Русские сказки

Князю дал он миску золота, княгине — дорогую парчу, а Забаве Путятишне — крупного жемчуга. Серебро раздал слугам княжеским, а меха — богатырям да боярским сыновьям.

Князю Владимиру дары понравились, а княгине Апраксии еще больше того.

Затеяла княгиня в честь гостя веселый пир.

Величали на том пиру Соловья Будимировича и его Матушку.

Стал Владимир-князь Соловья расспрашивать:

— Кто такой ты, добрый молодец? Из какого роду-племени? Чем мне тебя пожаловать: городами ли с приселками или золотой казной?

— Я торговый гость, Соловей Будимирович. Мне не нужны города с приселками, а золотой казны у меня самого полно. Я приехал к тебе не торговать, а в гостях пожить. Окажи мне, князь, ласку великую — дай мне место хорошее, где я мог бы построить три терема.

— Хочешь, стройся на торговой площади, где женки да бабы пироги пекут, где малые ребята калачи продают.

— Нет, князь, не хочу я на торговой площади строиться. Ты дай мне место поближе к себе. Позволь мне построиться в саду у Забавы Путятишны, в вишенье да в орешнике.

— Бери себе место какое полюбится, хоть в саду у Забавы Путятишны.

— Спасибо тебе, Владимир Красное Солнышко.

Вернулся Соловей к своим кораблям, созвал свою дружину.

— Ну-ка, братцы, снимем мы кафтаны богатые да наденем передники рабочие, разуем сапожки сафьяновые и наденем лапти лычковые. Вы берите пилы да топоры, отправляйтесь в сад Забавы Путятишны. Я вам сам буду указывать. И поставим мы в орешнике три златоверхих терема, чтобы Киев-град краше всех городов стоял.

Пошел стук-перезвон в зеленом саду Забавы Путятишны, словно дятлы лесные на деревьях пощелкивают…

А к утру-свету готовы три златоверхих терема. Да какие красивые! Верхи с верхами свиваются, окна с окнами сплетаются, одни сени решетчатые, другие сени стеклянные, а третьи — чистого золота.

Проснулась утром Забава Путятишна, распахнула окно в зеленый сад и глазам своим не поварила: в ее любимом орешнике стоят три терема, золотые маковки, как жар, горят.

Хлопнула княжна в ладоши, созвала своих нянюшек, мамушек, сенных девушек.

— Поглядите, нянюшки, может, я сплю и во сне мне это видится: вчера пустым стоял мой зеленый сад, а сегодня в нем терема горят.

— А ты, матушка Забавушка, пойди посмотри, твое счастье само тебе во двор пришло.

Наскоро Забава оделась. Не умылась, косы не заплела, на босу ногу башмачки обула, повязалась шелковым платком и бегом побежала в сад.

Бежит она по дорожке через вишенье к орешнику. Добежала до трех теремов и пошла тихохонько.

Подошла к сеням решетчатым и прислушалась. В том тереме стучит, бренчит, позвякивает, это золото Соловья считают, по мешкам раскладывают.

Подбежала к другому терему, к сеням стеклянным, в этом тереме тихим голосом говорят: тут живет Ульяна Васильевна, родная матушка Соловья Будимировича.

Отошла княжна, задумалась, разрумянилась и тихохонько на пальчиках подошла к третьему терему с сенями из чистого золота.

Стоит княжна и слушает, а из терема песня льется, звонкая, словно соловей в саду засвистел. А за голосом струны звенят звоном серебряным.

«Войти ли мне? Переступить порог?»

И страшно княжне и поглядеть хочется.

«Дай, — думает, — загляну одним глазком».

Приоткрыла она дверь, заглянула в щелку и ахнула: на небе солнце и в тереме солнце, на небе звезды и в тереме звезды, на небе зори и в тереме зори. Вся красота поднебесная на потолке расписана.

А на стуле из драгоценного рыбьего зуба Соловей Будимирович сидит, в золотые гусельки играет.

Услыхал Соловей скрип дверей, встал и к дверям пошел.

Испугалась Забава Путятишна, подломились у нее ноги, замерло сердце, вот-вот упадет.

Догадался Соловей Будимирович, бросил гусельки, подхватил княжну, в горницу внес, посадил на ременчатый стул.

— Что ты, душа-княжна, так пугаешься? Не к медведю ведь в логово вошла, а к учтивому молодцу. Сядь, отдохни, скажи мне слово ласковое.

Успокоилась Забава, стала его расспрашивать:

— Ты откуда корабли привел? Какого ты роду-племени?

На все ей учтиво Соловей ответы дал, а княжна забыла обычаи дедовские, да как скажет вдруг:

— Ты женат, Соловей Будимирович, или холостой живешь? Если нравлюсь я тебе, возьми меня в замужество.

Глянул на нее Соловей Будимирович, усмехнулся, кудрями тряхнул:

— Всем ты мне, княжна, приглянулась, всем мне понравилась, только мне не нравится, что ты сама себя сватаешь. Твое дело скромно в терему сидеть, жемчугом шить, вышивать узоры искусные, дожидать сватов. А ты по чужим теремам бегаешь, сама себя сватаешь.

Расплакалась княжна, бросилась из терема бежать, прибежала к себе в горенку, на кровать упала, вся от слез дрожит.

А Соловей Будимирович не со зла так сказал, а как старший младшему.

Он скорее обулся, понаряднее оделся и пошел к князю Владимиру:

— Здравствуй, князь-Солнышко, позволь мне слово молвить, свою просьбу сказать.

— Изволь, говори, Соловеюшко.

— Есть у тебя, князь, любимая племянница, — нельзя ли ее за меня замуж отдать?

