Бегство от фортуны

– Разве вы не поняли, что у неё после родов наступило помутнение рассудка? Этот недуг хорошо был знаком ещё лекарям Византии. Теперь же, когда она постепенно приходит в себя, вы опять хотите её свести с ума уже россказнями про дьявола.

– Это не россказни, сын мой. Налицо все признаки действия сатаны. Она сношалась с ним, зачала от него, затем, подчиняясь его голосу и увещеваниям, совершила тяжкое преступление. Участь этой женщины должен решить церковный суд. Меня же попросила выступить в качестве защищающей стороны семья обвиняемой, дабы по возможности смягчить приговор. Убийство совершено во время карнавального праздника, и дож Венеции настроен очень строго. Он пригласил из Рима главного инквизитора Папы – архиепископа Франческо Ладзаро, – высокопарно возвестил отец Доминик. – Она предстанет перед судом инквизиции.

Сказав это, святой отец удалился.

– Судом инквизиции? – повторил Соломон. – Это значит, что её ждёт сожжение на костре.

– Думаю, что да, – ответил Роман. – И боюсь, что не только её.

– Ты хочешь сказать, ребёнка сожгут вместе с ней? – с ужасом в голосе спросил Соломон.

– Может, так будет и лучше. Ведь если мать признают ведьмой, а затем казнят, то оставшегося в живых ребёнка никто не возьмёт на попечение, и тот попросту умрёт от голода.

– Но почему?

– Ребёнок ведьмы считается порождением дьявола.

– Скажи мне, Роман, ты тоже веришь в этот бред? Ребёнок зачат мною! – закричал возмущённо Соломон, колотя себя в грудь. – Неужели я похож на дьявола?

– Конечно, похож, – резко ответил Роман. – Мужчина, который сводит с ума молодую девушку – он похуже дьявола. Ведь ради тебя она пошла на страшное преступление. Ваше греховное прелюбодеяние породило более тяжкий грех.

– Так ты всё-таки считаешь это смертным грехом? Не ты ли говорил, что благодаря ему люди рождают потомство? Как видишь, ты оказался совершенно прав – у меня, наконец, родился ребёнок.

– А почему ты думаешь, что она зачала именно от тебя? Откуда такая уверенность? Может, у неё были ещё любовники? У вас с Ириной никогда не было детей, а тут раз – и сразу получилось. Очень сомнительно.

– Роман, пойми! Даже если этот ребёнок не от меня, как можно его бросать в костёр? Ведь он же невиновен! Где же гуманизм? Ты, который обещал мне, что здесь не будет инквизиции, сам же являешься её сторонником. Твоё молчаливое согласие – тому подтверждение. Ты, который получил великолепное образование в университете самого просвещённого города мира, сейчас выступаешь на стороне у мракобесия. Христиане уже полтора тысячелетия проповедуют библейскую истину, что не бывает чужой боли, а сами без угрызения совести посылают на костёр мать с грудным младенцем. Да пойми ты! Церкви нужно доказать, что это были происки сатаны. Ей вовсе не хочется докопаться до настоящей истины. Сошедшая с ума Моника была лишь чьим-то орудием убийства Ирины. Чьим? Это нам ещё предстоит выяснить. Но попам это не выгодно. Они хотят устроить очередной судебный фарс.

Граф Фортуна молчал. В глубине души он принимал правоту друга, но ничего не мог поделать.

– Роман, надо спасти младенца. Я знаю, это кощунственно говорить, но если бы сейчас моя Ирина была жива, она непременно бы со мной согласилась, ибо всю жизнь мечтала о ребёнке.

– Это невозможно. Забудь про это.

– Но почему? Кто нам может запретить спасти невинное дитя от ужасной казни? Или гуманизм у вас только на словах?

– Да пойми, ты никогда не полюбишь дитя, рождённое убийцей твоей жены, – в сердцах сказал Роман.

– И поэтому ты предлагаешь его убить? Ты – образованный православный муж пойдёшь на поводу у этих извергов?

Роману нечего было сказать, и он хранил тяжёлое молчание.

– Тебе надо уехать отсюда, – вдруг промолвил он, – иного выхода я, к сожалению, не вижу. Уезжай, ради Бога, от греха подальше.

Соломон внимательно посмотрел на друга и произнёс:

– Ты прав. Пожалуй, я так и поступлю. Без Ирины мне здесь делать нечего.

В его интонации прозвучали одновременно и обречённость, и обида.

