В + В

Аккуратно ступая по линолеуму, мы снова пробрались в учительскую. Журналы девятых классов, казалось, стояли не тронутыми. Мы схватили синий и пулей вылетели оттуда. Наши молодые ноги несли нас прямиком в женский туалет, куда точно не мог пробраться Вова, которого уже как три часа не было в школе. Но это было не важно. Нам требовалось место для уединения, а туалет – идеальное место для совершения мелкого школьного преступления.

Сбросив портфели, мы раскрыли журнал на подоконнике. Тонкие листы, испещренные энками и оценками, переворачивались с особой осторожностью, словно это было неподдельное сокровище. Она тыкала пальцем в его имя и вела, вела, вела до конца, чтобы уловить каждую оценку. Её щеки краснели, когда он получал хорошие отметки, и бледнели или даже синели, как только на глаза попадались не столь прекрасные оценки.

Она подянла голову и, хихикнув, спросила:

– Как звучит: Вероника Симонова?

– Неплохо, – одобрила я.

Её лицо засветилось радостью. Будто в этот момент её паспорт сменил фамилию на первой странице, а в таблице, куда вносятся имена детей, были заполнены все строки. Она вернулась к журналу, но спустя некоторое время снова обратилась ко мне:

– Как думаешь, у нас могло бы получиться?

– Почему и нет? У моей мамы есть подруга, её зовут Вероника, у неё муж – Владимир, – ляпнула я, не думая.

– Здорово, – светясь от бурного счастья, она убрала волосы назад.

Она еще водила, водила любовно по записям с его именем. Иногда её губы раздвигались в беззвучном повторении четырех звуков. Раз за разом это звучало слаще и мягче. Это не могло быть просто так: она вкладывала уйму значения, понятного только ей, селила туда свои чувства, ощущаемые только ею. Я не могла понять этого тогда, с высоты своего малого возраста, и даже сейчас я не совсем могу постигнуть это тонкое чувство. Она так по-взрослому, по-настоящему любила его и всё, что было связано с ним.

А потом мы открыли последние страницы журнала. Там находилась довольно личная информация, разглашать которую было никому нельзя. Наверное, поэтому ученикам не доверяли журналы. Там были выписаны имена родителей и адреса проживания. У неё сперло в зобу, как писал классик. Достав ручку и вырвав из какой-то тетради листок, она переписала каждую букву и бережно положила дорогую теперь бумагу. Ника еще раз перелистала страницы и, грустно глядя на переплет, погладила обложку. Мы без приключений вернулись в учительскую, поставили журнал и вышли.

Она была рада, что сегодня всё удачно сложилось. Она была счастлива иметь частичку информации о дорогом человеке.

С той же радостью она приходила еще некоторое время. По карте мы вычислили тот дом, что был записан, как дом, в котором проживал Вова. Вот странно: там не была указана квартира. Но когда мелочи останавливали упертых девчонок?

Уроки на неделе закончены, домашняя работа завершена – можно сходить развеяться. Мы встретились около школы, место, удобное нам обеим. Немного прогулялись по стадиону, попинали камни, поболтали о чем-то девчачьем. Она предложила сходить до того дома. Внезапное предложение заинтересовало меня, хотя и так понимала, что она рано или поздно сорвалась бы туда, со мной или без меня. Мы ушли со стандиона и, петляя в нижних дворах, всё ближе подбирались к дому с нужной нам цифрой.

Маленький, пятиэтажный, с грязными подъездами, выломанными кое-где кирпичами, с разукрашенными уличной живописью стенами, дом стоял в довольно неприметном дворе. Мы потолкались некоторое время, глазея вокруг. Люди, в основном, взрослые с большими сумками и озабочеными лицами, шли мимо нас, не замечая ничего вокруг. Они двигались по дороге с разных сторон, и мало кто из них сворачивал к подъездным дверям. На красных дверях стояли электронные замки, через которые мы не могли бы пройти, не имея ключей. Вот мы и стояли, как глупые девчонки, ведущиеся на любую информацию, вписанную в журнал. Возможно, там была устаревшая запись, которая кочевала из одного журнала в другой. Учителя даже не думали проверять информацию, а мы так неловко попались на эту удочку. Если бы не кинули жребий, мы бы потом кусали себе локти и перекладывали вину друг на друга. А так никому не обидно и не больно.

Ника с некоторой искоркой озорства спросила:

– А давай крикнем?

– И что? А если он тут не живет?

– Ну, ничего. Мы же просто позвали неизвестного Вову. А выглянет он или нет – другой вопрос.

Я не могла противиться Нике и её светлым глазам. Она улыбнулась. Нам пришлось отойти немного назад от дома, чтобы можно было охватить взглядом больше балконов, чем три. Мы переглядывались, словно подталкивая друг друга на очередное деяние. Лукавые смешки и задиристые толчки выдавали наш маленький страх. Что подумают люди? А что, если он всё же живет тут? А что, если он сейчас услышит наш крик и выглянет? А что нам делать потом, когда он заметит наши лица? Мы не пытались ответить себе на эти вопросы. Мы смотрели на окна, вбирая всё больше и больше воздуха.

– ВОВА!!!

По улице разлетелось любимое ею имя. Его эхо задавливалось тишиной. На мнгновение всё замерло, даже ветки перестали качаться от ветра. Мы затаили дыхание, ожидая малейшей реакции в доме. Путей отсупления не было. Окна ответили тишиной: никто не показался. Люди, которых мы не хотели увидеть, тоже не выглядывали. Разочарованно двинулись мы вокруг дома.

Наши поиски не дали никаких результатов. Бумажка с адресом лежала в портфеле Ники до самого выпуска.

Глава 6

Мы тогда были первым классом, на котором ставили эксперименты. До этого при переходе из одного среднего класса в другой сдавать геометрию не нужно было. Поведение наших мальчиков, с разгорающимися гормонами, вечно всклокоченными прическами и громкими голосами, оставляло желать лучшего. Они довольно часто срывали уроки, кричали друг на друга и на учителей, посреди урока могли встать и сделать что-то нехорошее. Чаще всего они дрались в конце класса, не объясняя никому причину. В связи с этим поведением было принято решение ввести такой устно-письменный экзамен, который бы хоть немного дисциплинировал учеников.

Я готовилась к экзамену долгое время, сразу засела за тетради и учебники, как только родителям объявили данное решение. Я вела блокнот с теоремами, учила их, когда выдавалась свободная минута, коих не было в школе. Потому что мы постоянно следили за Вовой. Ника вроде тоже готовилась, но за полторы недели до экзамена она с ужасом смотрела на меня и хватала мои руки своими холодными. Она переписала все задачи, которые я разобрала, все теоремы, которые я расписала, все формулы, что я аккуратно вывела на листочках. Она вечерами читала и долбила нудные строчки. А потом приходила на утро в школу с темными кругами под глазами и умоляла как-то помочь ей. Всю её голову занимал только он: она не могла не думать о нем, не могла не представлять, где он сейчас и что делает. Временами она радовала меня своими результатами, но потом снова расстраивала. Наверное, ей было очень тяжело.

Экзамен проводился в лучших традициях школы: злобный учитель математики следил за твоими записями и доказательствами, а классный руководитель смотрел за каждым твоим движением. Они даже пытались кому-то помогать, кто совсем не подавал никаких надежд. Мне же не пришлось даже защищаться у доски: мою безупречную работу приняли в письменном виде и отпустили, мысленно молясь на меня.

В коридоре, сидя на подоконниках и узких лавочках, галдели одноклассники. Они судорожно листали страницы тетрадей, что были заведены специально для подготовки к экзамену, теребили корешки учебников, хранящих серо-синие доказательства теорем. Кто-то слонялся вдоль коридора, задрав голову к потолку, и в диком ступоре пытался повторять слово в слово свои записи. Кто-то нервно улыбался на случайно вставленную шутку и снова утыкался в испещренные синими чернилами листы. Ника стояла спиной к окну, пусто глядя перед собой.

– Что?

– Пять, – облегченно выдохнула я.

Её руки затряслись. Она с просьбой спасти взглянула на меня и в очередной раз сжала мои пальцы.

– Не бойся, всё не настолько ужасно. Они просто проверяют твоё знание. Может, тебе тоже повезет, и у тебя примут письменно.

– Что? У тебя не спросили доказательства?

– Нет, им было не до меня. Я там не самое слабое звено.

– Однако тебе всё же сказали «прощайте», – пошутила она, улыбнувшись.

– Не бойся.

Она кивнула, опуская голову.

– Я скажу Вове, как отлично ты всё сдала.

Её голова повернулась так резко, что я даже испугалась. Из бледного горла вырвался жалобный стон умирающего кита.

– Я пошутила.

– Плохая шутка, знаешь, – шепнула Ника, вздыхая.

Вот уже три дня она не знала, где 9-а, где Вова или хотя бы Егор. Наверное, у неё вся голова была забита этими мыслями, а не какими-то глупыми теоремами и их доказательствами. Её плечи поднимались высоко от глубоких и печальных вздохов. В тот момент мне хотелось, чтобы эти взрослые люди, сидящие в кабинете за деревянной дверью, перестали её мучить своими ненужными экзаменами. Хотелось, чтобы как только она вошла, ей поставили нормальную оценку, пусть даже «четверку», и тут же отпустили. Или броситься куда-нибудь, хоть в другой город, чтобы достать этого паренька, вскружившего ей голову.

Но я ничем не могла ей помочь. Когда выкрикнули её имя, она сжала мою руку, впившись ногтями в кожу, и двинулась вперед. Длинные, светлые, мягкие, слегка переливающиеся волосы дрогнули, будто последний лист осеннего дерева. Они скрылись за хлопком двери. Мне оставалось только ждать и надеяться на успех Ники.

Спустя двадцать минут она выбралась оттуда. Пугливые огоньки в глазах исчезли, появились маленькие блики радости. Она вприпрыжку достигла меня и сообщила:

– Пять!

Её маленькая победа. Она – маленькая победа.

На секунду мне даже стало завидно тому парню, что совершенно её не знал, но каким-то чудом стал её возлюбленным. Она красива, мягка, как молодая женщина, едва понимающая свою природу, легка, словно фея, кудесница, при этом естественна, гармонична с собой. И это было в ней всегда, не только когда она сдавала экзамены, но и когда просто жила. Особенно когда её серебристые глаза смотрели в камеру моего дряхленького телефона. Подростковый взгляд, к сожалению, не способен видеть всё, он схватывает всё таким, какое оно видится ему, но не таким, каким оно есть на самом деле. Я не видела её такой, какой описываю сейчас, но это всё правда, так и было. Так и осталось.

Вероника – совершенство, и самое прекрасное в этом было то, что она знала эту простую мысль. Скульптура великого Донателло могла бы соперничать с её мраморной прелестью, женщин гениального Микелянджело затмевала бы её кротость вида и нежная молодость. Она была настоящим искусством, и всё, что она делала или к чему имела отношение становилось достоянием художества. Даже в черных гимнастических купальниках, в которых мы вместе занимались на протяжении четырех лет, она выглядела пусть еще не готовой явить свою полную красоту, но богиней. Неширокие плечи, точные для приятно округлых бедер, были немного позади её, будто они скрывали белоснежные крылья ангела. Ослепительная красота равных жемчужных зубов потрясала меня, особенно в моменты величайшего триумфа Ники. Она не стеснялась себя, своей чрезвычайной красоты, расточительного отношения к ней. При любом удобном случае она являла всю себя и несла, словно меч – победитель.

Я не могла насладиться обществом этого человека. Я дорожила каждой минутой нашего общения, наших проделок. Ловя носом, ртом, ушами все её слова, я никогда не думала, что потом наши пути разойдутся. Я любила её и не подозревала, что любовь иногда возвращается ненавистью.

Глава 7

Звонок последнего урока в этом году прозвенел, отпуская бесшабашных учеников на долгожданные каникулы. Конечно, только маленьких. Старшие классы со страхом ждали экзаменов, где предстояло написать пару строчек, обвести в кружок букву и получить за это какие-то цифры. Мы еще были маленькими, несмотря на то что пережили целый экзамен по геометрии, не шедший в сравнение с государственными экзаменами. Небольшая, неофициальная, даже смехотворная проверка наших знаний. Ведь в результате всем поставили оценки, даже тем, кто постоянно дрался в конце класса.

В воздухе уже чувствовалось лето. Теплый, приятный, легкий ветер обдувал радостные щеки и приносил приятные запахи цветов со школьных клумб. Уже поднявшаяся, выросшая трава была ровно подстрижена специально ко дню Последнего звонка, а оставшиеся зеленые ошметки аккуратно убраны на задний двор, куда не заглядывал глаз ни одного человека извне.

Последний звонок был для нас завершающим год мероприятием, для старшеклассников – открывающим широкие двери мучившей столько лет школы. В том году на линейку почему-то не допускались невыпускные классы. Возможно, бюджет не позволял развернуться на полную катушку и позволить всем закрыть очередной учебный год. Во внутреннем дворе школы, который был отлично виден из окон коридоров, выстроили первоклашек, четвероклассников, девятиклассников и одиннадцатиклассников. Все в разноцветных лентах, словно свидетели на огромной свадьбе вселенского масштаба. Каждый держал в руке шарик цвета ленты и долго смотрел в небо, когда чья-то неловкая рука выпускала легкое прыткое создание. Малыши кричали, если такое случалось в их рядах, взрослые же молча улыбались и с внутренним тихим сожалением провожали освободившееся пятно.

Ника, опираясь о подоконник, стояла на коленях на лавочке. Мы смотрели за линейкой в одном из коридоров. Все окна были распахнуты, облеплены людьми, людьми, людьми. Они смотрели на тех, кто сегодня подводил черту под одним из своих жизненных этапов. Они смотрели и махали им руками в надежде, что те заметят их и также радостно ответят. Они находили их в толпе объективами камер и пять минут снимали светящиеся, возбужденные лица. Иногда руки дрожали, и камера не могла уловить то, что хотел запечатлеть родитель.

Откидывая волосы назад, она выискивала любимое лицо. Он стоял в гуще одноклассников, широко улыбался и активно кивал. Светло-коричневые глаза жмурились от солнца, под прямыми лучами которого он находился. Изредка его тонкая рука отбрасывала челку в бок, изредка это проделывал он сам нетерпеливым движением головы. Белая выглаженная рубашка, небрежно торчащая из-под черных брюк, держащихся на узких бедрах черных поясом, подчеркивала упавшие плечи и покатую спину. Он то заворачивал рукава, то разворачивал их. Его тонкие, женственные руки то показывались, радуя на секунду Нику, то прятались, слегка расстраивая её. Ноги, обутые в аккуратные, но изрядно поношенные кроссовки, широко расставлены, словно у серьезного строгого офицера. Стрелки, выпирающие вперед, сминались там, где темная ткань встречалась с обувью, образуя несколько рядов складок. Ника достала из кармана телефон и, прищурившись, сфотографировала толпу, в которой он находился. Внимательным глазом она присматривалась, выискивала его, цокала и снова принималась фотографировать.

Я наблюдала за ней, за милой ямочкой, образующейся на щеке, за яркими переливами на прядях волос, за взмахами длинных черных ресниц, слегка дрожащих, за нетерпеливыми постукиваниями ровно подстриженных ногтей. Нежная, прелестная в этот счастливый для неё момент, она была настоящим солнцем для меня. И хотелось, чтобы ничто не нарушало эту короткую идиллию, чтобы никакая преграда не стояла между ней и мной. Находясь рядом, я понимала, что она сейчас существует только для него, что она продолжает его жизнь, судьбу, существо, душу, как хотите. Даже выбросив руку вперед, когда ей показалось, что он посмотрел на неё, она была красива в своей невинности и детской радости. Я, осторожно коснувшись трепетного плеча, спросила:

– Ты любишь его?

Огромные серые глаза, извергающие мириады фейерверков, отвлеклись на меня. На секунду её внимание было обращено ко мне. Она спустилась с лавочки и, подозревающие наклонив голову, нахмурилась. Я молчала и следила за ней. Ника потупила взгляд.

За окном торжествующе кричали. Сотни разноцветных шариков взмыли вверх под громкие улюлюканья и свисты. Где-то заплакал ребенок, отпустивший уже полюбившийся шарик. Общий гомон тонул в музыке, что включают на каждую линейку. Округлые воздушные объемы плыли. Они сталкивались друг с другом и разлетались как можно дальше, оставляя после себя ярко-синие проталины неба. Нетерпеливо стремясь вверх, шарики махали серой земле тонкими ленточками.

Она подняла глаза, бросив короткий взгляд на Вову. Непонимающие прозрачные кристаллики обратились ко мне. Заморозившись на моем взгляде, они искали ответа на такой простой вопрос, требующий лишь одного слова. Грудь, завешенная новой футболкой, судорожно поднялась и опустилась. Ника закусила губу у края, продолжая держать на мне взгляд.

Наконец с выдохом она произнесла:

– Да.

Я улыбнулась.

– Чего ты стоишь? Беги же к нему сейчас же!

Мои слова били нас по ушам. Ника схватила меня за руку, как это всегда бывало, так чувственно, так благодарственно, так отчаянно. Её легкие ноги в белых туфлях помчались вдоль коридора. Светлые прекрасные волосы исчезли за лестницей. Я продолжала стоять на том же месте. Откуда-то пришли люди, пожелавшие помахать своим близким. Они открывали рты и выкрикивали какие-то имена, но я их не слышала. Женщина держала в руках фотографию маленькой девочки и прижимала её к себе, она зачем-то указывала на неё и махала, махала, махала. Мужчина, чтобы никто не увидел, смахивал слезы и пытался настроить объектив. Я будто приклеилась к одному месту, тому самому, где я только что сказала ей бежать навстречу своей любви, сказала не терять ни минуты и схватить его так же, как меня.

Ученики, провожаемые звуками популярной музыки, делали круг почета, поднимая ладони к небу, и выходили в двери, через которые и спускались во двор. Учителя хлопали в ладоши, делая некоторые ремарки друг другу. Завуч собирала все документы, бумаги, папки, лежащие на крохотном столе около микрофонов. Она всё ещё отдавала какие-то распоряжения и постоянно вскидывала руку в своем неизменном виде повелевающей императрицы. Черно-белые дети таяли на сером асфальте двора, родители спешили спуститься вниз, чтобы скорее поздравить малюток, чтобы скорее обнять их и пожелать всего хорошего. Зрители, что толпились за массами учеников, постепенно уходили, находя своих детей. Гул голосов раздавался всё яснее в коридорах: люди расходились по классам, по домам.

Глаза закрылись сами собой. Защипало, словно после многолетней пытки, при которой не было возможности моргнуть. Маленькие слезы попытались выбиться из-под век, но что-то им не дало сделать это. Я пошла. Я пошла между хихикающими людьми, между держащими цветы учителями, между улыбающимися мамочками, между расставляющими руки отцами, между шепелявящими бабушками, между вспышками фотокамер, между шуршаний одежд, упаковок, голосов. Возможно, я не понимала, что творилось со мной, но одно я знала точно: только что я собственными словами лишила себя подруги.

Около черной решетки раздевалки, около коричневых стендов, около идущих людей стояли три улыбающихся человека.

Глава 8

Мы часто думаем, что, сделав что-то, не будем наказаны. Или не всё сойдет нам с рук, но последствия обойдут нас стороной, желательно лучшей. Так не бывает. Наши действия рождают разнообразные последствия, и мы должны быть готовы нести ответственность за всё, что делаем, говорим, думаем. Мне тоже казалось, что мои слова были всего лишь наивными словами маленькой девочки, которая лишь слегка подбодрила подругу. А получилось то, что получилось. Моя ответственность пришла в тот момент, когда её лёгкие розоватые губы раскрылись и она произнесла одно короткое, но настолько сильное слово. Никто не предполагает, что случится потом, все думают только про настоящий момент, только про своё состояние.

Она была счастлива. И, знаете, меня это радовало, несказанно радовало. Несмотря на то что я предала саму себя, несмотря на то что я своими силами отодвинула своё счастье, о котором даже не подозревала, я была счастлива вместе с ней. Её губы теперь часто растягивались в лучезарной улыбке, являя на свет милые ямочки. Много ли нужно тому, кто лишился всего?

Ника отдалялась постепенно. Сначала я ничего не замечала, наше общение внешне никак не отличалось: мы гуляли, весело болтали, проводили вечера у неё дома, слушали музыку и подпевали любимым певцам, просматривая забавные видео или фильмы, что заставляли нас плакать. Мы были всё теми же подругами. Лишь несколько позже я поняла, что она сторонится меня, старается как можно меньше внимания обращать на меня, как можно меньше времени тратить на наше совместное времяпрепровождение. А потом общение сократилось лишь до школьных тем, лишь до кратких взглядов во время уроков.

Всё случилось само собой. Она прислала СМС-ку на мой маленький старенький телефон. Конечно, я не поверила тем словам, что были написаны на синем экране, конечно, я хотела обсудить всё лично, узнать причину, конструктивно построить нашу беседу, насколько это было возможно для пятнадцатилетних. Но ничего из этого я не сделала. Я закрылась. Стерев глупое сообщение на всей планете, я захлопнула все двери, которые вели Нику ко мне.

Наблюдать за тем, кто в течение стольких лет, стольких трудных, иногда опасных, иногда радостных дней и моментов был рядом, всегда плечом к твоему плечу, весьма тяжело. Это не горечь накапливается в глотке, это не злость собирается по краям глаз, и это не ненависть сотрясает руки. Это бессилие. Глупое бессилие, сковывающее в тебе абсолютно всё, что было до этого. Остается лишь два пути: разворошить крохотный мирок, в котором ты столько беззаботного времени провел, перевернуть его с ног на голову, или уничтожить его, как те несколько строчек, присланных внезапно, по плану. Уставившись на человека, в его быстро мелькающие глаза, ты больше не вспоминаешь те прекрасные или ужасные времена. Ты лишь крутишь в голове один вопрос, постепенно разъедающий тебя: «Почему?» И ты никогда не найдешь на него ответа, потому что даже этот близкий человек не произнесет его тебе.

Чего бы Вы желали, мисс? Перекроить Ваши воспоминания или залить их острым соусом? Вы не поверите, сегодня и только сегодня у нас в меню есть замечательное блюдо, которое Вам обязательно понравится! Закажите два слова-бомбы замедленного действия, и Вы получите в подарок миллион таких же слов!

Однако на самом деле всё было не так уж ужасно. Просто я медленно превращалась в человека, которого никто не видит, никто не запоминает. Я становилась невидимкой. А она расцветала.

От одного неосторожно брошенного слова.

Поскольку эта история не обо мне, то я ни слова больше не расскажу о себе. Да и не за чем: я перестала быть её частью. Отрезав себя ото всего, я не следила за бурными волнами их отношений, за сложнейшими переплетениями судеб и слез.

Мы встретились с ней случайно. Как часто пишут в книгах или показывают в кино, мы столкнулись в метро огромного города. В час пик, когда множество человек стремится и выйти, и войти, когда у каждого есть свои неотложные дела, когда все прячут лицо за любыми стенами. Створки двери распахнулись перед моим носом, и я увидела светлые, но уже короткие волосы, прямой и немного усталый взгляд серых глаз и опущенные к низу уголки губ. Она растерянно хлопала глазами, когда пассажиры пытались протиснуться внутрь, наверное, вспоминая, кто я такая есть. Но я опустила взгляд, как делала это в школе, когда мы внезапно, по воле судьбы, сталкивались. Я поспешила уйти, отвернув голову в другую сторону. Мне не хотелось видеть в её взрослых глазах наше детство, мне не хотелось будоражить воспоминания обо всём, что случалось с нами, что происходило потом. Мне не хотелось, чтобы моё сердце снова и снова обливалось больной кровью, по кусочкам уничтожая меня. Чем быстрее отрезать воспаленный участок, тем выше вероятность сохранить оставшуюся часть здоровой.

– Маш? – окликнула она меня, когда двери захлопнулись.

Звонкость голоса, казалось, исчезла вовсе. В нем появилась толика хрипотцы и зверской усталости. Всеми частями себя, всей душой я не желала оборачиваться, не желала видеть её удивленных глаз, в которых потухло всё, что я раньше любила, чем восхищалась, что делало сильной и меня. Мне пришлось сделать титаническое усилие над собой.

– Привет, – выдавила я одно слово.

– Привет, Маша, – облегченно проговорила она, подходя. – Я так давно тебя не видела.

– Сколько лет, сколько зим? – неловко засмеялась я.

Мне было неудобно. Я чувствовала себя запертой в четырех стенах, белых, шершавых, сужающихся от каждого вздоха. Она ненадолго опустила глаза, ровно подведенные черным карандашом, и, убрав локон за ухо, сказала:

– Я так давно хотела связаться с тобой. Ты знаешь… – она помялась, закусывая губу. – Господи… Я столько лет готовила эту речь и даже была твердо была уверена, что сразу скажу тебе всё, что накопилось во мне.

Она стеснительно засмеялась, обнажив белые зубы.

– Не надо, Ник, ладно? Время было, и оно прошло.

Она глубоко задышала, услышав то, как я назвала её. Словно в старые добрые времена. Сжав губы, она вздохнула.

Мы давно перестали быть девчонками. С того момента прошло уже более двадцати лет, и это было странно, что Вероника до сих пор не выбросила из головы те детские забавы и обиды. Мне казалось, что она сразу кинется в мои объятия с радостными криками, поведет меня в ближайшую забегаловку и начнет, начнет рассказывать о своей жизни, о своих детях, о себе. Но передо мной стояла робкая, испуганная женщина, увидевшая судью своего прошлого. Я покачала головой.

– Никто не знал, ладно? Никто не мог знать.

– Мы были такими дураками. Я была такой дурой, – выпуская два ручейка слез, выпалила она.

– Да, были, все мы были хороши. Ну, а теперь-то что? Столько воды утекло. Давай просто забудем всё это, ладно? – уговаривала я её, повторяла глупейшие фразы, чтобы донести ей мысль, не понятную даже мне самой.

Она кивала, прикладывая к щекам трясущиеся пальцы.

– Я столько должна рассказать тебе. Столько должна показать тебе, – всхлипывала она.

– Ника… Всё хорошо, успокойся.

– Господи, я так рада тебя видеть, – улыбнулась она облегченно, снова выпуская ручейки. Я почувствовала, как увлажнились мои глаза. Похлопала ресницами, чтобы слезы пропали, желательно навсегда. – Я так рада видеть тебя снова, – твердила она, глядя на моё глупое лицо. –Я уже не думала, что когда-нибудь мне удастся встретиться с тобой. Я не надеялась, правда.

Мимо проносились вагоны метро, обдувая нас теплым быстрым воздухом. Мы стояли посреди перрона, как две неприкаянные души. Я знала, что она хочет высказаться, выпалить всё, что накопилось за столько лет, взвалить это на мои плечи, наконец разделив груз пополам, как это обычно бывало, но она не могла сделать это прямо сейчас, когда надо бежать на работу, когда надо провожать детей в садик, когда надо встречать мужа с ночной смены. Не сейчас. Желательно вообще никогда.

И я не могла ей сказать, как сильно я счастлива встретить и как сильно я несчастна видеть её. Придавая себе как можно более равнодушный вид, я смотрела за её рваными движениями. Она искала платок, потом искала зеркало, потом она глубоко и прерывисто вздохнула, потом она оправилась и неуклюже улыбнулась.

– Прости, пожалуйста, что я веду себя как размазня.