Пионерский гамбит (СИ)

Понятно. Младшие радуются приезду родителей, кто-то наверняка надеется убедить забрать их из этого кошмара, кто-то соскучился, а кому-то хочется вкусненького. Теперь ясно, почему из всех планов на сегодня на доске только «Чистый час». Какой смысл планировать мероприятия, если все равно половина лагеря будет безвылазно сидеть возле ворот, в ожидании приезда родственников.

Впрочем, меня эта новость не сильно всколыхнула. В каком-то смысле у меня родительский день продолжается с самого приезда в этот лагерь. А теперь вот к маме добавился еще и отец. Вот он не особенно изменился, практически таким я его всю жизнь и знал — немного нелепым и добродушным. Он не похудел и не растолстел, разве что очки к преклонному возрасту сменил на более элегантные. А вот от клетчатых рубашек так и не отучился. Вчера вечером он немного пообщался с отрядом, и вроде даже ребятам понравился. Учителем он не был, его отправили от профкома завода за какие-то плюсы в профсоюзную карму и бонусы для вступления в партию. В детали он не вдавался, но стало понятно, в чем дело. Если мама в принципе скрывала свое прошлое, обрывая все разговоры о ее юности, то отец о своей жизни рассказывал довольно много. Он закончил политех и работал инженером. Сначала в Новокиневске, а потом в Нижнем Новгороде. Если эта смена в лагере была его единственным педагогическим опытом, то, в общем-то, неудивительно, что он об этом промолчал.

С ним оказалось и сложнее, и проще, чем с мамой. Проще, потому что не было эффекта «зловещей долины», как с мамой. Голос ее — остальное чужое. Отец же каким был, таким остался, но тем больше опасность, что я по привычке назову его папой. Повел он себя... ну, скажем так, предсказуемо. В нашем отряде парни делились на две категории. В первой были те, кто уже вырос. Они уже вытянулись, приобрели еще довольно нестойкий, но уже вполне мужской, а не мальчишеский голос, лицо приобрело явно мужественные черты. К этой категории относился и я сам тоже. А вторая пока еще осталась мальчишками. Первые дружили с первыми, вторые — со вторыми. Причем разделение это не было каким-то враждебным, никаких конфликтов или конфронтаций конкретно на этой почве не возникало. Просто такое вот разделение, как будто бы даже естественное. Среди девчонок подобного уже не было, они все к четырнадцати годам уже оформились в девушек.

Единственным исключением из общего правила был Марчуков, который на вид был пацан пацаном, но мозгами уже слегка перерос свое мальчишеское тело.

Мой отец сторонился парней из первой категории, и больше тяготел ко второй. За завтраком сидел в окружении этих самых «детей» и рассказывал им что-то про авиамоделирование. А те, развесив уши, слушали, иногда даже не донося до рта ложки с рисовой кашей. Да, про модели самолетов я еще с детства помню его ссоры с мамой. Самолеты висели под потолком в зале, а мама ругалась, что они только собирают пыль. А однажды они просто исчезли. Еще до школы дело было. И после никто не вспоминал про отцовское увлечение.

После завтрака стала понятно, что второй отряд по большей части только делал вид, что ему все равно на визит родителей. Просто нужно было держать марку, мол, никто из нас не мамина конфетка и не ожидает с нетерпением своих родственников. По одному, по двое потянулись к воротам, лишь номинально сделав вид, что как-то понаводили порядок вокруг корпуса.

В конце концов не захваченными всеобщей родительской лихорадкой оказались только трое — я, Мамонов и Цицерона.

— А ты что к воротам не идешь? — спросил я у Мамонова. — Думаешь, никто не приедет?

— Ах, если бы, — криво ухмыльнулся Мамонов. — Маме же не докажешь, что незачем таскаться в такую даль...

— Ага, — Чичерина вздохнула. — Лучше бы уж не приезжали.