Хмурый февральский день затянул туман над гаванью, окрасив Венецию в однообразный серо-молочный цвет. Сырость, которая была вечной спутницей города, усиливалась въедливым туманом. Холодный воздух пронизывал всё живое, забирая тепло каждого, кто оказывался на его пути, заставляя кутаться в тёплую одежду и искать уют у домашних каминов.

Туман сковал движения кораблей. Ограниченная видимость на море вынудила шкиперов останавливать суда, дабы не вызвать столкновений. Всё замерло вокруг, выжидая, когда солнечные лучи раздвинут, наконец, туманную завесу.

Однако не все покорно выжидали непогоду в порту. На трёх каравеллах – «Ангеле», «Св. Моисее» и «Барселоне» – шли приготовления к отплытию.

– Может, отложишь отъезд? Смотри, какой туман, – уговаривал друга Роман.

– Нет, Роман. Каждый новый день пребывания здесь ещё больше угнетает меня, – ответил грустно шкипер, – а туман на море куда менее опасен тумана в наших головах.

– Флаг какого государства ты установил на своих мачтах? – спросил Роман, заметив полотнища с шестиконечной звездой.

– Мои судна с сегодняшнего дня будут плавать под еврейским стягом.

– Но ведь такого государства не существует?

– Существует, – упрямо ответил Соломон, – пока что только на море, а там – как получится. Ладно, Роман. Давай простим друг другу всё.

– Думаешь, больше не свидимся?

– Боюсь, что на этот раз – нет.

– Скажи хотя бы, куда плывёшь?

– Сейчас об этом неизвестно даже самому Господу Богу.

– Тогда прощай.

Друзья крепко обнялись, и на их глазах появились скупые мужские слёзы.

Подошёл неизменный помощник шкипера Диего.

– Всё готово к отплытию, сеньор.

– Подымай паруса и в путь.

Роман сошёл на берег и стал грустно провожать взглядом отплывающие каравеллы.

Осторожно выплыв из акватория венецианской гавани, суда взяли курс в открытое море. Не прошло и часа, как туман стал рассеиваться, пропуская первые солнечные лучи, и вскоре над каравеллами засияло яркое голубое небо.

– Мы словно попали в иной мир, – сказал Диего, блаженно щурясь от солнца.

– Ну, вот и всё, – ответил Соломон с отрешённым взглядом, – остались позади и туман, и этот разудалый город, и все несчастья.

– Куда плывём, командор? – спросил со значением Диего.

– В Грецию, – ответил, не раздумывая, шкипер.

– В Грецию? – удивился помощник, – Каков будет конкретный порт назначения?

– Мне кажется, ты уже сам понял.

– Фессалоники, сеньор? – спросил догадливый помощник.

– Совершенно верно. Фессалоники.

К У К Л А

Дни человека как трава, как цвет полевой, так он цветёт.

Пройдёт над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его.

Библия(Пс, 102, 15, 16).

Зал заседания церковного суда был набит до отказа. Венецианская публика собралась загодя, занимая удобные места, предвкушая захватывающее зрелище, страсть к которому не угасла ещё с далёких времён Римской империи.

Прозвучал колокольчик секретаря, возвещающий о прибытия церковных судей. Все присутствующие поднялись на ноги и в зал чинно прошествовали пять католических вельмож во главе с архиепископом Франческо Ладзаро. Тот знаком велел публике сесть и громко приказал:

– Ввести подсудимую.

Зрители обратились к входу: всем не терпелось увидеть обвиняемую. Дверь распахнулась, и в зал в сопровождении стражи вошла Моника. Она была в простом рубище, с аккуратной белой косынкой на голове, без следов насилия и пыток. Младенца с ней не было. Лицо её выражало напряжение и тревогу, однако без признаков безумия. Она стала искать в толпе знакомых, но не найдя никого, повернулась в сторону судей.

– Ведьма! – раздались выкрики. – Пособница дьявола! Подстилка сатаны!

Как ни старалась Моника не обращать на это внимание, но скрыть своё смущение не могла.

– Тихо! – приказал архиепископ Ладзаро. – Или я велю страже очистить зал.

Публика мгновенно притихла. Для неё лишиться подобного зрелища было бы равносильно смерти.

– Подойди поближе, дочь моя, – привлёк внимание Моники архиепископ Ладзаро. – Поклянись, что будешь говорить суду только правду.

