В + В

– Да, чувствую, как дует по ногам, – поежилась она.

– Зачем ты это делаешь?

Она поднялась, делая вид, что проверяет, откуда дует. Её удивленное лицо обернулось ко мне не скоро.

– Что делаю?

– Зачем ты издеваешься надо мной?

– Я? – её ровные светлые брови вскинулись. – Что я сделала не так?

– Ты снова играешься со мной. Это то, чему ты научилась у него?

– Играюсь? Господи, что за слова ты говоришь? – фыркнула она, отворачиваясь.

Она не знала, как вести себя с тем, у кого есть огромные, неумирающие чувства к ней. Ей было удобно вскочить, отбежать, развернуться, занять свои руки срочным, неизвестно откуда взявшимся делом, ей было удобно опустить глаза, сжать губы, скрестить руки. Я поднялась и тихо вышла из кухни. Больше я не чувствовала, что этот человек нуждается во мне.

Волей судьбы, рока, фатума, как угодно, мы столкнулись нос к носу, узнали в повзрослевших лицах детские черты. Мы должны были броситься в объятия, должны были жадно целовать друг друга, обсыпать вопросами о семье, работе, личных достижениях, но ничего этого не произошло. Зачем-то она устроила эту встречу, зачем-то она пришла на неё, так истошно плакала и просила у меня прощения за прошлые ошибки, так горячо брала меня за руку и открыто смотрела в глаза. И теперь Ника, эта трусливая женщина, ведет себя словно второклассница, которую только что дернули за косу. Она бежит, поправляя испорченную прическу, бежит, чтобы ткнуть в меня пальцем, пожаловаться учительнице.

Я натянула кроссовки, накинула куртку, случайно зашуршав. Она вышла из кухни испуганная. Мне оставалось забросить сумку на плечо и удалиться, но я стояла и смотрела сквозь темноту на её короткие волосы, дрожащие тонкие пальцы, неловкую позу остановившегося на половине пути человека, делающего важный выбор. Её серые глаза, почти прозрачные от мощной лампочки, светились, наставленные в неизвестность.

– Не уходи.

Её голос сорвался. Хрупкие плечи замерли в ожидании моего решения. Меня будто подвесили за ноги: моё сердце ухало где-то в горле и билось истерически в пятках. Я загибала пальцы, придавливала их большим, чувствуя, как щелкают хрящи. Мне оставалось взять сумку. Но я продолжала стоять на пороге, как блудливый муж, явившийся с корпоратива. Ника на цыпочках подошла ко мне, вливаясь во тьму коридора. Она обняла меня, положив голову на плечо, и охрипшим голосом попросила:

– Не уходи.

Часть вторая

Глава 1

Огромная двуспальная кровать простиралась ещё намного дальше двух наших тел. Ника жалась ко мне и держала за руку, будто я обязательно должна сейчас куда-то деться. Над нами висел черно-белый потолок, выполненный в странном геометрическом стиле. Стены вторили ему, отражаясь черно-белыми полосами и кругами разных форм. Напротив ширилось окно, белые рамы, черные стекла, несколько золотых далеких звезд. Слева стоял открытый шкаф, откуда торчали мужские синие и коричневые рубашки, кофты, пиджаки, наверное, он всё ещё не потерял надежду и ждёт того мгновения, когда хозяин заберет их или пополнит новыми. В углу почивает туалетный столик, сделанный по моде дам XIX века, с резными краями, с украшенными ручками шкафчиков, с отделанным позолотой зеркалом. Ника могла бы проводить дни за таким столом, причесывая, убирая свои прекрасные волосы, но она лежала рядом и тыкалась носом в подушку. Её лукавый глаз, мигая, поднимался на меня, выхватывая изменения в моем лице. Иногда она улыбалась и тут же прятала улыбку.

– Никогда бы не подумала, что так можно было, – хихикнула она, нарушив тишину.

– Как «так»?

– Ну, так… Как мы с тобой…

Я почувствовала, как она сильнее уперлась в подушку, чтобы скрыть неловкость. Неожиданная улыбка, которую я не сразу почувствовала, появилась на моих губах.

– Это плохо? – спросила я осторожно.

