Вынужденное знакомство

– Я ж тебе про Донбасс уж не раз рассказывал, Поленька, – отставляя чашку на стол, начал Званный неспешное свое объяснение. – И про то, как и почему началось там противостояние и какое отношение к нему имеет Россия.

– Да помню я, Ярослав Антоныч, – подтвердила поспешно Полина.

– Во-о-от, – протянул он. – Мы с тобой давно не виделись да и о политике редко разговариваем, имея другие, гораздо более приятные темы для обсуждения, исключительно культурной направленности. Да и понимаю я, что барышня ты тонкой душевной организации, к военным делам не приспособленная, политикой не интересуешься, переживая все больше за художественно-изобразительное искусство. Но нынче, Поленька, наступило такое время, когда всем придется выбирать, с кем они – со страной или с «Антантой» англосаксонской. Такая вот канитель.

– Ничего я не поняла, Ярослав Антонович, – разнервничалась, растревожилась Полина. – Что выбирать? Кого и зачем? Какая, на хрен соленый, Антанта? – ругнулась она одним из его излюбленных эвфемизмов.

– Да того, девонька, – не пришлось по душе Званному ее недоумение и возмущение, – что вот ты, например, уж сколь лет работаешь на врага России, который благополучно и радостно продвигает в нашей стране свои либеральные идеи и так называемые демократические ценности через культурные учреждения и организации. Тебе же прекрасно известно, кто организовал ваш «Центр» и кто стоит за теми, кто его организовал, мы с тобой это уж не раз обсуждали. А какие направления в искусстве они продвигают и пропагандируют через этот ваш «Центр»? Сколько ты сама рыдала-страдала, когда тебя вынуждали да приказывали и приходилось всякую козлячью хрень соленую выставлять, Ержин Попаданыч! – ругнулся он, разнервничавшись. – А сколько боролась за каждого талантливого художника, любящего свою страну и рисующего про нее, о ней, о ее людях? Вот и придется выбирать: ты с ними или вон с нами, – указал он кивком головы на угол, где стояли рядами прислоненные друг к другу картины.

– Увольняться, что ли? – растерялась от столь гневливой отповеди обычно всегда спокойного и ироничного Званного Полина и уточнила: – Из-за того, что на Украине началось, увольняться?

– Да не из-за того, – расстроившись окончательно от непонимания девушки, отмахнулся Званный. Вздохнул и принялся растолковывать немного уставшим тоном: – Ты же понимаешь, что все эти западные фальшивые ценности насаждались во всех областях культуры: в кино, в театральном искусстве, в художественно-изобразительном, в литературе, на телевидении – везде. И продвигали его и лоббировали люди при власти и чинах, прикормленные западными «партнерами», Ержин их Попаданыч, – ругнулся он в сердцах еще разок. Подхватил кружку, громко хлебнул пару раз горячего чайку и раздраженно поставил обратно на стол.

Разнервничался, раздосадовался. Попыхтел, успокаиваясь, перевел дыхание и продолжил:

– Один дальновидный политик прошлого сказал, что Россию невозможно победить, ее можно только развалить изнутри. Не дурак был человек, сволота, конечно, и, понятное дело, ненавидевший нас европеец, козлищу его по рогам, но определенно не дурак. А другой, не менее умный, древний восточный деятель объяснил: «Хочешь победить врага – воспитай его детей». Вот тебе сколько лет?

– Тридцать три, – ответила Поля.

– Значит, родилась ты в начале развала страны и попала в число тех самых детей, которых усиленно пытались – и в большинстве случаев весьма успешно – воспитать враги России. Начиная со школы, где в учебниках по истории Сталинградская битва описана одним предложением, что-то типа: «позиционная военная операция за стратегически важный объект», где нет упоминания ни об одном выдающемся герое Отечественной войны, и так далее. Или учебнику русского языка, в котором разбираются иностранные слова-паразиты.

Званный встал, прошелся по мастерской. Полина смотрела на него, отчего-то внутренне пугаясь, чувствуя какую-то надвигающуюся неотвратимую беду. Ну пусть не беду бедовую, но что-то очень нехорошее, тревожное, тяжелое. Потому что она впервые видела, чтобы всегда добродушный, смешливый и спокойный Званный был настолько растревожен и настолько переживал, что вон даже на месте усидеть не может.