– Клянусь, – ответила та, держа руку над Библией.

– Скажи «Отче наш».

Моника принялась сбивчиво, но верно говорить вызубренные с детства слова.

– Отлично, – остался доволен архиепископ. – Скажи своё имя и место рождения.

– Моника Белуччи, уроженка Венеции.

– Суду хочется услышать всё, что ты говорила во время следствия. Согласна ли ты ответить на наши вопросы.

– Да. Согласна.

– В таком случае, скажи нам, как могло случиться, что девушка из почтенной католической семьи совершила грехопадение, зачала незаконного ребёнка, а затем совершила убийство ни в чём не повинной женщины.

– В меня вселился дьявол, святой отец, – заученно ответила подсудимая. – Он стал причиной рождения моего ребёнка, а затем толкнул меня на убийство.

– В каком обличии приходил к тебе этот дьявол? – спросил один из судей.

– Сперва он принял облик красивого мужчины, а затем надел маску базарного мясника и ходил со мной на карнавале.

Допрос Моники в подобной манере продолжался около двух часов, и всё это время публика с нескрываемым любопытством следила за судебным процессом. Молодая женщина отвечала на все вопросы согласно разработанной тактике отца Доминика. Сказанное ею подробно записывалось секретарём. Постепенно раскаяние грешницы стало вселять симпатии в души присутствующих. Никто более не выкрикивал оскорбительных реплик. Наоборот, иногда по залу покатывался шепоток одобрения.

После окончания расспросов судьи удалились на совещание и через некоторое время вышли для оглашения вердикта.

– Церковный суд Венеции под председательством архиепископа Франческо Ладзаро после совещания вынес нижеследующее постановление: подсудимая Моника Белуччи действительно состояла в сношениях с дьяволом. Она понесла и родила от него ребёнка, затем, состоя в преступном сговоре с искусителем, убила жену шкипера Соломона Ирину в доме графа Фортуны. Однако, учитывая её чистосердечное раскаяние, прозрение и решительное избавление от дьявольского влияния, суд постановил вновь принять покаянную грешницу в церковное лоно, признав в ней заблудшую овцу. В содеянном ею нет ереси, и если она подпишется под покаянием, то церковный суд оправдает её.

Вердикт огласил лично архиепископ и, довольный, посмотрел на торжествующую публику. Это означало, что Моника более не преследуема католической церковью и с этого момента её дело переходит в разряд обычных гражданских преступлений, а раз так, то она правомочна нанять себе адвоката, который, вероятно, сможет доказать её непричастность к убийству Ирины. Секретарь преподнёс подсудимой подробный протокол вердикта и вложил в её руку перо. Моника с нескрываемой радостью принялась читать. Вдруг выражение её лица резко изменилась, и она в ужасе воскликнула:

– Здесь указано, что я должна отречься от своего ребёнка!

– Да, дочь моя, – ответил архиепископ, – это непременное условие твоего оправдания, ибо он считается дьявольским отродьем. Мы обязаны его умертвить.

– Нет! – в ужасе закричала она. – Я не допущу этого. Он мой, и мы не разлучны.

Отец Доминик быстро подошёл к ней.

– Ты должна подписать вердикт. В противном случае тебя сожгут вместе с младенцем.

– Отец Доминик, ты же обещал мне, что нас обоих отпустят, – взмолилась Моника.

– Да. Но это был единственный способ уговорить тебя.

– Уговорить меня отречься от ребёнка? Ты этого хотел? Так вот, слушайте все. Моё дитя зачато не от сатаны. Его отец – почтенный человек. Я стала пособницей убийцы его жены Ирины из ревности. Убил же её вовсе не дьявол, а женщина, облачённая в маску мясника. Её имя Августина.

В зале начался сильный шум. Архиепископ взялся за звонок секретаря и принялся им усиленно размахивать.

– Довольно, – закричал он, – либо ты подписываешь эту бумагу либо как ведьма приговариваешься к сожжению на костре вместе с твоим дьявольским отродьем.

Моника бросила на него взгляд, полный безумия, и произнесла:

– Никогда!

– Не слушайте её, – вмешался отец Доминик, – она сумасшедшая.

Но было уже поздно. Устроить многолюдный показательный процесс, в котором церковь одерживает безоговорочную победу над сатаной, не удалось. Сильно раздосадованный, архиепископ повернулся к секретарю и приказал:

– Распорядитесь подготовить к казни площадь Св. Марка.