Согласился князь Владимир, спросили княгиню Апраксию, спросили Ульяну Васильевну, и послал Соловей сватов к Забавиной матушке.

И просватали Забаву Путятишну за доброго гостя Соловья Будимировича.

Тут князь-Солнышко созвал со всего Киева мастеров-искусников и велел им вместе с Соловьем Будимировичем по городу золотые терема ставить, белокаменные соборы, стены крепкие. Стал Киев-город лучше прежнего, богаче старого.

Пошла слава о нем по родной Руси, побежала и в страны заморские: лучше нет городов, чем Киев-град.

Про прекрасную Василису Микулишну

ел раз у князя Владимира большой пир, и все на том пиру были веселы, все на том пиру хвалились, а один гость невесел сидел, меду не пил, жареной лебедушки не ел — это Ставер Годинович, торговый гость из города Чернигова.

Подошел к нему князь:

— Ты чего, Ставер Годинович, не ешь, не пьешь, невеселый сидишь и ничем не хвалишься? Правда, ты и родом не именит, и ратным делом не славен, — чем тебе и похвастаться?

— Право слово твое, великий князь, нечем мне хвастать. Отца с матерью у меня давно нету, а то их бы похвалил… Хвастать золотой казной мне не хочется: я и сам не знаю, сколько ее у меня, пересчитать до смерти не успею.

Хвастать платьем не стоит: все вы в моих платьях на этом пиру ходите. У меня тридцать портных на меня одного день и ночь работают. Я с утра до ночи кафтан поношу, а потом и вам продам.

Сапогами тоже не стоит хвастаться: каждый час надеваю сапоги новые, а обносочки вам продаю.

Кони все у меня златошерстные, овцы все с золотым руном, да и тех я вам продаю.

Разве мне похвастать молодой женой Василисой Микулишной, старшей дочерью Микулы Селяниновича. Вот такой другой на свете нет!

У нее под косой светлый месяц блестит, у нее брови черней соболя, очи у нее ясного сокола.

А умней ее на Руси человека нет. Она всех вас кругом пальца обовьет, тебя, князь, и то с ума сведет.

Услыхав такие дерзкие слова, все на пиру испугались, приумолкли…

Княгиня Апраксия обиделась, заплакала. А князь Владимир разгневался.

— Ну-ка, слуги мои верные, хватайте Ставра, волоките его в холодный подвал, за речи обидные прикуйте его цепями к стене. Поите ключевой водой, кормите овсяными лепешками. Пусть сидит там, пока не образумится. Поглядим, как его жена нас всех с ума сведет и Ставра из неволи выручит!

Ну так все и сделали: посадили Ставра в глубокие погреба. Но князю Владимиру мало этого: приказал он в Чернигов стражу послать, опечатать богатства Ставра Годиновича, а его жену в цепях в Киев привести.

— Посмотрим, что за умница!

Пока послы собирались да коней седлали, долетела обо всем весть в Чернигов, к Василисе Микулишне.

Горько Василиса задумалась:

«Как мне милого мужа выручить? Деньгами не выкупишь, силой не возьмешь. Ну, не возьму силой, возьму хитростью!»

Вышла Василиса в сени, крикнула:

— Эй, вы, верные мои служаночки, седлайте мне лучшего коня, несите мне платье мужское татарское, да рубите мне косы русые. Поеду я милого мужа выручать.

Горько плакали девушки, пока резали Василисе косы русые. Косы длинные весь пол усыпали, упал на косы и светлый месяц.

Надела Василиса мужское платье татарское, взяла лук со стрелами и поскакала к Киеву. Никто и не поверит, что это женщина, — скачет по полю молодой богатырь.

На полдороге встретились ей послы из Киева.

— Эй, богатырь, куда ты путь держишь?

— Еду к князю Владимиру, послом из грозной Золотой Орды, получать дань за двенадцать лет. А вы, молодцы, куда направились?

— А мы едем к Василисе Микулишне, ее в Киев брать, богатство ее на князя перевести.

— Опоздали вы, братцы, Василису Микулишну я в Орду отослал, и богатства ее мои дружинники вывезли!

— Ну, коли так, нам в Чернигове делать нечего. Мы поскачем обратно в Киев.

Поскакали киевские гонцы к князю, рассказали ему, что едет в Киев посол от грозной Золотой Орды.

Запечалился князь: не собрать ему дани за двенадцать лет, надо посла умилостивить.

Стали столы накрывать, на двор ельничек бросать, поставили на дороге дозорных людей — ждут гонца из Золотой Орды.

А посол, не доехав до Киева, разбил шатер в чистом поле, оставил там своих воинов, а сам один поехал к князю Владимиру.

Красив посол, и статен, и могуч, не грозен лицом и учтив.

Соскочил с коня, привязал его к золотому кольцу, пошел в горницу. Поклонился на все четыре стороны, князю и княгине отдельно. Ниже всех поклонился Забаве Путятишне.

Говорит князь послу:

— Здравствуй, грозный посол из Золотой Орды, садись за стол, отдохни, поешь-попей с дороги.

— Некогда мне рассиживаться; нас, послов, хан за это не жалует. Подавай-ка мне побыстрее дани за двенадцать лет, да отдай за меня замуж Забаву Путятишну, и я в Орду поскачу.

— Позволь, посол, мне с племянницей посоветоваться.

Вывел князь Забаву из горницы и спрашивает:

— Ты пойдешь ли, племянница, за ордынского посла?

И Забава ему говорит тихохонько:

— Что ты, дядюшка! Что ты задумал, князь? Не делай смеху по всей Руси — это ведь не богатырь, а женщина.

Рассердился князь: