Коммуна теперь верила в свои силы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Начинается весна

— Короче! — сказал редактор по старой привычке: он услышал, что кто-то вошел в кабинет.

Полное молчание. Только рука протянулась над столом и положила два червонца. Следом за червонцами на стол лег брусок масла в пергаментной бумаге.

Редактор поднял голову. У стола стоял удивительно знакомый человек. Кто бы это мог быть?

Человек улыбнулся, и редактор сейчас же узнал его и даже вспомнил фамилию. Это был Джек Восьмеркин, постаревший на два года. Лицо его возмужало, он весь стал плотнее и солиднее.

— Садись, — сказал редактор ласково. — Это что за штуки?

— Долг возвращаю, — ответил Джек.

— А масло?

— Продукция нашего колхоза. Там на другой стороне прессом отжато: «Новая Америка»… Вот.

— Значит, ты есть уже больше не хочешь?

— Нет, не хочу.

— Отлично. Посиди пять минут молча, а потом мы с тобой поговорим.

Джек сел на диван, положил ногу на ногу, оглядел кабинет. Комната изменилась за два года: новые обои, шкафы. Стекло на столе редактора. Но стол прежний. Джек вспомнил, что на углу этого стола он обедал два года назад. Ел щи и кашу. Воспоминания заставили улыбнуться, вызвали краску на лице.

Редактор кончил просмотр статьи, позвонил курьерше, отправил рукопись в набор.

— Ну, Восьмеркин, — сказал он, подсаживаясь к Джеку, — очень приятно тебя видеть коммунаром. Летний мне много рассказывал. Говорил, что ты на помещице женился. В чем дело?

— Так вышло… Она хоть и помещица, но из трудовой семьи. Ее отец ученый моряк был, его и Советская власть оценила: усадьбу им оставила. И она сама работница хорошая.

— Однако, когда дубы решили рубить, она возражала.

Джек посмотрел на редактора с удивлением: откуда он все знает?

— За дубы заступалась, — сказал он со вздохом. — Но мы их все-таки порубили частью. Они нам службу сослужат.

— Так, так. Ты зачем в Москву-то приехал?

— Начинается весна, — ответил Джек и улыбнулся. — Ну конечно, много чего нужно. На месте не все достанешь.

— Небось насчет трактора беспокоитесь?

— А то как же? Без него земли не поднимем. За тем отчасти и приехал.

— И напрасно. Трактор на ваше имя в губернском складе забронирован. Известят вас, когда получать.

— «Фордзон»? — спросил Джек, и голос его почему-то дрогнул.

— Нет, похоже, что «Интернационал».

— Здорово… По плану динамка нам еще нужна.

— Ну, брат, всего сразу нельзя. Ведь не одна ваша коммуна в СССР.

— Это я понимаю.

— Тебе еще придется отчет перед нами держать. И планы на будущее рассказать.

— Это можно, — ответил Джек и вытащил из кармана записную книжку. — Земли у нас…

Редактор засмеялся.

— Подожди, подожди… Прошли те времена, когда мы с тобой за чайком беседовали. Отчет ты должен сделать на общем собрании. Ты представитель колхоза, мы — шефы… Сумеешь все рассказать?

— Сумею.

— На днях соберем собрание.

— Угу.

— Ты где остановился-то?

— Пока нигде. Прямо с вокзала сюда пришел. Думаю у товарища Летнего пожить. Он звал.

— Можешь и у меня, если хочешь. Диван у меня еще стоит.

— Спасибо. Только вы мне все-таки объясните, как к товарищу Летнему пройти.

— Объясню. Знаю, что вы с ним сдружились. Он уж о вашей коммуне очерк писал.

Редактор подошел к столу, достал из ящика журнал, подал Джеку. Тот прочел заголовок очерка «Новая Америка». Вдруг как-то забеспокоился, заерзал на месте.

— Марки у вас загородной не найдется?

— А что?