Он снова сел за стол, хлебнул из кружки и сморщился недовольно: по его меркам если не кипяток, то остывший совсем уж чай. Отставил кружку подальше от себя и продолжил объяснение:

– Руководство миром осуществляется словом, это не я сказал, а еще один неглупый философ. Лучше всех и очень давно это поняли англичане и их «детки» американцы, которые умело используют этот закон в своих интересах. Бо́льшая часть песен, которые вы слушали, была на английском языке, вы смотрели взахлеб американские сериалы и фильмы, одевались исключительно в вещи западных брендов. Вам объяснили, что вы люди мира, что вам доступны и открыты любые страны и поездки, мало того, вы настолько свободны, что можете выбирать, в какой стране вы хотите жить и работать, только для этого сначала надо получить образование, ориентированное исключительно на их образовательную систему, на их, западные, ценности. И так далее. Вам в сознание внедряли некий миф о «прекрасном мире Запада», ведь функция всякого мифа – удалить, нивелировать реальность. И вам говорили: отрекитесь, забудьте о том, что было важно и ценно для ваших предков, смотрите на мир шире, будьте свободны, не ограничивайте свою жизнь границами и моралью только своей страны. Мыслите вне рамок любого национального суверенитета, поскольку, кроме англосаксонского и американского суверенитета, не существует более никаких. Зато какие у нас замечательные демократические законы и свободы! И все эти многолетние усилия, все эти блестящие «заманухи» имели лишь одну цель и направленность: развалить Россию. Воспитать поколение глобальных потребителей, заточенных на интересы, пропагандируемые и насаждаемые американско-европейскими кураторами, свято уверенных в том, что знание всех современных трендов, производителей и фирм во всех областях жизни, конечно же западных, и есть истинная культура и единственно возможный образ жизни. И когда придет час испытаний, такие вот наши прозападные «детишки» поднимутся стеной, готовые уничтожить любого, кто встанет между ними и тем самым беспощадным потреблением и внушенными им свободами. Все они стали агентами этих систем, сконструированные и взращенные под их интересы, через идеологию абсолютного потребления. А поинтересуйся, какие у них базовые ценности, они ответят: «Ездить где хочу, делать что хочу, ни за что не отвечать, пусть государство парится, а я хочу красивой, богатой жизни». И никто из них даже не вспомнит про любовь, преданность, заботу, душевную щедрость, нравственность, желание понять и постичь нечто великое про жизнь и, может, про себя самого, стремление к чему-то светлому, к благодати. И никто не вспомнит про предков, про гордость за Отечество и любовь к нему, про дедов и прадедов, защищавших его, не жалея себя, – все то, что в первую очередь и дает, взращивает и воспитывает в человеке настоящее, истинное, великое искусство во всех его проявлениях. На стороне которого тебе бы, с твоей тонкой, чувствующей натурой и восприятием прекрасного, и надо бы находиться. Ведь не только в этих обманутых и оболваненных детках дело, а еще в большей степени в тех, кто просто за бабло тупо продает свою страну и занимается этим самым оболваниванием.

Он замолчал и посмотрел задумчиво и отчего-то печально на Полину.

– Вот такой выбор придется делать всем в стране, Полюшка Пална. Ты с ними, с жующей, управляемой «свободой», или ты со страной, с ее традициями, культурой, с настоящим искусством, с ее прошлым, с ее ошибками и победами?

– А зачем выбирать-то? – уточнила Полина. – Родились и выросли здесь, живем, работаем и дальше жить будем. И культуру, если надо, защитим, ничего же кардинально не изменилось, мы ж не воюем с Евросоюзом и Америкой, а помогаем людям Донбасса, как позиционируется эта СВО.

– Да нет, дорогая, мы как раз таки воюем именно с Евросоюзом и с Америкой, а не просто с Украиной, и жить-работать как прежде уже не получится. Ты разве не знаешь, что введены адские санкции, как они это называют, против России, и европейские страны, одна за одной, позакрывали границы для въезда россиян? Что уходят иностранные компании с нашего рынка, что русский бизнес за рубежом арестовывают, а деньги, принадлежащие России, несколько сотен миллиардов золотовалютного запаса, арестованы. Недвижимость россиян и их деньги в иностранных банках арестовывают и отбирают. На русских объявлена травля, и она началась и будет только усиливаться. Огромное количество деятелей культуры, чиновников всякого рожна и бизнесменов, возбужденных той самой пропагандой против России, рванули из страны как тараканы, по ходу своего бега крича в рупор, что они против президента, против войны и вообще ненавидят все русское. За баблом своим и «свободами» побежали. И еще будут бежать пачками, пока есть возможность.

– Да? – подивилась Полина и призналась: – Я ничего про это не слышу, не знаю. У нас свое горе-беда, мы в нее погружены. Не до того нам и уж тем более не до выбора чьей-то стороны и побегов, Ярослав Антонович.

– Это-то понятно, – сочувственно вздохнул Званный. – Только не получится отсидеться в сторонке, как прежде, каждый окажется в обстоятельствах, когда его поставят перед выбором. – И хохотнул, вспомнив известное выражение: – И спросят: «С кем вы, мастера культуры?»

– Ну, поставят, спросят, тогда и будем выбирать, – устало вздохнув, смиренно заметила Полина. – Нам бы Настеньку найти, а там и ладно, поживем дальше, посмотрим.

И, вспомнив, зачем, собственно, примчалась в мастерскую, спросила тревожно:

– Так ты что, собрался всерьез воевать, Ярослав Антонович? Там же сейчас по-настоящему все крушить начнут. Ты что, на фронт этот собрался?

– Ну а то куда? – пожал он могучими плечами. – Мое место там, с ребятами моими, с бойцами. Там сейчас самое главное, там история творится, Полюшка. А какие люди, типажи, лица, ты бы видела… – протянул он, мысленно уже находясь рядом с теми самыми типажами и лицами. – Я тебе буду рисунки свои и картины передавать с оказией, сохранишь?

– Ну что ты спрашиваешь, Ярослав Антонович! – попеняла ему, ужасно расстроившись и негодуя, Полина. – Как высшую ценность, любовно, заботливо и нежно. И сохраню, и выставлю, если получится. Может, и продать что удастся.

– От за это тебе спасибо, красавица, – расплылся в улыбке Званный. – И вот что, Полюшка, разговор наш с тобой не окончен, это я так, немного по верхам прошелся, рассерчав не на тебя, а на общую обстановку в стране. Да соображениями-тревогами своими поделился, даже не коснувшись сути конфликта, всех его явных и скрытых смыслов и того, что, помимо прочего, борьба уже идет на уровне добра и зла, против повылезавшего инферно, твою козлищу по рогам, Ержин Попаданыч, такое там нацистское дерьмо развелось, – ругнулся он. – Но ты запомни главное: это не на месяц и не на два-три, все вражьи силы сейчас против России поднимутся, да только не одолеть им нас. Сейчас польются на нас помои грязи, обвинений и вранья, поскольку, как говорится, «к штыку приравняли перо», к пулемету – кино и изобразительное искусство, а к ковровой бомбардировке – бо́льшую часть культуры России в целом. И главное в этом гадючном бедламе – не позволить себе испачкаться в грязевом информационном потоке дерьма. Это тебе мое предостережение, Поленька. Если сильно прижмет, ты четко помни и знай, что Россия ведет праведную битву и обязательно выйдет из нее победительницей, по ходу переформатировав и весь остальной мир. И самое важное в той трансформации – это найти себя и свое правильное место в новом устройстве мира, то место, где ты нужна, важна и можешь многое сделать не только для себя, но и для страны. Это мой тебе наказ и благословение, – усмехнулся он и хекнул по-суховски: – Как говорит один мой знакомый командир-спецназер: «Все будет хорошо, но в крайнем случае – нет». Так что держись, Полюшка Пална. И крепись, легко не будет.