– Да нет… Просто это необычно. Знаешь же, как оно с мужчинами…

– Знаю, – ответила я резко, почти грубо.

– Ну, вот, а тут совсем… по-иному, – сокровенным шепотом говорила она, чтобы её чувства никто не смог украсть, чтобы её мысли никто не смог подслушать.

Я повернула к ней голову. Она снова уткнулась, закрываясь волосами. Смешно видеть её робкой, стесняющейся. Я убрала упавшие пряди ей за ухо и увидела глядящий на меня глаз.

– Это не «по-иному», просто никому из нас не дали то, что есть у них.

– Думаешь?

– Предполагаю.

– Ты уже делала это с кем-то?

Я оскорбилась.

– Всё бывает впервые, – сказала я, чтобы она знала, что здесь мы равны.

– Господи, – выдохнула она, переворачиваясь на спину. – Если бы мне кто-то сказал, что в 34 года я буду спать со своей лучшей подругой, я бы, наверное, убила этого человека.

– Почему?

– Потому, что я не думала, что так можно, – обижаясь, ответила она.

В темноте я тихо хмыкнула. Никто не мог представить, что всё случится именно так. Разве мы когда-то задумываемся над возможными вариантами? Неужели мы вообще не думаем в такие моменты?

Когда она подошла и положила голову на моё плечо, она заплакала. Дружеские похлопывания и медленные поглаживания по спине не успокаивали её и не доносили смысл сказанных мною ранее слов. Руки сами сделали всё, что хотели тело и душа. Я целовала её опухшие солёные губы, противные на вкус, но мягкие на ощупь щеки, длинную шею, упавшие плечи. Чем больше я касалась её, тем больше мне хотелось. Мы не заметили, как кроссовки полетели в стороны, куртка свалилась, моя кофта оказалась на пороге спальни, её узкие брюки – на стуле. Мы ничего не замечали, словно снова были теми маленькими девчонками без логики, без продуманного плана, без опыта, с нами были упрямство, дико бьющиеся сердца и холодные дрожащие пальцы. Её горячее тело, такое живое, такое волнующее, прижималось к моему, поддавалось ему и двигалось, двигалось. Я держала её в объятиях, ласкала нежную кожу, касалась мягкого и влажного, слышала прерывистое возбужденное дыхание. Она узнала, что я имела в виду своими словами, она поняла, что больше я не могу скрывать бурлящее во мне чувство, воскрешённое неожиданной встречей. Ника познала мою стихию. И теперь она стала моей.

– Мне всегда казалось, что я живу просто так, для чего-то, что обязательно придет завтра, – начала вдруг она. – А завтра никогда не наступало, было только одно постоянное сегодня. И я ждала, что-то делала, с кем-то разговаривала, кому-то улыбалась, кого-то ненавидела, что-то ломала, но никогда ничего не создавала, – она вздохнула, тяжело, сдавленно. – Ужасно осознавать, что за всю свою короткую глупую жизнь я не сделала ничего полезного, чем можно было бы гордиться или чем можно было бы хвастаться.

Я молчала. Я не знала, что сказать ей, потому что ясно чувствовала то же самое. Мои пустые слова показались бы ей фальшивыми, смешными.

– Как-то жизнь по-дурацки прошла, а вроде дети есть, дело всей жизни было. Ты знала, что я девять лет вела школу черлидеров? – спросила она, обратив на меня взгляд.

– Нет.

– Да, после школы я всё-таки решила окончить хореографический, ну, там, куда мы еще вместе ходили, получила красный диплом, выучилась на хореографа и основала эдакую школу, – она приглушенно хихикнула. – Брала маленьких девочек и обучала их спортивным танцам. У всех был такой целеустремленный вид, когда они выходили на сцену, все так старались, выжимали из себя, что могли. Мне иногда даже стыдно было, как вспомнишь, какими мы были неуправляемыми, и как Марина Бориславовна с нами возилась. А ведь серьезно: она пыталась сделать из нас кого-то, может, даже неплохих танцоров, а мы и не понимали этого. Я смотрела на них и понимала, что ни черта они не понимают. И никогда не поймут, пока не встанут на мое место. А сколько их пойдет потом до конца – одна, две? Да они даже не вспомнят, как я выглядела. Я вот уже забываю, какой она была, Марина Бориславовна. Мне все кажется, она была какой-то далекой, недостижимой, – она потянулась рукой к потолку, – она была идеальной для всех нас, а мы делали вид, что можем называться её учениками. Потом мне так надоело водиться с ними, говорить им, как правильно, как неправильно, как стоять, как делать поклон. Мне надоело, и я продала их, ну, вернее, не их, а бизнес. Посидела и подумала, что ничего не хочу, благо муж обеспечивает всем.

Она замолчала. Её длинные ресницы хлопали в темноте, губы слегка раскрывались, будто она искала у них помощи в дальнейшем рассказе. Ника хотела, хотела говорить, но в жизни столько всего произошло, что выпалить всё за один раз невозможно. Глупо уставившись в потолок, она молчала. Я поддерживала тишину и думала о трудности каждого человека. Мы слишком эгоистичны, думая, что только с нами происходит нечто невообразимое, нечто тяжелое, но стоит лишь прислушаться к собеседнику. Тогда приходит осознание своей мелочности и детскости. Мы не лучше и не хуже других, мы такие же, как они, просто кто-то может нести на плечах больше, чем она, а кто-то не может вынести и этого.

– Мы жили с Ним три года, – наконец произнесла она. Я почувствовала себя обманутой и даже использованной. – А потом Он сбежал к другой, и Ему было без разницы, что Миша слишком маленький.

Тяжелый вздох измученного ударами судьбы человека раздался в просторной спальне. Она села. Гладкое плечо засеребрилось под взглядом уходящей луны. Коснувшись его, склонила голову набок, легкие волосы переметнулись в сторону. Её длинная шея снова обнажилась, взывая ко мне. Но я пересилила себя, чтобы ей было слегка говорить. В мою голову пришла одна простая мысль. С кем бы она ни спала, с кем бы ни пролетала её ночь, Ника никогда не открывает себя полностью. Так же она сидела перед Вовой, и его женственные руки касались гибкой спины, упругих бёдер. Так же она сидела перед вторым мужем, наверное, всего один раз, проявив слабину в данном давным-давно обещании не принадлежать никому, кроме Него. Вот она сидит передо мной, недавно ещё беззащитная и податливая. Ровная стена спины загораживает меня от неё, ни за что не подпустит близко, даже если я сильно этого захочу.

– Он ушел, а потом я встретила Василия, крупного банкира, который каким-то чудом влюбился в меня по уши, – продолжала она, замерев. – С Василием мы жили спокойно, по-доброму, почти десять лет вместе, может, даже больше. А потом он запил, начал истерить, закрылся совсем от меня, уехал лечиться и не вернулся. Довела я его, – она прижала пальцы к губам, задержала дыхание, пытаясь обмануть меня. Ей хотелось казаться сильной и стойкой после всего, что с ней произошло, но эмоции хлестали изнутри и ревели. – Потом и Машу довела: удавилась девчонка.

Слезы брызнули, словно из прорвавшейся плотины. Она зажала раскрытый в беззвучном крике рот, задыхаясь слезами. Растерявшись, я обняла её и погладила по голове. Истошный вопль скорби раздался у моей груди. Она схватила одеяло и поднесла его ко лицу, чтобы немного заглушить выплеск боли. Качая её словно маленькую, водила по волосам, спутанным, мокрым. Легкие её расширялись и тут же сужались, выдавливая из себя стон горечи. Я ничего не могла сделать, я была бессильна против её прошлого, против её выбора.

Горло надрывалось и выдавало обрывки криков. Может, голос и садился, но агония не проходила. Холодными руками она хватала меня за плечо, крепче прижимала, вцеплялась в запястья, давила ногтями на вены, ненарочно дергала за волосы. Она извивалась, как злая змея, капающая ядом. Едва я могла удержать её. Вскакивая, она вырывалась из моих объятий, отталкивала руки, протянутые, готовые успокоить, она комкала и бросала одеяло. Наконец она выбежала из спальни, и где-то за стеной полилась вода. Я поспешила за ней. Сидя в большой круглой ванне, она обнимала колени и рыдала. Сильная, громкая, сбивающая струя почти не заглушала её сплошных монотонных восклицаний, обвинений себя во всех грехах. На секунду обрадовавшись, я оглядела ванную комнату и ничего острого, что могло бы помочь ей кончить страдания сейчас, рядом не оказалось. Даже женская бритва, оснащенная всеми подушечками безопасности, лежала на тумбочке, в другом конце.