— Так может тоже пойдем? — спросил я. — Опасность надо встречать лицом к лицу, и все такое.

У ворот и внешнего края забора царил хаос и суета. Кто-то из детей-счастливчиков уже воссоединился со своими родителями, и они всей семьей устроили пикник прямо на траве за воротами. За кем-то даже на машинах приехали — перед воротами стояла парочка запыленных жигуленков и явно много всего повидавший москвич. Но в целом картина снова была похожа на калейдоскоп, как в самый первый день на Привокзальной площади.

— О, а вот и за Верхолазовым приехали, — Мамонов мотнул подбородком в сторону вывернувшей из-за деревьев блестящей черной волги. Ее глянцевые борта кое-где были покрыты пылью проселка, но по сравнению с остальными представленными здесь транспортными... гм... средствами, она смотрелась как белоснежная яхта на фоне ржавых баркасов.

Верхолазов беспрепятственно прошел через вертушку, хотя строгие дежурные на воротах обычно придирались, если за питомцем лагеря не подходили сами родители. В общем-то родителей даже запускали внутрь, только в отряд было нельзя. Но большинство детей почему-то стремились выйти за ворота, чтобы сидеть на покрывалах и поглощать принесенные вкусности.

Почти все вожатые тоже были здесь, но большая их часть скучковалась вокруг длинного деревянного стола под навесом.

Елена Евгеньевна о чем-то разговаривала с женщиной монголоидной внешности, в ситцевом платье в цветочек и в платке. В руках — пластмассовое ведерко, повязанное сверху платком. Похоже, она пыталась всучить вожатой что-то с дачи, а вожатая протестовала, видимо, правилами такое было запрещено. Невдалеке топтался хмурый Мусатов. Видимо, это была его мама.

— Помидоры что ли опять привезла? — спросила Цицерона.

— Рановато для помидоров, — Мамонов выплюнул травинку, которую жевал. — Ягода какая-то, наверное.

— Мусатовы садоводы? — спросил я.

— Ага, — кивнул Мамонов. — Настроили на дачном участке теплиц, его мамаша продает овощи-фрукты на рынке. Каждый год та же история — ей запрещают их привозить, а она все равно привозит. Чуть ли не с самого первого класса. Мол, витаминчики чтобы покушали, а то живем впроголодь...

Цицерона и Мамонов засмеялись. «Теплицы, — подумал я. — Ага...»

— Эх, а вот и за мной, — Цицерона скривилась и встала. Я проследил за ее взглядом. Мужчина и женщина, на которых она смотрела, были похожи скорее на ее бабушку и дедушку, чем на родителей. Мужичок был пузатенький, лысенький и с красным носом любителя заложить за воротник. А женщина — высокая и худая. На вид — библиотекарша или сотрудница какого-нибудь архива. Папа, по всей видимости, уж принял, поэтому вид имел довольно веселый и рассеянный, рубашка на его круглом пузике изо всех сил намекала, что уже почти готова потерять все пуговицы.

Папа сразу полез к Цицероне обниматься, та отнеслась к бурному проявлению родственных чувств равнодушно.

— Пойду тоже, пока она дежурным сцену не устроила, — Мамонов поднялся. — Бывай, Кирюха.

Честно говоря, если бы я эту девушку встретил на улице, то подумал, что это старшая сестра Мамонова. На вид она была совсем молоденькой, несмотря на то, здесь все выглядели по ощущениями здорово старше, чем я привык там, в своем времени. Или может быть, мне уже стоит перестать называть его своим? Непонятно, вернусь я туда в обозримом будущем, или только если своим ходом доживу? Пенсионером уже.

Как я понимаю, моя мать приехать на этот родительский день никак не могла, она же на курорт улетела. А вот приедет ли отец? Ну... Посмотрим. Вспомнить бы еще, как он выглядит, я его и видел-то всего-ничего.

