Каждый час ранит, последний убивает

Она тоже рабыня. Рабыня своего внешнего вида. Зависящая от того, что о ней думают другие.

Межда выходит из ванной и возвращается в кухню. Она надела зеленое с золотом марокканское платье и тщательно накрасилась. Несмотря на все усилия, ее уродство бросается в глаза.

Она внимательно смотрит, что я приготовила, и пеняет, что я еще не закончила.

– А Вадим придет? – спросила я.

Она взглянула на меня с презрением:

– Конечно придет!

Потом хитро улыбнулась и с удовольствием добавила:

– Но знаешь, он о тебе уже и не помнит! Давно забыл. Ладно, давай поторапливайся. И чтобы к их приходу все было готово.

– Да, мадам.

Без четверти двенадцать обед готов, стол накрыт. Ровно в полдень Шарандоны звонят в дверь. Межда их шумно встречает. Я встаю в дверях кухни, чтобы забрать их пальто, сумки и подарки. Это моя роль. Сефана с мужем заходят первыми. Я тихо с ними здороваюсь, а они делают вид, что не замечают моего присутствия. Потом заходят дети. Когда Вадим меня видит, то замирает на месте. Мое сердце тоже замирает. Потом его лицо освещает широкая улыбка.

– Тама!

Забыв поздороваться с тетей, он бросается мне на шею. Я обнимаю его сильно-сильно, а он обвивает мою шею руками; не его вина, что у меня снова начинает болеть спина. Но сейчас это сладкая боль. И сердце чуть не разрывается от счастья.

– Я скучала! – говорю я, сдерживая слезы.

– И я!

На лице Сефаны появляется гримаса ревности.

– Вадим, хватит! – кричит она. – Испачкаешься…

Но сын ее не слышит. А я не слушаю.

– Отстань от ребенка! – приказывает Межда.

Я ставлю Вадима на пол и глажу по щеке. Он вытаскивает из кармана два сложенных вчетверо листа бумаги и протягивает их мне:

– Это тебе.

– Спасибо! – говорю я, убирая рисунки в карман блузки. – Потом вместе посмотрим, договорились?

Мать хватает его за плечо и тянет к себе. Ко мне подходят Фадила и Адина. Каждая целует меня в щеку. Потом Фадила протягивает мне небольшой сверток:

– Это шоколадные конфеты. Я знаю, ты их любишь…

Шарандоны вне себя. И это их дети! Даже Эмильен, с которым мы никогда особенно не ладили, подходит, чтобы со мной поздороваться.

– Иди на кухню! – грубо приказывает Межда. – Не стой как истукан!

Я слушаюсь, но за спиной у меня выросли крылья.

От обеда почти ничего не осталось. Значит, было вкусно. Пока я прислуживала, я чувствовала, что Шарандон несколько раз на меня посмотрел. Липким взглядом.

Но я на него не смотрела. Ни секунды.

Во время десерта Изри, который много выпил, сказал, что я «зашибись как готовлю». Наверное, это комплимент.

После обеда Вадим пришел ко мне в кухню, и мать не смогла ему помешать. Он рассказал мне о школе и о своей новой учительнице. Я с беспокойством слышу, что он с трудом выговаривает некоторые слова и немного заикается. Потом я вытаскиваю из кармана его рисунки.

На первом Вадим изобразил маленького мальчика, совсем одного, в большом доме. На втором рисунке – девочка посреди чистого листа. Ни дома, ни сада, ни солнца. Только девочка, на которой милое платье в синюю клетку. А вокруг пустота.

Я спрашиваю, хорошо ли обращается с ним новая Тама, он ничего не отвечает.

Когда Шарандоны собираются уходить, Вадим начинает плакать. Он цепляется за меня, и отец силой тащит его к двери.

Сердце защемило.

Как только они ушли, Межда сказала, что я плохо себя вела, что забыла свое место. Так что она меня накажет, оставит без обеда.

Но главное – она заставляет порвать рисунки, которые мне подарил Вадим.

И все-таки это прекрасное воскресенье, прекрасный зимний день.

Я была так рада увидеть Вадима. Так тяжело было снова с ним расставаться. Но теперь я знаю, что он меня никогда не забудет.

Эта мысль помогает мне справиться с болью и с голодом. Потому что с остальным ни Межда, ни Сефана ничего поделать не могут.

45

Габриэль проснулся в четыре утра. Он никогда не нуждался в будильнике, как будто в голове у него были встроенные часы.

Окончательно пробудился он, стоя под душем, а потом отправился в комнату в глубине дома. Когда он включил свет, его «гостья» резко открыла глаза и даже закричала.

Габриэль взял из шкафа несколько вещей и, совершенно ее не стесняясь, оделся. Девушка отвернулась, и это его насмешило.

Он выпустил на улицу Софокла, потом налил себе вторую чашку кофе.

День будет долгим, но не бессмысленным.

Когда он снова вошел в комнату незнакомки, та еще не уснула. Он поставил у кровати чашку черного чая и сел в кресло.

– Пей, – приказал он.

Девушка послушно отпила чая, сморщилась, но смогла допить до конца. Горький напиток.

– Прекрасно, – добавил Габриэль. – Скорее всего, я вернусь завтра. В крайнем случае послезавтра. Веди себя хорошо…

Она смотрела в окно и не отвечала. Как будто дулась.

– Еду работать, – уточнил Габриэль.

– И кем вы работаете? – прошептала она.

Он немного помедлил. Но в любом случае живой из дома она не выйдет. Так что…

– Убийцей.

Она резко повернула голову в его сторону. Когда их глаза встретились, она поняла, что он не шутит.