— Письмо надо в коммуну написать. Про доклад и про очерк. Они меня писать почаще просили.

Редактор дал Джеку марку, конверт и бумагу. Тот примостился на углу стола и начал сосредоточенно писать. Доехал благополучно. Трактор забронирован на складе. В журнале был очерк Летнего. В очерке описаны Бутылкин, Николка Чурасов и Чарли, все под своими именами. Журнал привезет с собой — в конверт его не всунешь.

В письмо Джек вложил отдельную записочку для Чарли, просил приятеля понаведаться на склад, узнать там о тракторе и приготовить место для машины в сарае. В общем, писать пришлось много, столько сразу Джек давно не писал.

— Теперь я пойду, — сказал он, заклеив конверт.

— Ладно. Приходи завтра сюда в это время, о собрании договоримся.

— Пока.

Джек вышел из редакции и начал искать почтовый ящик. Нашел, опустил письмо и тут же рядом с ящиком заметил телеграф. Не выдержал искушения, зашел на телеграф, дал телеграмму Николке:

ИНТЕР ЗАБРОНИРОВАН ГУБМАШЕ ПРИМИТЕ МЕРЫ ПОЛУЧЕНИЮ.

Потом пошел бродить по Москве.

Он шел, собственно, к Егору Летнему, но по пути отклонялся в стороны, останавливался у витрин, заходил в магазины. Купил несколько книжек о куроводстве, разведении гусей и изготовлении кирпичей.

Шел по улице и все разглядывал рисунки в книжках.

Джек в Москве

Летний жил на Арбате, и Джек без особого труда отыскал нужный дом и квартиру. Только позвонил он не три раза, как надо было, а раз, и ему открыл дверь не Летний, а какая-то старуха. Джек справился о писателе. Оказалось, что тот дома. Джек постучал в его комнату. Оттуда раздался громкий собачий лай, а потом и Летний отозвался:

— Войдите!

Джек открыл дверь, и сейчас же на него бросилась невзрачная собака среднего роста, злая-презлая.

— На место, Барсук! — закричал Летний неистово. Потом протянул руки: — Здорово, Яша!

Они обнялись и поцеловались. Джек оглядел комнату.

Книги у Летнего лежали прямо на полу, у стены, в рост человека. На столе тоже были набросаны книги. Газеты же были везде: и на стульях, и на подоконнике, висели и на крюках по стенам.

— А я и не знал, что вы в библиотеке живете! — сказал Джек удивленно.

— Да это не библиотека, а просто беспорядок, Яша. Книг тут немного.

— А все-таки… Неужели все прочли?

— Пока не все. Читаю. Такое наше дело, Яша. Много читать приходится, чтоб немножко написать. Ну, садись и рассказывай.

Летний усадил Джека на диван и начал расспрашивать его решительно обо всем, словно вчера только уехал. Спрашивал он о мастерской, пионерах, Петре Скороходове и старике Громове.

Джек отвечал на все вопросы кратко. Всякий раз, как он хотел рассказать что-нибудь поподробнее и поднимался с дивана, невзрачная собака вскакивала и зловеще рычала. Летний кричал на нее, она укладывалась у окна и оттуда следила за Джеком пристальным взглядом. Джек чувствовал, что она может укусить в любой момент, и больше глядел на собаку, чем на Летнего.

— Прямо не знаю, что с ней делать! — пожаловался писатель. — Приятель у меня умер, и эта собака у него осталась. Я ее сюда привел, думал, что куда-нибудь пристрою, да никто не берет. Хочу объявление в газете дать. Неудобно мне с ней: хлопот много. Да и в квартире обижаются: детей пугает. А прогнать жалко.

— Уж очень безобразна! — сказал Джек.

Собака действительно была некрасива. Ноги длинные, как на смех вытянутые; тело небольшое, все покрытое каким-то пухом желтоватого цвета. Уши мягкие, вислые, не длинные, не короткие. Таких собак любят рисовать карикатуристы в юмористических журналах.

— Эта собака замечательная, — произнес Летний с гордостью, — Не смотри, что некрасива. Умница.

— А какой породы?

— Эрдельтерьер. Английская военная собака. Она и раненых отыскивает, и телефонный провод занести может, и письмецо стащит на передовую позицию. Ты обрати внимание, цвет-то у нее какой — защитный! Ее из Берлина привезли. Немцы несколько штук в плен на войне взяли, ну и развели породу. Эта по военной части не обучена, ее по другой специальности пустили: ищейка. Если на след напала, ничем ее не собьешь. Хочешь, сейчас платок в окно выкину, она принесет.

Джек помолчал.

— Егор Митрофанович! — сказал, он вдруг умоляюще. — Продайте нам собаку в рассрочку.

— На что она тебе?

— Очень нужна. Кто-то ходит у нас по двору ночью. На сарае написали углем: «Берегитесь, друзья». Несколько раз чужие следы в саду находили. Нам проследить надо, кто это балует. Дворняжка у нас есть, да с нее толку мало. А если это ищейка, мы дело сделаем.

— Считай, что твоя собака! — воскликнул Летний. — Задаром вам ее отдам и еще поблагодарю. Какие могут быть разговоры? Мне она только обуза, а вам, может, и правда пригодится.

— Вот спасибо! — сказал Джек радостно. — И название какое подходящее: «Барсук»! А я ее буду звать Боби Снукс. Она и не заметит перемены. Мы с Чарли еще в Америке мечтали собаку завести и Боби Снукс назвать.

— Больно длинно, — сказал Летний. И сейчас же закричал собаке: — Боби Снукс!

Пес поднялся и, стукая когтями по полу, подошел к Летнему.

— Отзывается! — закричал Джек.

«Хрр», — зарычал Барсук.

— Ничего, — сказал Летний. — Ты сколько времени в Москве пожить думаешь?

— С неделю.

— За неделю она к тебе привыкнет. Надо только, чтобы ты ее кормил. Сперва она брать не будет: из чужих рук ни крошки не берет. А потом начнет брать. Значит, считай, что с собакой домой поедешь. А сейчас обедать пойдем.

Летний отвел Джека в Дом печати, и они там пообедали. Потом вернулись домой, вскипятили чайник и начали разговаривать. Не видались они только четыре месяца, но разговорам конца не было.

Джек привез с собой сигары из свежего табака. Дым плавал в комнате пластами, и по всей квартире запахло сигарами. Обсудили доклад, с которым Джек должен был выступить на собрании шефов; несколько раз возвращались к воспоминаниям о первом знакомстве — в поле, под дождем. У Летнего была походная кровать, он расставил ее для Джека, а сам лег на диване.

Потушили лампу, начали уже дремать, как вдруг Летний снова заговорил:

— Яша, а электричество-то у вас будет?

Джек сел на кровати.

— Обязательно будет. Проводку мы сделали. Сто шестьдесят возов камня на плотину перебросили, да полсотни дубков, да хворосту. Сейчас за динамо задержка. У нас план такой. В феврале затопили теплицу, огурцы высеяли. Я уезжал, уже цвести кончали. В апреле продавать начнем, не меньше тысячи выручим. Ведь ранние. На эти деньги динамо купим.

— Здорово спланировали! С удовольствием бы я весной к вам подъехал, в работе бы помог.

— Приезжайте, Егор Митрофанович.

— Видно будет. Ну, завтра подробно поговорим. Спи.

На другой день за утренним чаем Джек вступил во владение собакой: начал ее кормить хлебом с маслом. Но Боби Снукс ничего не брал из его рук, хотя уже больше не рычал, как раньше.

— Не беспокойся, привыкнет, — обнадеживал Летний. — Я его теперь кормить больше не буду совсем, ты будешь. И гулять тоже води.