Помолчали, каждый обдумывая что-то свое, и больше к теме военной операции не возвращались – обсудили дела насущные, вопросы бытовые, оговорили способы возможной связи.

А когда, вроде ничего не упустив и обо всем договорившись, Поля засобиралась, заспешив по своим невеселым семейным делам, они постояли у двери, посмотрели друг на друга, словно хотели сохранить в памяти, запечатлеть образы друг друга, да и обнялись крепко и нежно, прощаясь. Поцеловала Поля Ярослава Антоновича в щеку и, перекрестив на дорожку, как учила бабушка Василиса, отпустила.

Возвращаясь домой после встречи со Званным по запруженным вечерним улицам, то и дело застревая в пробках, Полина все прокручивала и прокручивала в голове их разговор, возражая Ярославу Антоновичу, понятное дело, тоже мысленно, не соглашаясь с его суровой оценкой ее поколения, да и молодежи в целом. Среди знакомых и друзей Полины она что-то не упомнит, чтобы кто-то так уж прям восхищался «взасос» всем западным и позиционировал горячее желание жить только в Европе, да и сама она так не считала.

Или она не замечала и просто не задумывалась на эту тему?

Да нет, ничего подобного, определенно перебарщивает Званный в своих жестких оценках. Ну да, она тоже любит Европу, уважает ее народы, не говоря уж про искусство, про великих европейских художников, скульпторов, музыкантов и писателей. И ей очень даже нравится, и это же здорово, что есть возможность в любой момент поехать в любую из европейских стран, и посетить какой-нибудь великий музей и насладиться высоким искусством.

И что в этом плохого? Да ничего, конечно!

Нет-нет, куда-то Ярослава Антоновича явно не туда потащило. Хорошо известно выражение, что первой жертвой войны всегда становится правда. И если, как утверждает Званный, англосаксы, такие-сякие бяки по жизни, совратили нас всех, заморочив головы своими ценностями, идеями и пропагандой, то отчего не предположить, что и Россия ведет свою пропаганду, заявляя и позиционируя, что мы, россияне, хорошие, правильные и вообще могучие борцы за справедливость со злом на всей земле, а расчетливые и жадные американцы с европейцами убивают невинных людей, разоряют целые государства и просто мечтают стереть с лица земли Россию как таковую.

Ага, особенно если вспомнить историю нашего государства – белые, пушистые, добрые до невозможности. Впрочем, как и любого другого государства – все хороши и такое творили в той истории, что невольно задумаешься, как вообще человечество умудрилось при этом выжить.

О-хо-хо, эти художники, они такие… люди творческие, увлекающиеся, их частенько заносит в разного рода идеи, учения, теории и течения, уж кому-кому, а Полине это слишком хорошо известно. Поскольку именно ей приходится с этими «детками» нянчиться, носиться, как с тухлым яйцом в кармане, которое не приведи бог разбить-попортить – не оберешься вони-истерики. А порой эти деятели культуры такое чудят, что в голову нормальному человеку не войдет.

Так что нет, не согласна она целиком и полностью со Званным, не все настолько трагично, нагнетает Ярослав Антонович лишку. Ну вот такое у него убеждение и ви́дение картины мира – имеет полное право на свое мнение.

Ладно. Медленно выдохнув, переключилась Полина на дела более насущные, куда менее приятные и захватывающие, чем беседы и споры с великим художником, подъезжая к дому Насти с Васей.

Она не думала ни о какой войне или об этой самой СВО, как называли участие России в противостоянии на Украине, политика вообще никогда не входила в сферу интересов Полины, тем более сейчас, в том неопределенном положении, в котором оказалась семья.

Но, как показало дальнейшее развитие событий, политика и военная операция на Украине вломились в ее жизнь, не спрашивая разрешения и дозволения, как и предупреждал Званный. Наивно было думать и надеяться, что удастся тихонько отсидеться в каких-нибудь кусточках-уголочках и тебе ничего «не прилетит», когда происходит столь глобальное переустройство мира, и не важно, что ты этого не осознаешь и не понимаешь до конца.