Я сорвал травинку и сунул ее в рот, по примеру Мамонова. Выхватывал из шумной толпы разные лица и сценки. Вот например, девочка, та самая, которая защищала меня на совете дружины, обнимает женщину в цветастом летнем платье и соломенной шляпке. Плечи вздрагивают, плачет?

Вот неразлучные Кузин и Аникина в шумной разновозрастной компании из сразу трех поколений. На траве накрыт целый дастархан, вокруг шныряет выводок вовсе уж мелких детишек, явно не из нашего лагеря. Похоже, это целый клан, явро давно все дружат, таких сразу издалека видно.

Шарабарина сидела на скамейке внутри ограды, а рядом с ней элегантно одетая женщина, явно мама, фамильное сходство прослеживалось. Тоже очень красивая блондинка, как и дочь. Она достала какой-то сверток, встряхнула и ткнула дочь, чтобы та встала. А, понятно! Это недошитое платье, и сейчас она его как-то там подгоняет. Понятно теперь, почему большинство женщин щеголяет в одинаковых ситцевых летних платьях и сарафанах, а эта дама — будто по европейским каталогам одета. Хочешь красиво одеваться — учись шить.

— Эй, это ты Крамской? — раздался над самым ухом звонкий мальчишеский голос.

— Ну, я, — от неожиданности я чуть не отшатнулся. Судя по довольной веснушчатой роже пацана в парадной пионерской форме и сползшей набок пилотке, он специально подкрадывался, видел, что я ворон ловлю.

— Там к тебе пришли, на выход! — рыжий пионер махнул рукой в сторону вертушки выхода.

— А что не заходит?... — спросил я, но дежурный уже умчался. Я тоже встал и неспешно, как и полагается старшему, направился к воротам.

Хорошо, что рядом с отцом не оказалось других мужчин похожего вида, иначе я бы точно мог ошибиться с выбором. Помнил я этого мужичнку довольно смутно. Если бы на опознание пришел, точно бы не узнал. Поставь с ним еще штуки три таких же, в полосатых футболках и белых летних кепончиках, и все они сразу бы стали для меня на одно лицо. Но, к счастью, мой отец не пытался обнаружить во мне шпиона. Как только увидел, что я подхожу к вертушке-калитке, разулыбался радушно и шагнул вперед.

— А что-то ты бледный такой, а? — отец похлопал меня по плечу. — Я в лагере сразу же в негра превращался, а ты как моль до сих пор ходишь!

— Привет, пап, — сказал я. И только сейчас обратил внимание, что он пришел не один. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу юная барышня с кучерявой шапкой светлых волос и тупеньким лицом, похожим на домашнюю болонку. Одето юное создание было в ситцевый сарафанчик. Лет ей было, наверное, восемнадцать от силы.

— Вот, знакомься, это моя Нюта, — отец схватил барышню за руку и подтащил поближе. — Мы уже заявление подали, распишемся скоро.

— Здрасьте, — сказала Нюша. Я вежливо кивнул.

— Ну что, рассказывай, как тут у тебя дела! — отец по-хозяйски положил руку своей невесте на плечи. Она на него зыркнула и шмыгнула носом. Наверное, одобрение так выразила. Где он ее откопал, интересно? В интернате для умственно-отсталых? Или из деревни привез? Если второе, то она молодец, достоверно играет. Правда, отец живет в общежитии, какой ей резон выходить за него замуж, непонятно? Хотя, в общаге тоже дают прописку, вроде. И еще комнату отдельную... Короче, совет да любовь, папа, даже лень вникать в твои гениальные схемы.

— Нормально, — я пожал плечами. — Ребята хорошие, кормят вкусно.

— Зарница была уже? — спросил он.

— Нет пока, — я помотал головой.

— Эх, зарницу всегда любил, страсть! Больше всего по ней скучаю! Ты, это, когда будете играть, главное знамя охранять не берись, все самое интересное пропустишь! — лицо отца стало благостно-мечтательным, потом он глянул на свою суженую, нахмурил брови и буркнул вбок. — В носу не ковыряй!