Я залезла к ней, сделала струю спокойной, комфортной на ощупь. Взяв красную мочалку, окунула её в набирающуюся воду и приложила к трясущимся плечам. По спине, по рукам побежали ручейки. Она послушно подчинялась мне, когда я расцепила замок и осторожно потянула на себя её ногу. Крохотные, как пеньки, пальцы пропускали между собой воду. Она скривила лицо, но я ничего не спросила. Ей было щекотно. Я повела мочалку выше, кружа вокруг её икр и бёдер. Её ослабевшая рука взялась за меня, чтобы она не потеряла равновесие и не соскользнула. Я, аккуратно подступаясь к ней, боясь, что она снова вспылит и исчезнет, обняла её и медленно вымыла спину. Дрожащие руки обвили меня, не желая отпускать.

– Извини меня, – шепнула она изможденным голосом. – Извини меня, я так устала.

Я промолчала.

– Наверное, не стоило говорить тебе всего этого. Я расстроила и тебя, и себя. Извини.

– Всё нормально, – тихо проговорила я не менее слабым голосом. – Пойдем, я уложу тебя.

– Сначала скажи, что прощаешь меня.

– Прощаю.

Тусклый свет серых глаз был строго направлен на меня. Я притянула её к себе и трепетно, опасаясь сломать её, или наше настоящее, или это тонкое равновесие, наступившее внезапно, поцеловала. Она ответила жадным поцелуем, требовательными губами, прытким языком. Так же осторожно прерывая её, я поднялась и протянула руку. С живого, странно молодого после родов тела побежала вода, оставляя крохотные и крупные прозрачные капли. Отзывались они искрами ламп. Я взяла с крючка большое махровое полотенце и расставила его, как футбольные ворота, ожидающие очередного гола. Будто мы делали это каждый день, она выбралась из ванной и подошла ко мне. Мягкая ткань легла на неё, я растерла влажное тело и освободила её от объятий. Ника переняла инициативу и вытерла меня. Уставшие, но всё ещё готовые к действию, руки двигались вдоль ног и рук, гладили по спине. Она остановилась, слегка смущенная и удивленная собой.

Выходить было холодно. Наша кожа покрылась мурашками. Мы поспешили укрыться одеялом, прижаться друг к другу.

Слегка повернув голову, я поцеловала её в краешек губ. Она улыбнулась.

Глава 2

Утром я проснулась от удивления: солнце било мне в глаза. Лежу на широкой кровати, под неизвестным одеялом, в чужой квартире. Смотрю вокруг – комната Ники, Ники нет.

Я поднялась, оделась, вышла из спальни. В квартире стояла тишина. Я испугалась, что она могла что-то сделать с собой, пока я спала. Заглянула в ванную – пусто, в детской – пусто, в гостиной – пусто, на кухне – тоже. Лишь на столе, за которым мы вчера пили вино, лежала записка, сложенная вдвое. На ней зелёными чернилами была выведена подпись Ники.

«Извини, что я ушла раньше, чем ты проснулась, но я подумала, что тебе будет стыдно видеть меня сонной и не накрашенной. Я уехала на работу пнуть под зад сотрудников. Если хочешь, ты можешь остаться, разогрей себе пиццу в микроволновке. Если нет, позвони или напиши мне.

Ника»

Я решила ждать её, пусть бы это заняло целый день. Идти домой мне не хотелось: серые стены и серая мебель встретили бы меня унылым видом и развеяли все ощущения прошлой ночи, реальность сделали бы сном, ускользающим из памяти только что проснувшегося человека. Открыла большой холодильник, на верхней полке лежал небольшой кусочек сыра, ставший оранжевым от долгого бесполезного лежанья; внизу развалилась пицца. Я вынула коробку, на которую её положили, и едва не засмеялась. Хозяйка так сильно торопилась оторвать верхнюю крышку, что её неровные края зацепились за тесто. Взяв кусок, я отправила его в микроволновку и осталась ждать заветного звоночка. Ничто так не бодрит, как разогретая еда.

Заняв место за столом, я сжевала пиццу, жалея, что в ней нет оливок. Видимо, Ника еще не повзрослела.

Квартира утром выглядит радостнее. Вечером на неё опускаются тени загадок и человеческих тайн, они тихо бродят по коридорам, любопытственно смотрят на своих владельцев со стен и безмолвно пропадают с первыми лучами солнца, словно их никогда и не существовало. Яркие вещи, светлые предметы, мягкие ковры пробуждаются утром и растворяют воспоминания о пролетевшей ночи. Открытый мир закрытой души.

Я прошла в гостиную и на мгновение остолбенела. Кремовые диваны, расставленные полукругом, светло-коричневые шкафчики с альбомами, фоторамками и дисками, бордовые горшки с цветами в углу, широкий темный телевизор с серебристым проигрывателем под ним и даже шершавый песочно-белый линолеум – всё было выполнено точь-в-точь как в квартире Ники в маленьком городке. Мне снова стало жаль ушедших дней и времени, проведенного там вместе с ней. Я снова почувствовала себя обокраденной, нагой. Когда-то давным-давно я любила каждый миллиметр того места, знала его почти досконально, и вот теперь в меня яростно и грубо швыряют прошлым, чтобы я наконец поняла. Поняла, что оно ушло и ни за что не вернется назад.

Когда в замке повернулся ключ, я обнаружила себя сидящей на полу, поглаживающей линолеум и безучастно глядящей в темное жерло экрана. Ника сбросила одежду, словно опаздывала на концерт обожаемой группы. Её быстрые ноги прошлепали мимо, замолчали и вернулись обратно. Она открыла дверь в гостиную и заметила меня.

– Что с тобой?

– Мне кажется, или я и правда в прошлом? – мой голос звучал где-то в низине.

– Я перетащила гостиную из дома, когда мать с отцом разошлись.

– А почему её?

– Потому, что это было единственное место, где никто не ругался, – ответила она, садясь на край дивана. – Да и потом, мы постоянно тут бесились.

– В твоей комнате мы бесились больше.

– Поверь мне, мы с удовольствием бесились везде, – улыбнулась она.

Я кивнула.

– Как на работе?

– Никак. Все ленятся, – она легла на спину и выдохнула. – Даже мне, глядя на них, стало лень что-либо делать.

– Интересно, – я подползла к ней на коленях, – а я хотела предложила тебе сходить куда-нибудь.

– Куда? – её глаза заблестели.

– Куда угодно. Хоть в кафе, хоть в кино.

– Нет, только не в кафе, – застонала она. – Не хочу как вчера.

– Вообще не хочешь как вчера? – спросила я, всматриваясь в её лицо.

Меня удивила разительная перемена в нас. За несколько часов, за какую-то одну ночь мы скинули старые башмаки, едва целые, хлюпающие в непогоду, уже не спасающие от холода, и обули новые, сверкающие, порхающие. Раньше мне совсем не хотелось ничего делать, я бы провела все выходные в кровати, читая очередной глупый женский роман или пошлый детектив про очкарика-бодибилдера, а в понедельник через «не хочу» поплелась бы на работу, что комом в горле вставала. Наверное, Ника была того же мнения и о своей работе, но сегодня с самого раннего времени уехала в офис, чтобы заставить шестеренки крутиться.

– Только не кафе, – она застенчиво положила ладони на лицо.

– Голодна?

– Я завтракала.

– Там ещё осталась пицца.

– Ты не ела что ли?

– Немного.

– Когда проснулась, вообще подумала, что окажусь сейчас в какой-нибудь помойке на окраине города.

– Каково же было твоё удивление, – хмыкнула я.

– Это и правда странно, – её голос стал тверже, серьезнее.

Она замерла. Её пальцы застыли на весу, едва касаясь лба. Казалось, перед ней пролетала вчерашняя ночь с её удовольствиями и страданиями. Она вздохнула, раскрыв губы, и повернулась на бок.

– Я не хочу, чтобы всё заканчивалось именно так, но ты же знаешь, что рано или поздно ты останешься одна.