я до сих пор вижу на лицах мужчин в своих воспоминаниях[4]. Он оторопело повторял: «Браво! Нет слов, браво!»

Я снова пришла к доктору Н. После тщательного осмотра он улыбнулся и довольным тоном похвалил меня, сказав, что я «отлично справилась». Сам того не осознавая, он тоже призывал меня превратить перенесенное насилие в личную победу. Он выдал мне противозачаточный колпачок, который надо было вставлять в вагину, и два тюбика спермицидного геля для контрацепции.

Я не вернула зонд мадам П.-Р. Подумала, что за такую цену не обязана этого делать. Однажды я взяла машину родителей и выбросила зонд в каком-то лесу у дороги. Позже я пожалела об этом поступке.

Не помню, когда я вернулась к жизни, которую называют нормальной (расплывчатая, но всем понятная формулировка), то есть к той, где начищенная раковина или го́ловы пассажиров в поезде не будят ни лишних мыслей, ни боли. Я писала диплом. Вечерами сидела с детьми, а еще подрабатывала секретаршей одного кардиолога, чтобы понемногу возвращать деньги, одолженные на аборт. Я ходила в кино на «Шараду» с Одри Хэпбёрн и Кэри Грантом, на «Банановую кожуру» с Жанной Моро и Бельмондо; эти фильмы ничем мне не запомнились. Я отстригла свои длинные волосы и стала носить линзы вместо очков. Мне казалось, что вставлять их в глаза не легче, чем тот колпачок в вагину.

Я больше никогда не видела мадам П.-Р. Но думать о ней не перестала. Сама того не осознавая, эта, видимо, жадная женщина (хотя жила она бедно) оторвала меня от матери и бросила в мир. Мне стоило бы посвятить эту книгу ей.

Многие годы ночь с 20-го на 21 января была для меня памятной датой.

Теперь я знаю, что должна была пройти через это испытание и эту жертву, чтобы захотеть иметь детей. Чтобы принять это насилие деторождением в своем теле и самой стать проводником поколений.

Я наконец облекла в слова то, что, на мой взгляд, включает в себя весь человеческий опыт: жизнь, смерть, время, мораль, запреты, законы. Опыт, от начала до конца прожитый через тело.

Я искупила единственную вину, которую испытывала в связи с этим событием: вину за то, что пережила его и ничего с ним не сделала. Словно у меня был дар, а я растратила его впустую. Потому что кроме всех социально-психологических причин того, через что я прошла, есть еще одна, и в ней я уверена больше всего: это произошло со мной, чтобы я об этом рассказала. И, возможно, именно в этом истинный смысл моей жизни: чтобы мое тело, мои чувства и мои мысли стали текстом, то есть чем-то понятным и общим; чтобы мое существование полностью растворилось в головах и судьбах других.

Сегодня я снова была в проходе Кардинет в XVII округе Парижа. Я выбрала маршрут по карте. Мне хотелось найти то кафе, где я ждала перед тем как пойти к мадам П.-Р., и церковь Сен-Шарль-Бороме, где долго сидела в тот день. На карте была только церковь Сен-Шарль-де-Монсо. Я решила, что это она и есть, только название поменялось. Я сошла на станции Мальзерб и пешком добралась до улицы Токвиля. Было около четырех, очень холодно и солнечно. У входа в проход Кардинет висела новая табличка. Старая осталась висеть выше, почерневшая и неразборчивая. Улица была пуста. На фасаде какого-то дома, на уровне первого этажа, я увидела большую вывеску: «Ассоциация выживших в нацистских лагерях и депортированных из департамента Сена и Уаза». Кажется, раньше ее там не было.

Я дошла до дома мадам П.-Р. Постояла перед закрытой дверью с домофоном. Пошла дальше по проезжей части, глядя вдаль на просвет между стен. Вокруг не было ни души, не проехало ни одной машины. У меня было ощущение, что я воспроизвожу движения какого-то персонажа, но ничего не испытываю.

Дойдя до конца прохода Кардинет, я повернула направо и отыскала церковь. Это была Сен-Шарль-де-Монсо, не Бороме. Внутри я увидела статую святой Риты и подумала, что в тот день надо было поставить свечу именно ей – говорят, она покровительница «безнадежных дел». Я снова вышла на улицу Токвиля. Мне хотелось найти кафе, где я пила чай в ожидании нужного часа. Снаружи все они выглядели незнакомо, но я была уверена, что узна́ю то место по туалету в подвале, куда заходила перед тем, как отправиться к мадам П.-Р.

Я зашла в кафе «Брацца». Заказала горячий шоколад и достала работы, но не прочла ни строчки. Я всё думала, что надо пойти посмотреть туалет. Рядом молодая парочка целовалась через стол. Наконец я встала и спросила у бармена, где уборная. Он указал на дверь в глубине помещения. Она вела в каморку с раковиной и зеркалом, справа была вторая дверь, в сам туалет. С дыркой в полу. Таким ли был туалет в том кафе тридцать пять лет назад, я не помнила. Тогда я бы не обратила на это внимания: почти все общественные туалеты представляли собой дыру в бетоне с подставками для ног по бокам, чтобы присесть на корточки.

На платформе станции Мальзерб я поняла, что возвращалась в проход Кардинет, веря, будто со мной что-то произойдет.

Февраль – октябрь 1999 года.