Девушка торопливо спрятала пухлую ручку за спину.

Повисло неловкое молчание. Я понятия не имел, о чем с ним говорить. Рассказать про замену воспитателя? А смысл? Тогда придется с самого начала начинать, а история с шашками до сих пор пахнет... серой. Я огляделся и снова увидел хмурого Мусатова с его мамой. Ведерко осталось у нее в руках. Теперь она что-то втолковывала сыну, а тот молча слушал. Теплицы у них, ну да. Хотя, мало ли, у кого теплицы. У кого дача есть, у того и теплицы. Так что это вообще не улика, конечно.

— Матери письмо написал? — спросил отец.

— Неа, — я мотнул головой. — А надо было?

— Эх, вот же молодежь пошла! — отец шлепнул себя ладонями по ляжкам. — Она же там на курорте своем о тебе только поди и думает! Вчера даже вызывала меня в переговорный пункт, чтобы наставления дать, что тебе привезти. А, вот, кстати!

Отец расстегнул висевшую на плече сумку и достал оттуда не особенно-то большой пакет с конфетами. Как детский новогодний подарок — карамельки, с редкими вкраплениями шоколадных и батончиков. Даже знакомое название мелькнуло — «Радий». Только обертка была другая, не та, где безграмотные иллюстраторы поместили циклопропан, а с рисунком атома и некоей покрытой звездочками кучей. Ну, хоть не знак радиационной опасности! Хотя обертка восьмидесятого года явно была ближе к истине, чем более поздние.

— Спасибо, — сказал я. — Что-то я не подумал про письмо. Может сейчас написать? У тебя есть ручка и бумажка?

Отец сунулся в сумку, пошарил в ней, потом махнул рукой.

— Ладно, сам позвоню в этот раз, — сказал он. — Но через неделю чтобы было письмо, понял?

— Ага, — кивнул я и посмотрел на скучающую папину невесту. Мачеху будущую, получается? — А вы чем занимаетесь?

— Работаю на ХБК, — отозвалась она.

— Учится она, — одновременно с ней сказал отец. — Нюточка, ты что, забыла? Ты же поступила в институт!

— А... — губы девушки сложились в букву «О», она уставилась на отца и зашевелила бровями-щеточками, что, по всей видимости, должно было означать напряженную работу мысли. Потом лицо ее просветлело. — А, да. Ученица я. В институт культуры поступила. На библиотекаря.

— А вы приехали откуда-то? — спросил я, подавив смешок.

— Из...

— Из Новокиневска она, местная, — вместо нее ответил отец.

Мне даже стало жалко девочку. Понятно, что она не блещет особым умом. Но было что-то неправильное в том, как отец ее теперь за это шпыняет. Решил воспитать себе жену с пеленок? Ну да, ну да. Судя по тому, что я успел увидеть, моя маман была особой деятельной и образованной, видимо, папане надоело топтаться на вторых ролях, и он решил завести себя прелесть какую глупенькую подружку, чтобы быть для нее светочем и гигантом мысли.

— Ладно, Кирюх! — отец снова хлопнул меня по плечу. — Ты уже большой, распускать слюни, чтобы я тебя из лагеря забрал, не будешь. Жуй конфеты, а мы пойдем. А то скоро вся эта толпа обратно поедет, в электричке будет не протолкнуться. Пойдем, Нюта!

— Пока, пап, — я махнул рукой и еще какое-то время смотрел им вслед. Отец что-то выговаривал своей невесте, а та втягивала голову в плечи и оправдывалась. Видимо, не заучила свою роль тщательно. Выдала, понимаешь, что она ученица ткачихи хлопчато-бумажного комбината, а вовсе не респектабельная студентка с института культуры.

Я огляделся. Мамонов с матерью стояли возле забора и явно ссорились. Или его мама просто очень возмущенно и экспрессивно что-то рассказывала. Цицерону видно не было, ее родителей тоже. Или ушли погулять, или она уже «отстрелялась». Я подошел к вертушке.

— Пароль? — грозно спросил тот же рыжий пионер, восседающий на заборе. И сразу же сам себе ответил. — Да шучу я, сегодня не надо пароль!

Я неспешно направился к отряду, помахивая куцым кулечком конфет. К кучке вожатых присоединился Игорь. По своему обыкновению, травил какие-то байки. Когда я проходил мимо, он гордо выпрямился и сделал спесивое лицо с надутыми щеками. Кого-то изображал, не иначе... Вожатые громко расхохотались, а я вздрогнул.

Еще раз посмотрел на Игоря. Подождите-ка...

Если прибавить ему килограмм этак сорок, и представить, что у него есть две острые залысины до самой макушки, то...

Он повернул ко мне смеющееся лицо. Да, все верно.

Никакой ошибки быть не могло.

Теперь я его вспомнил.

Глава 23

Мне было лет десять или одиннадцать, не помню точно. Я пришел из школы уже в темноте, вторая смена, ноябрь. Тогда казалось, что вокруг все время либо ночь, либо сумерки. Открыл дверь, остановился в прихожей, хотел сказать, что я дома, но промолчал. Услышал разговор родителей на кухне.

— ...это очень много, — тихо сказала мама. — У нас нет таких денег, даже если мы продадим дачу.

— Кто же мог знать... — голос отца был тусклым.

— Ну зачем, господи, зачем? — почти простонала мать. — Неужели мы плохо жили? Тебе даже зарплату почти не задерживают. Да и мне тоже...

— Но ты же сама чуть не каждый день говорила, что хочешь то шубу, то туфли...

— Да мало ли что я говорила! — вспылила мама. — Все говорят. И все хотят. Это же не значит, что надо было идти к бандюку на поклон... Так, я звоню Игорю!

— Не смей! — на кухне что-то грохнуло. Видимо, табуретка упала, когда отец вскочил.

— Нет уж, твоей самодеятельности нам уже достаточно, — отрезала мать. — Игорь обещал помочь. Он человек серьезный.

Раздались шаги мамы. Я быстро уронил портфель на пол и принялся шумно раздеваться.

Приехал загадочный Игорь через пару дней. Мать суетилась и полдня хлопотала у плиты, как будто к Новому году готовилась, не меньше. Потом расставляла на столе хрусталь из серванта и фарфоровые тарелочки. И коричневую керамическую бутылку с остатками сургуча на горлышке. Когда был совсем мелкий, я считал, что над ней так трясутся, потому что там прячут джинна, не меньше. Только потом уже узнал, что рижского бальзама там внутри давно нет, просто отец наливает в эту бутылку домашние настойки. Расставлялось все на особую «праздничную» скатерть, белую, хрусткую от крахмала. Никогда не понимал, почему над этой тряпкой так трясутся? Конечно же, чтобы стол смотрелся праздничнее, нужно накрыть его белоснежной тканью, с которой пятна выводятся только при помощи долгих танцев с бубном и человеческих жертвоприношений. Вот нафига? Чтобы гость опасался неосторожных движений и не сожрал больше, чем надо? И в процессе руками не размахивал. Праздничный стол строгого режима...

Сначала он мне даже понравился. Ввалился в прихожую, лицо красное, прямо как его малиновый пиджак. На шее — толстенная золотая цепь. Он был шумными и заполнил собой сразу всю квартиру, шутил, громко смеялся. Подарил мне конструктор из радиодеталей. Правда, я о таком мечтал не сейчас, а пару лет назад. Но этот был больше, и у него была целая книжечка разных схем.

А потом меня турнули из-за стола заниматься своими делами, потому что взрослым надо поговорить. Напоследок я стянул кусок пирога и ушел в свою комнату.

Сначала разговор был тихим, и я даже его не слушал. Мало ли, что там за скучные у них дела...

Я понял, что что-то идет не так, когда мама почти закричала.

— Игорь, но ты же обещал, что поможешь!

— Верунчик, так разве я не помогал? — тоном добродушного дядюшки произнес Игорь. — Когда обалдую твоему репетитор был нужен, я слова не сказал. И когда тебе операцию надо было оплатить.

— Тогда мы бы и без тебя справились... А сейчас... — Вера всхлипнула.

— А сейчас, Верунчик, в проблемы встрял твой мужик, — жестко сказал Игорь. — И если он нормальный мужик, то сам разрулит.

Мне хотелось перестать слушать, но я не мог. Мать сначала требовала, педалируя какое-то обстоятельство в прошлом. Потом начала просить. Потом умолять. Потом разрыдалась. Я тихонько открыл дверь и прокрался в прихожую. Меня мучило страшное любопытство — кто же такой этот Игорь? И почему я его впервые в жизни вижу? Я сцапал с подзеркальной полочки маленькую мужскую сумочку со смешным названием «барсетка». Почему-то их как-то в один момент стали таскать все мужчины. А я недоумевал — ну неудобно же! Она же маленькая, все, что туда поместится, можно легко рассовать по карманам...

Бумажник я не тронул. Воровать нельзя, это в меня было вбито намертво. Взял книжечку в кожаной обложке, думал паспорт. Но там был не паспорт, а пластиковые карточки. И водительское права на имя Игоря Снегова.

Чем закончилась вся эта история, я, если честно, помнил уже плохо. Это были девяностые, там трындец накатывал за трындецом, так что к которому конкретно из потрясений относился визит Игоря, я не запомнил. Но ни раньше, ни потом я его не видел. А тогда решил, что это, наверное, брат матери или какой-то другой родственник. Богатый и высокомерный.

— Эй, Крамской! Ты что, заснул? — Коровина толкнула меня бедром, отпихивая с тропинки. — Ничего не делаешь, лучше помоги!

Только сейчас я заметил у нее в реках какие-то рулоны и свертки. Я забрал у нее половину и пошел следом к клубу.

— Сейчас это принесем, а потом еще на склад сбегаешь, хорошо? — тараторила Коровина. — Куча дел еще, ничего не успеваем, каждая пара рук на счету, а ты бездельничаешь.

Ах вот куда делись все наши, кого я не увидел у ворот! Еще подумал, что странно, неужели ко всем-всем родители приехали, вроде уже не малышня ни разу. Ребята из второго отряда, как самые взрослые, занимались декорированием зала. Марчуков приплясывал на стуле, стоящем на столе и размахивал молотком. Гордился не очень ровно прибитым транспарантом «Обойди весь белый свет, лучше „Дружных“ в мире нет!»

Девчонки пришивали к кулисам здоровенные бумажные цветы. Ребята из третьего отряда разворачивали еще какой-то плакат. Я хотел, сначала, спросить, что тут еще такое затевается, но заткнулся, потому что сам понял. Концерт для родителей. Сейчас все попикникуют и придут сюда. А дети будут на сцене показывать, какие они талантливые, и как весело им здесь живется.

Отлынивать от всеобщей суеты я не стал, хотя было понятно, что большая часть детей здесь друг другу просто мешается. И что пара подсобных рабочих, которых мы обычно видели курящими за столовой, справились бы со всем этим меньше, чем за час. Но так все были при деле, каждый чувствовал свою причастность и не печалился по поводу не приехавших навестить родителей.

Пока бегал от склада и обратно, таская свернутые рулоны старых стенгазет и плакатов, пачки фотографий, какие-то бумажные гирлянды, вымпелы и флажки. Кажется, на стены клуба решили повесить вообще все, за исключением портретов вождей. Которые на складе тоже были. По всей видимости, для каких-то особенно торжественных мероприятий.