Помоги проекту - поделись книгой:
Чем старательнее я размышлял над загадкой, тем сильнее запутывался.
«Чушь какая!.. У этого негодяя общего со святым Павлом не больше, чем со святым Петром. Не исключено, что он тронутый; если это не так, то он затеял хитрую игру – скорее всего, хочет кого-нибудь общипать! – попытал счастья со мной, но не вышло. А что до Марджори… моей Марджори!.. только вот не моя она, черт побери!.. не растеряйся я так сильно, проломил бы ему башку в нескольких местах только за то, что он посмел произнести ее имя… нехристь, магометанин!.. А теперь вернемся к планированию чудесненького убийства!»
Я схватил маску – кстати, являющуюся одним из самых оригинальных изобретений последних лет: если солдаты будущего станут носить ее, они будут неуязвимы для моего оружия! – и собирался натянуть ее на себя, когда в дверь постучали.
– Кто там?.. Войдите!
Это был Эдвардс. Он с недоумением оглядел комнату.
– Простите, сэр, я думал, вы не один. Я не знал, что тот… тот джентльмен ушел.
– Вылетел через трубу, как все ему подобные господа… Какого черта ты его впустил, ведь я запретил тебе это?
– Клянусь, сэр, понятия не имею. Я передал ему ваши слова, а он… посмотрел на меня, и… больше я ничего не помню – очнулся, уже стоя в этой комнате.
Если бы передо мной был кто-нибудь другой, а не Эдвардс, я бы заподозрил, что без взятки тут не обошлось, однако в Эдвардсе я не сомневался. Все оказалось, как я и предполагал: ко мне приходил первоклассный гипнотизер; он среди бела дня в самом деле околдовал моего слугу, прямо у моего порога; надо бы узнать о нем побольше. Эдвардс продолжил:
– Еще один человек, сэр, желает говорить с вами – это мистер Лессинхэм.
– Мистер Лессинхэм! – В ту минуту совпадение показалось странным, хотя смею предположить, что это была лишь видимость. – Проводите его ко мне.
Вскоре вошел Пол.
Мне стоит признать – и я уже делал это раньше! – что, в некотором смысле, я восхищаюсь этим человеком… если он, конечно, не собирается завязывать определенные отношения. Он обладает физическими качествами, радующими мой глаз: если брать в расчет одну лишь биологию, то каждая его поза, каждое движение наполнены истинной жизненной энергией… скрытой силой; худощавый и подтянутый, он, при желании, умеет показать свою мощь. Он гибок и активен, не суетлив, но проворен, красиво сложен, держится отлично – такой человек наверняка преодолеет любые трудности. Вы можете обогнать его на короткой дистанции, физически или интеллектуально – пусть вам и придется проявить недюжинную расторопность! – но в марафонском беге он вас обставит. Не знаю, смог бы я действительно довериться такому, как он, пока, конечно, не убедился бы, что все в его руках… но понять, так ли это, в его случае необычайно сложно: он слишком спокоен, слишком уверен в себе, не теряет самообладания, даже если ему грозит смертельная опасность; и что бы он ни делал, у него всегда наготове уважительная причина. Как в Парламенте, так и вне его, у Лэссинхэма репутация человека с железными нервами – и сложилась она не на пустом месте; и все же меня терзают сомнения. Если я его правильно понимаю, он из тех личностей, что, сталкиваясь с препятствиями, падают духом, но затем, когда тяжкие минуты позади, подобно Фениксу, возрождаются из пепла. Тем не менее, если при этом рядом будут его соратники, Лессинхэм и вида не подаст, что что-то не так.
Вот такого человека полюбила Марджори. Ладно, возможно, у нее была на то причина. Он человек с положением – и карьера его, вероятно, взлетит еще выше; не без амбиций – способен достичь большинства поставленных целей; неплох собой; приятен в общении – если того захочет; среди дам слывет настоящим мужчиной, который «всегда поступает верно и делает это вовремя и должным образом». И все же!.. Хорошо, насколько я понимаю, все мы хамы, а большинство в придачу педанты; но бога ради, не заставляйте нас это проявлять.
Лессинхэм был одет, как подобает джентльмену: на нем был черный фрак, черный жилет, темно-серые брюки, воротничок-стойка, безупречный галстук-бабочка, перчатки нужного оттенка; волосы его были аккуратно причесаны, а улыбка, если не как у ребенка, то во всяком случае приятная.
– Я не побеспокоил вас?
– Ничуть.