Первым звоночком, напомнившим Полине о переформатировании мира и вызванном им, так сказать, великом сдвиге масс, послужил отъезд нескольких ее хороших знакомых из числа так называемого андеграунда. Ломанулись они на Запад, предварительно облив ее кучей «помоев» и инкриминировав что-то совершенно несусветное, когда узнали, что она никуда уезжать не собирается. Это привело Полю в ужасное недоумение и какую-то почти детскую обиду. Не, ну на самом деле – с чего вдруг?!

Вторым звонком стал отъезд ее близкой подруги в Грузию, перед которым они чуть не разругались вдрызг, когда та вдруг принялась обвинять Полю в том, что будто бы она поддерживает «кровавый режим» диктатора-президента, что она за убийство невинных людей на Украине, и бог знает еще в чем. Устроила целую истерику в кафе, где они встретились, и только напоминание о том, что Полина не может уехать и вообще что-то планировать, поскольку Настю до сих пор не нашли и, на минуточку, у нее вообще-то ответственная работа имеется и свадьба через пару месяцев, немного остудило негодование, которым полыхала подруга, вынудив ту сдержанно, вынужденно извиниться недовольной скороговоркой.

Они быстро и как-то скомканно, от неловкости, которую обе испытывали, попрощались, и подруга чуть ли не сбежала, явно торопясь уйти. А Поля, провожая взглядом выходившую из кафе девушку, недоумевала: что происходит?

Что происходит, козлищу вашу по рогам?

Куда они все бегут и почему обвиняют, называя убийцами и хрен соленый знает еще кем тех, кто остается в стране и не митингует на площадях Родины, тряся плакатами против президента и СВО, не пишет в соцсетях обличительные посты, не ведет пропаганды, призывая к свержению власти врагов какой-то там демократии?

Кто сошел с ума? Те, что повыскакивали из окон Родины, или те, кто остался и не собирается никуда уезжать, а хочет жить в своей стране?

Ответов на эти вопросы Полина не знала, да и, честно говоря, не до выяснения, не до глубокого анализа и погружения в эти вопросы ей было: все помыслы заняты главной и страшной проблемой.

В напряженном ожидании и с каждым днем все более слабеющей надежде, что Настю смогут найти и освободить, прошел месяц со дня похищения невестки. Ни о ней, ни о удерживающем ее Фарухе или хотя бы месте их возможного пребывания до сих пор так ничего и не выяснили, словно они провалились в какую-то черную дыру, бесследно исчезли.

– Вам скажу, Полина Павловна, но вы уж родных не посвящайте в такие подробности, – разговаривая с ней по телефону, сокрушенно признался Игорь Валентинович. – При похищении человека самыми продуктивными и важными для поиска являются первые часы и дни, они и самые результативные в раскрытии дела, что называется, по горячим следам. И если человека находят, то именно в эти первые часы и дни. Но чем больше проходит времени и «след», что называется, остывает, тем меньше шансов его обнаружить. А со дня похищения Анастасии прошло уже больше месяца… – И вздохнул, не закончив фразу.

– То есть что, Настю не найдут? – растерялась от столь откровенной, обескураживающей прямоты Поля. – Вы думаете, она уже мертва? – выговорила-таки она эти страшные, невозможные слова, буквально застревавшие в горле, почувствовав, как остановилось, замерло от страха сердце.

– Мы рассматриваем разные версии, – не стал успокаивать следователь Полину, – и, поверьте, проводим огромную разыскную работу. Но Фарух и его организация – террористы с огромным стажем, очень серьезные, обученные специалисты, имеющие в своем арсенале самые современные технические разработки и средства для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. Они отлично умеют прятаться, маскироваться и скрываться. А имея разветвленную сеть по всему миру и агентуру, способны уходить практически от любого преследования. Но повторюсь: мы работаем.

И, снова вздохнув, посоветовал:

– Вариантов много, но, как правило, реализуется худший из них. Надежду терять не надо, но и обманываться излишним оптимизмом не стоит. Что могу сказать: держитесь. Больше, извините, ничего.

То есть не ободрил, но и однозначно не заявил, что надеяться более не на что и Настенька уже мертва, – держитесь, да и только. Что был тот разговор, что не был, лишь усилил все душевные метания и бесконечные тягостные думы Полины.

И не поблагодаришь, спасибо не скажешь – не за что.

Мама с Юрием Александровичем и Полина с Васей находились в постоянном, не отпускающем напряжении, в ожидании хоть какого-то известия, не получая которого испытывали все большее разочарование, ближе и ближе подбирающееся к опустошающему отчаянию. По умолчанию, не договариваясь ни о чем, в семье обсуждать тему исчезновения Насти перестали, даже ее имя старались произносить как можно реже. Только Саввушка с поразительным упорством ребенка каждый день обязательно спрашивал про маму, требуя объяснить, когда она вернется.

И никуда невозможно было скрыться от гнетущей атмосферы уже случившейся непоправимой беды, повисшей напряженной тишиной в доме, все больше захватывающей сознание. И с каждым днем все слабее верилось в возможность лучшего исхода, при котором Настя найдется живой и невредимой.

Но Судьба, видимо, решила не останавливаться на одном несчастье и разнести жизнь Полины по большой программе, словно пустила телегу с высокой кручи, несущуюся вниз, в темные воды холодной реки, разваливаясь, теряя на ходу оглобли, колеса и доски настила.

После памятной встречи с подругой в кафе, закончившейся полным разрывом их многолетней дружбы, после отъезда той из страны, что напомнило Полине о «времени выбора и перемен», третьим звонком и следующим происшествием в череде каких-то неотвратимо-роковых неприятностей стали отношения с Александром. Да какие там отношения – происходило что-то непонятное и настолько странное, что…

Александр вернулся из своей неожиданно затянувшейся командировки еще неделю назад, и за все эти дни они ни разу – ни разу! – не встретились, хотя бы в перерыв, чтобы просто пообедать вместе, обняться-поцеловаться после долгой разлуки и его приезда. И это было определенно и подозрительно странно.

Как и их разговоры по телефону. Александр позвонил Полине прямо из аэропорта, как только приземлился его самолет, и деловым тоном коротко-информативно уведомил, что вернулся, но встретиться с ней сегодня у него никак не получится, поскольку на службе аврал и катастрофический напряг. И торопливым речитативом закончил разговор: чмоки-чмоки, пока-пока, люблю тебя, позвоню.

Не позвонил. Полина набрала его сама уже поздним вечером. Александр был явно чем-то чрезвычайно озабочен, разговаривал короткими, рублеными фразами, напряженным тоном, сокрушался, что никак не получается встретиться с любимой, извинился и, сославшись на дикую занятость и какие-то срочные суперважные дела, быстро попрощался. Приблизительно в таком ключе и проходило их дальнейшее общение всю последующую неделю, исключительно по телефону.

Куда-то далеко-далеко, в другую жизнь, отодвинулись серьезные, замучившие ее, помнится, переживания о том, что и как она должна и может сказать Александру про происшествие с Настей. Эти переживания со всей очевидностью стали совершенно неактуальными и где-то даже наивными, сменившись глубоким недоумением по поводу поведения самого Александра.

Но все недоумения и тревожные предположения Полины разрешились-разъяснились самым простым и единственно действенным в данной ситуации образом: расставившим все на свои места разговором во время их наконец-то состоявшегося свидания.

Договорились встретиться, чтобы провести вечер и ночь у Полины дома. За последние два месяца она появлялась в своей новенькой, уютненькой и стильненькой квартирке раза три, не более: собрать кое-какие вещи, достать корреспонденцию из почтового ящика и снять показания счетчиков для ежемесячной оплаты.

Отпросившись из Галереи на пару часов пораньше, Полина понеслась готовиться к предстоящей встрече с женихом. Любимая «норка» встретила хозяйку обиженной тишиной и запахом застоялого, давно не проветриваемого помещения – дулась и пеняла за то, что ее покинули так надолго. Пришлось Полине, тяжко вздохнув, приниматься за серьезную уборку, параллельно колдуя над задуманным изысканным ужином, рассчитанным на несколько смен блюд.

К приходу Александра квартирка взбодрилась и разулыбалась, довольно светясь скрипучей чистотой и порядком, благоухая запахом распустившихся гиацинтов в горшочках, которые, поддавшись минутному порыву, купила вместе с продуктами в супермаркете Полина: весна все-таки и долгожданная встреча с любимым. Стол сервирован по высшему разряду, все как полагается! Хрустящие льняные салфетки в кольцах, лежащие на тарелочной паре, строй бокалов возле, серебряные приборы, вино, перелитое в графин-декантер тонкого хрусталя, цветочная композиция в центре стола и венчающие убранство свечи в высоких старинных подсвечниках.

Ну и, разумеется, сама хозяйка в полном шике – прическа, макияж, вечернее платье «в пол», каблуки, аромат дорогих духов. Сплошной романти́к.

Александр пришел, как водится, секунда в секунду, и, распахнув ему дверь, не удержав-таки фасона и положенной при таком-то прикиде чинности, Полина кинулась к жениху, и они надолго «зависли» в горячем приветственном поцелуе.

– Соскучился! – Не выпуская ее из объятий, чуть откинув голову, Александр посмотрел на девушку довольным, сияющим взглядом. – Если б ты знала, как я по тебе соскучился, Поля.

– Я тоже соскучилась. – Она прижалась щекой к его груди на пару мгновений и отстранилась. – Ладно, идем, а то мы, как подростки, целуемся на лестничной площадке.

– Ну идем, – согласился Александр, протягивая букетик мелких, невероятно душистых розочек.

– Спасибо, – приняла она цветы.

– В Европе вовсю уже весна, – рассказывал Александр, снимая и вешая в шкаф легкую курточку. – Конец апреля, а тепло необычайно и все цветет. Жаль, ты не смогла со мной поехать, – рассуждал он, привычно направившись помыть руки.

«Странно, – мимолетно подумалось вдруг Полине. – Ты вроде бы и не предлагал поехать вместе…»

– Да! – Вытерев руки, он вышел из ванной комнаты, подошел к Полине и обнял. – Жаль, что тебя не было рядом. Работы, конечно, свалилось до черта, сплошные встречи, переоформление договоров, подготовка к реорганизации, а потом и вовсе такой дурдом начался, что и спать-то некогда было. Но я остановился в нашей любимой гостинице, и, если бы ты была рядом, можно было бы хоть ночью немного отвлечься, заняться сексом и отключиться от той жести, что творилась.

Он медленно наклонил голову, чтобы поцеловать девушку…

И надо же случиться такой засаде, что именно в этот момент Полину буквально прострелила жуткая, предательская мысль-воспоминание о том, что их же обоих слушают… Она аж задохнулась от осознания, что вот прямо сейчас кто-то присутствует невидимо при их разговоре и будет слушать и дальше…

– Подожди! – торопливо уклонилась она от поцелуя.

– Что такое? – приподнял вопросительно-недовольно одну бровь Александр.

– У меня семга в духовке! – выпалила первую мысль, что выскочила спасительно в голове, Поля и пояснила более спокойно, но не удержавшись от нервного смешка: – Мы так целуемся, что я обо всем сразу забываю и она непременно сгорит!

– Ну ладно, – довольно улыбнулся Александр, – беги, спасай свою семгу, а потом продолжим.

– Знаешь… – подумав, предложила Полина, – давай выключим и оставим телефоны где-нибудь в прихожей, чтобы уж точно ничего не мешало и не отвлекало нас друг от друга.

– Что за странная фантазия, Поля, – попенял Александр, – мне могут позвонить в любую минуту, у меня сейчас весьма напряженный и непростой момент на работе. Кстати, – перехватывая Полину под локоть, он направился в гостиную, – у меня к тебе серьезный разговор.

– Отлично, – непонятно чему неестественно преувеличенно порадовалась Полина, в голове которой тарабанила дурацкая навязчивая мысль о смартфонах, через которые их прослушивают. – Ты проходи, устраивайся, а я все-таки выключу семгу.