– У… убийцей?

– Да. Я убиваю, заставляю замолчать, валю, убираю, ликвидирую…

Она ничего не говорила от изумления, а он страшно улыбался.

– С ума сойти, сколько синонимов есть у слова «убивать», не находишь? Намного больше, чем у глагола «любить»…

* * *

Скоростной поезд, отправившийся из Монпелье, опустел около полудня – пассажиры вышли на Лионском вокзале. Габриэля толкали в толпе. В толпе, которая ничего не знала ни о нем, ни о его намерениях. Все эти люди, вероятнее всего, были совершенно нормальными и торопились жить.

А он никогда не торопился убивать.

Габриэль отошел в сторону от человеческого потока и закурил. Время у него было. Его жертва умрет лишь вечером. И Габриэль уже знал, каким образом.

Он подумал о своей дорогой незнакомке. Которая спала, сжав кулаки, он в этом даже не сомневался. Благодаря мудреной смеси, которую он вылил этим утром ей в чай, она проспит до завтрашнего утра. Может быть, и до его возвращения. Он был уверен, что память к ней вернется, если она будет спать. Потому что сон при сотрясении мозга – лучшее из лекарств.

Он затушил окурок об асфальт платформы и покинул вокзал. Пешком отправился в скромную гостиницу, где забронировал номер под чужим именем.

Оставил вещи и позавтракал в небольшом близлежащем кафе.

Слушал, о чем говорят люди.

О жизни, потому что она еще у них была.

О друзьях, потому что думали, что они у них есть.

О будущем, как будто собирались жить вечно.

Они не знали, что рядом за столиком спокойно завтракает убийца. Убийца без страха, но с упреком.

Когда он закончил трапезу, то отправился прогуляться по столице. Он давно тут не был.

В последний раз он гулял по Парижу вместе с Ланой.

Когда он был еще таким же, как все.

46

В этом году ее день рождения выпадает на понедельник, на следующей неделе. Таме и не снился подарок лучше.

Мадам Кара-Сантос родила два месяца назад, но захотела, чтобы Тама осталась прислуживать ей, пока она не оправится после кесарева сечения. Поэтому Тама по-прежнему живет у Кара-Сантосов по вторникам, средам и четвергам. Она так и спит на полу, но в комнате с младенцем. Прямо у кроватки, чтобы проснуться при первом же крике.

Чтобы родителей ночью ничто не беспокоило.

Малышку зовут Августина. Таме кажется, что это чудесное имя. Еще ей кажется, что ребенок выглядит не очень симпатично, но она надеется, что со временем это изменится. Хотя вообще Августина очень похожа на мать, а значит, шансов, что она станет красавицей, немного. Обычно малышка хорошо спит и будит Таму один или два раза за ночь.

После обеда в среду мадам Кара-Сантос отправилась с Августиной и Жасмин к педиатру. Адам у себя в комнате, он играет за компьютером. Он может так сидеть и играть часами.

Тама заходит в ванную и смотрит в зеркало на свою спину. Между лопаток у нее ужасный шрам, как будто ей сам Дьявол сделал татуировку. Ей это, конечно, неприятно, но, поскольку никто не видит ее спины, она говорит себе, что это не так уж страшно. И потом, может быть, эта гадкая отметина через несколько месяцев или лет станет не такой заметной.

После этого она начинает драить ванну. Она стоит, нагнувшись, когда в ванную комнату заходит Адам. Он спускает штаны и мочится при ней. Тама не может пошевелиться от удивления, а он смотрит на нее со странной улыбкой. Потом, не сказав ни слова, уходит к себе в комнату. Тама снова принимается за работу; сцена, свидетелем которой она стала, ей отвратительна.

Несколько минут спустя он ее зовет. Она откладывает губку и отправляется в комнату к подростку.

– Что тебе надо? – вздыхает она.

– Иди-ка посмотри!

Она подходит к небольшому письменному столу, и ее взгляд упирается в экран. Адам смотрит видео. Видео для взрослых. Тама быстро делает шаг назад, ее неловкость вызывает у мальчика приступ смеха. Потом Адам прижимается к ней и просовывает руки под блузку. Тама его отталкивает, он догоняет ее в коридоре.

– Прекрати, Адам. Мне надо работать.

Он заходит с другой стороны, спокойно говоря, что ему просто хочется увидеть ее грудь. Тама снова его толкает, и ей удается добежать до ванной комнаты, где она запирается до прихода мадам Кара-Сантос.

В тот же вечер, чтобы отомстить, этот маленький кретин наврал, что я украла у него из копилки деньги. Я, конечно, все отрицала, но его мать предпочла поверить своему обожаемому сыночку. И когда на следующий день пришла Межда, мадам Кара-Сантос недоплатила ей десять евро.

Межда дала мне на глазах у всех звонкую пощечину и потребовала извиниться. Поскольку я отказалась, она ударила меня еще раз.

В машине я объяснила ей, что произошло, и она сказала, что за десять евро я могла бы и показать ему грудь. И добавила, что знала, что я ничего не украла, потому что потратить эти деньги я бы все равно не смогла. А ударила она меня, чтобы доставить удовольствие госпоже Кара-Сантос.

На прошлой неделе позвонил директор фирмы, который ей платит за уборку. В некоторых кабинетах было плохо убрано, сотрудники жаловались. Межда рассыпалась в извинениях из страха потерять свои деньги и, как только закончила разговор, набросилась на меня с хлыстом.

В последнее время я и правда так устаю, что уже не такая энергичная, как раньше. Хотя я стараюсь, как могу. Но ей этого всегда мало.