– Уверены?.. Когда я попадаю в места, где человек ведет противоборство с природой в стремлении раскрыть ее тайны, я чувствую, что переступаю порог неизвестного. В последний раз я был здесь сразу после того, как вы получили патенты на систему морского телеграфа, тут же приобретенную адмиралтейством – мудрое решение… Чем вы заняты теперь?
– Смертью.
– Как?.. в самом деле?.. о чем это вы?
– Если войдете в состав следующего правительства, вы, вероятно, узнаете сами; не исключено, что оно станет первым, кому я предложу новое хитроумное изобретение в искусстве убийства.
– Понимаю… новый снаряд… Как долго будет продолжаться эта гонка средств нападения и защиты?
– Пока не потухнет солнце.
– А потом?
– Защита не понадобится – будет нечего защищать.
Он посмотрел на меня спокойными, серьезными глазами.
– Теория, что мы движемся к гибели планеты во льдах, не слишком весела. – Он принялся теребить пальцем стеклянную реторту на столе. – Кстати, было очень любезно с вашей стороны заглянуть ко мне вчера ночью. Боюсь, вы сочли меня невежливым, поэтому я пришел к вам принести свои извинения.
– Нет, невежливым я вас не счел; я счел вас… странным.
– Да. – Он посмотрел на меня с безразличием, кое мог напускать на себя по своей воле и которое послужило основой его репутации человека с железными нервами. – Я был встревожен и нездоров. К тому же меня не волновал взлом, даже совершенный безумцем.
– Тот человек был безумен?
– Вы его видели?
– Как вас.
– Где?
– На улице.
– Насколько близко вы подошли к нему?
– Ближе, чем мы с вами сейчас стоим.
– Вот как. Я и не думал, что вы столкнулись с ним в упор. Вы пытались его остановить?
– Легче сказать, чем сделать; он убежал так стремительно…
– Вы видели, как он был одет, точнее, раздет?
– Видел.
– Совершенно голый, в одном плаще в такую-то ночку. Кто, кроме сумасшедшего, решит вломиться в чужой дом в подобном костюме?
– Он что-то взял?
– Абсолютно ничего.
– Кажется, вышел прелюбопытный анекдот.
Он повел бровью – по словам членов Палаты общин, это был единственный признак эмоций, который он когда-либо позволял себе.
– Мы уже привыкли к таким любопытным выходкам. Буду вам обязан, если об этом случае больше никто не узнает – больше никто. – Он повторил эти два слова, будто подчеркивая их значение. Я подумал, не имеет ли он в виду Марджори. – Дело расследуется полицией. Пока оно не продвинется, нужно следить, чтобы сведения о происшествии не просочились в газеты и не поползли слухи. Понимаете, как это важно?
Я кивнул. Он сменил тему:
– Так чем вы сейчас занимаетесь – снарядом или орудием?
– Войдете в следующее правительство, сами, наверное, узнаете; не войдете – останется тайной.
– Полагаю, вы обязаны молчать о таких вещах?
– Да. Вы сами, кажется, предпочитаете хранить в тайне дела гораздо менее значительные.
– Вы о том, что было вчера ночью? Если даже такой пустяк, как этот, попадет в прессу или кому на язык – что равноценно! – вы удивитесь, как нам станут досаждать. Это будет тяготить почти невыносимо. Обычный человек совершит убийство и не привлечет к себе никакого внимания, однако стоит воришке залезть в карман знаменитости, так все разом трубят об этом; и я вовсе не преувеличиваю, хотя так можно подумать… Что ж, до свидания, благодарю, что пообещали мне молчать. – Ничего я ему не обещал, но это так, к слову. Он направился к выходу и вдруг остановился. – Еще одно: насколько мне известно, вы знаток древних суеверий и мертвых религий.
– Я интересуюсь этими предметами, но я не знаток.
– Не можете ли вы мне подсказать, каковы были догматы культа Исиды?
– Этого не подскажу ни я, ни кто-либо другой – если говорить о научном обосновании. Вам известно, что у Исиды был брат; культ Осириса и Исиды – это одно и то же. А вот каковы были его основы, или обряды, или нечто подобное – этого в наше время не знает никто. Папирусы и иные записи, дошедшие до нас, не содержат исчерпывающих сведений. Впрочем, то, что имеется, тоже изучено не полностью.
– Насколько я понимаю, чудеса, о которых столько говорят, относятся к области легенд?
– Какие чудеса вы имеете в виду?
– Не приписывались ли жрецам Исиды сверхъестественные способности?
– В общем и целом, сверхъестественные способности в те времена приписывались жрецам всех культов без исключения.