И торопливо сбежала в кухню. Духовку она, разумеется, выключила и постаралась как-то успокоиться, взять себя в руки. Судорожно попила воды прямо из носика чайника, надавала себе всяческих приказов немедленно выкинуть из головы на хрен соленый эту дурацкую донимающую мысль о прослушке. Их, может, и вовсе давно уже никто не слушает, а если и слушает, так что такого прямо необыкновенного они могут услышать, если она займется сексом с женихом.

«Ладно, – приказала себе Полина, – все решим, как говорится, по ходу пьесы, что дергаться-то попусту». И, прихватив тарелку с одной из закусок, решительно выдохнув, направилась в комнату.

А по ходу той самой пьесы, на которую уповала и надеялась Полина, неожиданно выяснилось совсем не то, что она предполагала, а нечто невообразимое, заставившее не то что про какую-то там возможную прослушку позабыть, но, честно говоря, всерьез обалдеть.

Утолив первый голод закусками и сухим молодым вином под рассказы Александра в присущей ему ироничной манере о весне в Берне, Берлине и Довиле, не касаясь никаких серьезных вопросов, они вели непринужденную, легкую беседу, соответствующую началу ужина. И только после того, как Полина принесла на блюде горячее, наступило время для основного во всех отношениях блюда.

– Очень вкусно, – сняв первую пробу, похвалил Александр. Отложил приборы, сделал глоток вина и, деловито выдохнув, уведомил: – Полина, мы с тобой уезжаем. У тебя есть неделя на сборы.

– Куда уезжаем? – задала логично напрашивающийся вопрос Поля. – У меня отпуск только в августе. Я, конечно, могу недельку в счет отпуска взять, но не больше.

– Мы уезжаем не в отпуск, а уезжаем из страны на длительное время, может, навсегда, – пояснил Александр.

– Куда? – растерялась Полина и, крутнув головой, скорректировала вопрос: – Нет, бог с ним – куда. В каком смысле навсегда из страны?

– В прямом, – сделав еще один глоток вина, спокойно пояснил Александр. – Безумный диктатор, президент России, начал войну с Украиной, целью которой является возвращение и установление социализма в стране и насильственное присоединение к ней бывших территорий. То есть по его прихоти и желанию стать полноправным, законченным царьком-батюшкой гибнут люди в центре Европы. Понятное дело, что никто не позволит ему реализовать свои параноидальные планы и Евросоюз с Америкой будут всячески этому противостоять. Первый, второй и третий пакеты санкций против России уже введены, за ними последуют и четвертый, и пятый, и так далее, пока Россию полностью не отрежут от всего мира. Оставаться жить в этой стране, подчиняться диким законам, которые здесь вскоре установят, у меня нет никакой возможности, необходимости, да и желания. Наш холдинг прекращает свою деятельность на территории России, а все высшее руководство переводят в одно из его дочерних предприятий в Швецию. Мне предложили занять там должность, по статусу и карьерной иерархии более высокую, чем та, что я занимаю сейчас. Правда, проекты, которые мы будем вести, менее масштабны и сотрудников в моем подчинении будет поменьше, чем в Москве, но это первое время. Зато зарплата почти вдвое выше прежней. Так что, Полина, мы уезжаем.

– А как же наша свадьба? – растерянно спросила девушка.

– Если к июню все это безумие закончится, приедем и распишемся. Но я считаю, что в этом нет смысла и необходимости, поскольку мы все еще граждане безумной Рашки, мы можем спокойно пожениться в российском посольстве в Швеции. А когда получим гражданство Евросоюза, то повторим бракосочетание в муниципалитете. Я все уже продумал.

И, оповестив о своем решении, Александр с большим аппетитом приступил к нежнейшей семге, продолжая посвящать Полину в принятые им решения:

– Много вещей не бери, только дизайнерские от-кутюр, и ценности, разумеется. Все, что надо, купим там. Остальные вещи придется перевезти к Елизавете Егоровне, а твою квартиру сдадим, будешь закрывать этими деньгами ежемесячную плату по ипотеке. Я поручил своему секретарю найти достойную риелторскую фирму, которая займется этим вопросом немедленно.

– Подожди, какой риелтор! – остановила его Полина, словно очнулась от гипноза, только в этот момент сообразив, что он говорит совершенно серьезно. – Что я буду делать в твоей Швеции?