– Понимаю. – Он умолк, но тут же продолжил: – Полагаю, что культ Исиды давно ушел в прошлое и никто в нее больше не верит.
Я замешкался, недоумевая, с чего он вдруг заговорил об этом; понимаете, я знаю моего Павла: либо у него веская причина задавать такие вопросы, либо эти вопросы ширма для иного важного дела.
– Я бы не был так уверен.
Он посмотрел на меня взглядом бесстрастным, но пытливым.
– Вы думаете, у нее еще есть почитатели?
– Не исключаю такой возможности; более того, весьма вероятно, что где-нибудь в Африке – она огромна! – отдают дань Исиде, совсем как в старые добрые времена.
– Вы это точно знаете?
– Простите, а вам-то что известно?.. Вы осознаете, что обращаетесь ко мне, будто я свидетель по делу?.. Вы устраиваете этот допрос с определенной целью?
Он улыбнулся.
– В какой-то мере, да. Недавно я столкнулся с любопытным случаем и сейчас пытаюсь докопаться до сути.
– Что за случай?
– Боюсь, в данное время я не могу поведать вам о нем, но когда мне это будет дозволено, обязательно расскажу. Вас он заинтересует – как пример невероятного выживания… Кажется, последователи Исиды верили в перевоплощение?
– Некоторые – без сомнения.
– Что они под этим подразумевали?
– Перевоплощение.
– Да, но перевоплощение души или тела?
– Вы о чем?.. Перевоплощение – это перевоплощение. Вы намекаете на что-то конкретное? Если скажете все без обиняков, я постараюсь дать нужные вам сведения, а сейчас ваши вопросы вызывают определенное недоумение.
– Ну, не важно… как вы говорите, «перевоплощение – это перевоплощение». – Я не сводил с него глаз; мне показалось, что я заметил в его поведении странное нежелание распространяться о предмете, речь о котором завел он сам. Он же продолжал поигрывать ретортой на столе. – А не было ли у верящих в Исиду некоего – как бы это сказать? – священного символа?
– Что?
– Не почитали ли они такого вот… не было ли у них в символике… жука?
– Так вы о
– Правильно ли я помню, что жрецы Исиды – или некоторые из них – после смерти принимали форму… скарабея?
– Никогда об этом не слышал.
– Уверены?.. подумайте!
– Мне не хочется отвечать на этот вопрос утвердительно без предварительной подготовки, ибо на данный момент я не могу вспомнить таких теорий.
– Не смейтесь надо мной – я не сошел с ума! – но насколько я понимаю, недавние исследования показали, что даже самые невероятные древние мифы несут в себе крупицу истины. Вы совершенно уверены в том, что в этих верованиях нет ни капли правды?
– В каких верованиях?
– В вере в то, что жрец Исиды – или кто-нибудь еще – после смерти принимает форму скарабея.
– Сдается мне, Лессинхэм, что недавно вы натолкнулись на необыкновенно интересные сведения, пусть и несколько специфические, и теперь ваш долг поведать о них всему миру – или по крайней мере той части мира, что представлена мной. Давайте, расскажите нам об этом!.. Чего вы боитесь?
– Я не боюсь ничего, и однажды вы узнаете о том, о чем молчу; но не сейчас. А теперь ответьте на мой вопрос.
– Тогда повторите его – с четкой формулировкой.
– Является ли непреложной истиной отсутствие и крупицы правды в вере в то, что жрец Исиды, или иной человек, принимал после смерти форму жука?
– Я совершенно ничего об этом не знаю; черт побери, откуда мне знать о таком? Подобное верование могло иметь символический смысл. Христиане верят, что после смерти тело принимает форму червей – и это, в определенном смысле, так и есть; иногда вместо червей упоминают рыбу, угря.
– Я вас спрашиваю не об этом.
– Тогда о чем?
– Послушайте. Если человек, словам которого нельзя не верить, утверждает, что такое перевоплощение имело место в действительности, нельзя ли объяснить его рассказ, руководствуясь законами природы?
– Он видел, как жрец Исиды перевоплотился в жука?
– Не жрец, адепт.
– Перед смертью или после нее?
Он замялся. Я редко сталкивался с тем, что он проявляет к чему-либо такой живой интерес – честно говоря, я сам сгорал от любопытства! – однако в его глазах неожиданно промелькнуло подобие ужаса. Когда он заговорил, мне показалось, что чувствует он себя на редкость неловко.
– В… в процессе умирания.
Поделиться книгой: