Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни

Современники могли бы обойти эту сторон жизни итальянского общества, если бы куртизанки не попали в высокую культуру. Примером может служить портрет Рафаэля «Форнарина» или «Красавица» (La Bella) Пальма Веккио, на которых эти художники изобразили своих любовниц из числа низко оплачиваемых куртизанок[39].

Идеи итальянского гуманизма не остаются в пределах одной страны, они широко распространяются и в других странах, в том числе и в Англии. Их глубоко воспринимает и воплощает в своих произведениях Уильям Шекспир[40].

Джакомо Пальма Старший. Красавица (La Bella). Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид

Шекспир жил в эпоху, когда Англия переживала экономический и политический подъем и когда в стране ощущалась потребность изменений и реформ. Гуманистическая идеология, которая получила отражение в сочинениях Томаса Мора, настоятельно требовала реформы женского образования, коренного изменения отношения к женщине, утверждения ее, если и не политического, то интеллектуального равенства с мужчиной.

Джулиет Дазинбер, автор интересного исследования «Шекспир о природе женщин» пишет: «Аристократические женщины английского двора подтверждали мнение Мора о том, что женщины интеллектуально равны мужчине. Жена Генриха VIII, леди Анна Клиффорд, графиня Пембрук, а позднее леди Кэтрин Пэрр были широко известны своей образованностью. Эту линию могли продолжить многие, от леди Маргарет Бимонт до Маргарет Ропер и Элизабет Кук. Английские аристократки XVI века увлекались эмансипацией, и в этой области они вполне могли соревноваться с образованными женщинами итальянского Возрождения, подобными Виттории Колонне. Они страстно сражались за равноправие и побеждали. Шекспир хорошо знал это, и высокий интеллектуализм его придворных женщин — Беатриче и Розалинды, или Елены в пьесе „Все хорошо, что хорошо кончается“, основывается на реалиях английской жизни»[41].

В Англии гуманистическая идеология тесно переплеталась с пуританизмом. Пуританизм так же стремился реформировать брак и отношение к женщине в целом. Кальвин и Лютер развивали пуританскую идею о чистоте брака. Пуританская литература XVI века полна дебатами о роли женщины в семье. Пуритане протестовали против принудительного брака, против брака ради денег, против семейных измен, против битья жен. Но вместе с тем пуританский феминизм был ограничен. Пуритане видели в жене только хорошего партнера, хорошего компаньона. Но они возражали против слишком свободного поведения женщин в обществе. В Лондоне многие женщины носили мужскую одежду и даже оружие, что вызывало возмущение церкви. Пуритане были также против театра в частности потому, что там мужчины и женщины меняются одеждой (в елизаветинском театре роли женщин играли, как правило, юноши).

Во времена Шекспира существовала также традиция куртуазного отношения женщине, основанная на прославлении ее как божества, а не на признании ее как реального земного существа, которому свойственные слабости, болезни, рождение детей и т. д. Эта традиция «идолизации» женщины, превращения ее в идол, кумир получила неожиданную поддержку от неоплатонического отношения к любви, которое прославляло духовную любовь в противовес любви физической. Эта идея неоплатонической любви была завезена из Франции Генриеттой Марией, которая восторгалась духовной любовью как победой над плотью.

Таковы были различные идейные мотивы в отношении к женщине — старая христианская традиция, пуританизм, гуманизм. Чрезвычайно интересно, какие из этих мотивов получают отражение — позитивное или негативное — в творчестве Шекспира.

Очевидно, что у Шекспира начисто отсутствует доктринерское христианское отношение к женщине как к низшему существу, подверженному тирании мужчины. А между тем эти идеи все еще имеют широкое распространение у ранних современников Шекспира. Например, в комедии Томаса Мидлтона «Безумный мир, господа!» (IV, 3) мы находим взгляд на женщину как на пособницу дьявола и источник всяческого греха:

О, женщины! В объятья стоит взять их. Как мы уже у дьявола в объятьях: Они друг с другом снюхались давно, И различать их стало мудрено. Ну как нам жить-то? Плакаться да охать! Одна религия осталась — похоть. Сменился пыл души альковным пылом, Лицо — личиной, постоянство — модой, И собственные волосы шиньоном.

В другой пьесе младшего современника Шекспира Джона Уэбстера с весьма выразительным названием «Всем тяжбам тяжба, или когда судится женщина, сам черт ей не брат» содержится гневное обличение женщин:

Вы, женщины, в себе соединили Весь ужас ада, злобность василиска, Коварство приворотных трав. Природа большей мерзости не знает. Нет, с женщиной, гнуснейшей этой тварью Сравниться только женщина способна. Она, как смерч, сметает все в природе, Что на ее пути!

Гораздо более трезвый взгляд на женщину высказал Джон Донн, хотя, как мы видим, ему тоже были свойственны известные крайности в этом вопросе. Он говорил: «Делать из них богинь — небожественно, превращать их в пособниц дьявола — дьявольская затея, видеть в них любовниц — не по-мужски, делать из них слуг — неблагородно. Очевидно, надо обращаться с ними так, как их создал Господь, — и это будет и по-мужски и по божескому указанию».

В противоположность средневековому представлению, у Шекспира женщина предстает как личность, способная посрамить мужчину в области образования или интеллектуальной подготовки. У Шекспира мы постоянно встречаем сатирическое отношение к средневековому пониманию женщины. Шекспир высмеивает и доводит до абсурда библейский идеал брака как двух людей в единой плоти. В «Мере за меру» Помпея, которого рекрутируют в солдаты, спрашивают, может ли он отрубить человеку голову. Ответ Помпея весьма симптоматичен: «Если он холостяк, то смогу, если он женат, то он глава своей жены, а я никогда не смогу отрубить голову женщины» (II, 2, 118). Гамлет, прощаясь с Клавдием перед отъездом в Англию, говорит ему: «Прощайте, дорогая мать». «Твой любящий отец», — поправляет его Клавдий. На что Гамлет, пародируя библейский завет, замечает: «Отец и мать — муж и жена; муж и жена — единая плоть, — поэтому — моя мать» («Гамлет», IV, 3). А в комедии «Конец — делу венец» эту же идею Шут превращает в комический парадокс: «Жена — плоть и кровь моя. Кто ублажает мою жену, ублажает мою плоть и кровь; кто ублажает мою кровь и плоть, тот любит мою плоть и кровь; кто любит мою плоть и кровь, тот мне друг; следственно, кто обнимается с моей женой, — мой друг» (I, 2).

Шекспир ставит под сомнение традиционную идею средневековой философии о врожденной греховности женщины. В трагедии «Отелло» он как бы отвечает на идею Эразма о том, что причина греховности женщины — в плохом муже. Эмилия, жена Яго и служанка Дездемоны, говорит (IV, 3):

Мне кажется, в грехопаденье жен Мужья повинны. Значит, не усердны Или расходуются на других, Иль неосновательно ревнуют, Или стесняют волю, или бьют, Или распоряжаются приданым. Мы не овечки, можем отплатить. Да будет ведомо мужьям, что жены Такого же устройства, как они, И точно также чувствуют и видят. Что кисло или сладко для мужчины, То и для женщины кисло иль сладко. Когда он нас меняет на других, Что движет им? Погоня за запретным? По-видимому. Жажда перемен? Да, это тоже. Или слабоволье? Конечно, да. А разве нет у нас Потребности в запретном или новом? И разве волей мы сильнее их? Вот пусть и не корят нас нашим злом. В своих грехах мы с них пример берем.

В «Гамлете» Шекспир демонстрирует два типа воспитания — мужчины и женщины. Когда Полоний говорит о сыне, живущем в Париже, он готов оправдать его буйные проказы, поединки и даже пьянство и распутство «порывами горячего ума», свойственными молодому человеку. Но он абсолютно запрещает Офелии полагаться на свой опыт и окружает ее системой авторитарных запретов. Гамлет не предлагает Офелии ничего нового по сравнению с тем, что предлагает отец, когда говорит ей: «Иди в монастырь». В результате Офелия погружается в пучину мужской авторитарной этики, она тонет в ней еще до того, как тонет в реке. Шекспир прямо не осуждает эту систему женского образования, но убедительно показывает нам ее закономерный трагический конец.

Всюду в своих пьесах Шекспир выступает как противник старой, средневековой тирании мужчины над женщиной и как сторонник нового, гуманистического воззрения на роль женщины и в обществе, и в семейной жизни.

Вместе с тем он противник и пуританизма, который во времена Шекспира также провозглашал идею реформ в отношении семьи и воспитания женщины и проповедывал идеал чистоты брака. У Шекспира мы постоянно встречается с сатирическим отношением к идеалам пуританизма. Шекспир выглядит настоящим Фальстафом по отношению к тому идеализированному миру добродетелей, который провозглашали пуритане. Так, в комедии «Конец — делу венец» высмеивается пуританский идеал чистоты брака и девственность как ее непременный гарант. Устами Пароля он провозглашает, что сохранять девственность — значит идти против природы.

«Не в сохранении девственности мудрость природы. Наоборот, потеря девственности приумножает ее достояние: ведь ни одна новая девственница не может появиться на свет без того, чтобы ради этого не была утрачена девственность. То, из чего вы созданы — это материал для изготовления девиц. Единожды утратив девство, можешь приобрести дюжину девственниц: если же будешь сквалыжничать, то останешься на бобах. Что в ней толку, в девственности? К черту ее!» (I, 1).

Все пьесы Шекспира пронизаны духом демократизма, идеей равенства между людьми — между мужчиной и женщиной в такой же мере, как в них существует принципиальное равенство между принцем и могильщиком, шутом и придворным, кормилицей и королевой. Этот дух равенства пронизывает все то, что Шекспир пишет и говорит о женщинах.

У Шекспира мы находим четкое разделение мужского и женского начала, того что считается «женственностью» и «мужественностью». Мне представляется, что любой современный сторонник гендерных исследований может найти в его произведениях бездну интересных материалов, связанных с особенностью женского и мужского поведения.

Шекспир — противник обожествления женщины, этого устаревшего ритуала куртуазной любви. В его пьесах она предстает в реальной жизненной обстановке. В отличие от неоплатоников, он не провозглашает культ какой-то идеальной женщины, а говорит о ее возрасте, болезнях, изображает ее в обстановке реального, физического мира, в поисках любви, в борьбе за свою независимость.

Шекспир симпатизирует своим образованным женщинам, которые обладают юмором, не лезут за словом в карман и в словесных дуэлях способны посрамить любого мужчину. Интересно, что в его пьесах женщины обнаруживают симпатию к миру профессиональных шутов и балагуров, как это делает Селия в отношении к Оселку, Виола — к Фесту, Корделия — к Шуту в «Короле Лире». Мир женщин у него светлый, радостный, шутливый, непохожий на серьезный и озабоченный мир мужчин. И образованные женщины Шекспира, так же как и его любимые шуты и остроумцы, противостоят этому серьезному миру, демонстрируя свое остроумие как бы со стороны.

Нельзя не согласиться с мнением автора уже приводимой нами книги «Шекспир и природа женщин», которая пишет: «Шекспир считал мужчин и женщин равными в мире, который признавал их неравенство. Он не разделял человеческую природу на мужскую или женскую, хотя он обнаруживал в каждом мужчине или женщине огромное число общностей при сходных противоположных импульсах. Говорить о шекспировских женщинах — значит говорить о его мужчинах, потому что он отказывался разделять их мир физически, интеллектуально или духовно»[42]. С этими словами нельзя не согласиться.

Вместе с тем Шекспир убедительно показал героическую борьбу женщины за то, чтобы быть человеком в обществе, которое признавало ее только как женщину. И если он не был сторонником феминизма в традиционном смысле слова, то нельзя не восхищаться и не наслаждаться разнообразием созданных им образов женщин: трагических и иронических, прозаических и поэтических, высокообразованных и малограмотных, презирающих и любящих мужчин. Все они составляют уникальный мир шекспировских характеров. Вместе с тем Шекспир отразил в своих героинях новый, ренессансный тип женщин, который явился новым культурным явлением этой эпохи.

2. О красотах женщин

В истории мировой литературы Ренессанс открывает тему, которая еще никогда до тех пор не существовала в европейской литературе — рассуждения о красотах женщин. Впервые в истории красота женщин становится специальным предметом обсуждений: литературных, поэтических и даже философских.

В известной мере трактаты о красоте женщин были связаны с более общей темой — о природе и сущности любви. Но в них появляется нечто новое. Вместо отвлеченных рассуждений о мировом, космическом Эросе в духе Марсилио Фичино или Леоне Эбрео возникают куртуазные сочинения о красоте женщин, содержащие рафинированную и изощренную эстетику женского тела.

Доменико Гирландайо. Портрет Джованны Торнабуони. 1488.

Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид

Типичным образцом такого рода сочинений является трактат Аньоло Фиренцуолы (1493–1543) «О красотах женщин». Он представляет собою изысканные беседы на тему о женской красоте, включающие и ученые цитаты, и анекдоты, и жизненные примеры. Это живой, порой игривый, в рамках придворного этикета разговор о сокровенных тайнах женской красоты. Любопытно, что Фиренцуола подходит к предмету своего исследования, как ученый. По его мнению, женская красота требует не только пустых разговоров о том, что и кому в женщинах нравится и т. д. Для него это предмет серьезный, и разговор должен быть вполне научным, с использованием целой системы эстетических категорий, таких как «вид», «внешность» (aria), «обаяние» (vaghezza), «прелесть» (grazia), «изящество» (venusta), «величие» (maesta). Каждая из этих категорий служит средством для раскрытия тех или иных достоинств женской красоты, проявляющейся во внешнем облике, поведении, речи, походке и т. д.

Фиренцуола дает детальное описание того канона женской красоты, который представляется ему наиболее совершенным: «…волосы женщин должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же меду, или же горящим лучам солнечным. Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Плечи должны быть широкими… На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза. Самые красивые ноги — это длинные, стройные, внизу тонкие с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не сухощавой ступней. Предплечья должны быть белыми, мускулистыми…»

Высшим выражением женской красоты является у Фиренцуолы грация (grazia), то есть тот сокровенный тип красоты, который придает каждому проявлению женского поведения необъяснимое очарование, трудно передаваемое словами. В трактате много неоплатонических идей, но они существенно трансформируются, превращаются в рафинированную придворную эстетику.

Трактату Фиренцуолы очень близко сочинение французского автора Пьера де Бурдейля, сеньора де Брантома «Галантные дамы», возрождающее традиции куртуазной философии любви. В нем перечисляются 37 признаков женской красоты, причем особое внимание уделяется красоте женского тела, в частности красоте женской ножки. Несмотря на подчеркнутую серьезность тона и ученую форму, очевиден гедонистический характер этого сочинения.

Порой трактаты о красоте женщин носили моралистический характер, содержали рекомендации о том, как стать прекрасной и благородной (nobilita) дамой. Однако надо отдать должное итальянским авторам. Довольно часто морализму и нравоучительности противостояли ирония и юмор. Любопытно, что в XVI веке имела хождение книга, явно пародирующая трактаты о красотах женщин. Это было явно уже в ее названии — «Stanze in lode donna bruta» («Восхваление безобразной женщины»). Согласно его автору, идеальную женщину отличают три вещи:

Три белых — тело, зубы и лицо, Три черных — глаза, ресницы и волосы на лобке, Три красных — губы, щеки и ногти, Три длинных — тело, волосы и руки, Три коротких — зубы, уши и ноги, Три широких — грудь, лоб и бедра, Три узких — губы, вагина и талия, Три больших — голени, ягодицы и характер, Три мягких — волосы, губы и пальцы, Три маленьких — рот, нос и груди.

Это явная пародия на восхваление женщин направлена не на самих женщин, а на авторов, которые их безмерно захваливают.

В Италии существовало бесчисленное количество великих художников, которые стремились передать идеальный характер женской красоты. Об этих попытках свидетельствуют великолепные женские портреты, написанные в это время в Италии. Как правило, они рисовали с натуры, соединяя неповторимые личные черты с обобщенным образом красоты, характерным для Ренессанса.

Но если говорить о художнике, который создал обобщенный образ женской красоты, показал его в развитии, движении, то это, конечно, флорентийский мастер Сандро Боттичелли. Не будет преувеличением сказать, что его две центральные картины — «Весна» и «Рождение Венеры» — лучше всего отразили представления Ренессанса о женской красоте.

Как показал Эрнст Гомбрих, исследовавший мифологические сюжеты в картинах Боттичелли, главными мотивами его творчества, главными источниками, к которым он обращался, когда писал свою «Весну», были сочинения античных авторов, а также одно из рассуждений о любви Марсилио Фичино. Идея Фичино о Venus Humanitas получила живое поэтическое воплощение в картинах флорентийского мастера. Связь Боттичелли с кругом мыслителей и художников, объединявшихся вокруг Академии Платона, сегодня досконально доказана. Как известно, и «Весна», и «Рождение Венеры» были написаны по заказу Лоренцо Медичи, которого Марсилио Фичино учил тонкостям неоплатонической философии, прославляя всепобеждающую и всепроникающую силу любви. С этой точки зрения представляет большой интерес письмо Фичино к Лоренцо Медичи, написанное зимой 1477 года, то есть за год до написания Боттичелли «Весны». В этом письме Фичино объясняет значение различных знаков Зодиака, утверждая, что каждая планета имеет свой символический смысл. Особое внимание он уделяет Венере, отождествляя ее с Гуманностью, что на языке итальянских гуманистов было синонимом культуры и образования.

Фичино писал: «Для Гуманности богиня наивысшей привлекательности была рождена на небесах, и она более других богов любима создателем. Ее душа и ум — это любовь и милость, ее глаза — это достоинство и величие, ее конечности — это привлекательность и сдержанность. В целом она — сама Умеренность и Благородство, Очарование и Роскошь. О, какая это исключительная красота, как чудно она выглядит. Мой дорогой Лоренцо, такая знатная нимфа обладает всесильной властью. Если ты посвятишь себя ей и свяжешь себя с нею нерасторжимыми узами, она сделает твою жизнь сладкой и ты станешь отцом замечательных детей». В этом описании Венеры Гуманитас уже как бы заложена не только идейная, но и образная структура «Весны». Эрнст Гомбрих, который подробно анализирует это письмо в своей работе о Боттичелли, делает вывод, что Фичино, формируя художественные вкусы семьи Медичи, крупнейших меценатов, оказывал, таким образом, влияние на практику итальянского искусства.

Искусство Возрождения постоянно обращалось к теме любви, создавая бесчисленные образы Венеры, Эрота, граций. Интерес к этой теме не был случаен, он соответствовал духовным и эстетическим потребностям эпохи.

Сандро Боттичелли. Идеальный женский портрет (Портрет Симонетты Веспуччи).

1480–1485. Штеделевский институт, Франкфурт-на-Майне

Леонардо да Винчи. Дама с горностаем (Портрет Чечилии Галлерани).

Музей Чарторыйских, Краков

Гуманистическая философия оплодотворяла искусство, снабжала его образами, идеями, сюжетами. Эти образы возникали и трансформировались под влиянием неоплатонической философии любви, которая, таким образом, оказывала прямое воздействие на изобразительное искусство Возрождения. Без знания этой философии довольно трудно, а иногда и просто невозможно, понять смысл и значение многих произведений ренессансной живописи.

Женская красота, описываемая в итальянских трактатах, лучше всего представлена в женских портретах. Большинство из них создают образ реальных людей, известных нам по литературным или историческим источникам. Художники Возрождения стремятся, с одной стороны, к максимальному реализму, передаче индивидуальности, а с другой стороны, они передают определенный тип красоты, свое представление об идеале.

Тициан. La Bella (Красавица). 1536. Палаццо Питти, Галерея Палантина, Флоренция

Разнообразие женских типов, изображаемых в ренессансном портрете, как бы служит иллюстрацией к трактатам о женской красоте. Мастером женского портрета был Леонардо да Винчи. В своем портрете «Дамы с горностаем» (Национальный музей в Кракове) он изображает портрет Цецилии Галлерани, подчеркивая в ее облике элегантность, изысканность, символическую связь с животным, которого она держит на руках. Если пользоваться терминологией Фиренцуолы, то этот портрет передает прелесть (grazia) женской красоты. Тициан изображает портрет женщины в голубом платье, называя его не именем модели, а в обобщенном виде — «La Bella» — красоткой (Палаццо Питти, Флоренция). Здесь перед нами предстает скорее величие красоты (maesta), которое подчеркивается роскошью платья, драгоценным ожерельем. Пьетро де Козимо создает прекрасный портрет «Симонетта Веспучи» (музей Конде, Шантилли). Она изображена, очевидно, в образе Клеопатры, с обнаженной грудью и с маленькой змейкой, обвивающей ее шею. В терминологии Фиренцуолы, она символизирует venusta — изящество. «Портрет женщины» Сандро Боттичелли (Государственный музей, Берлин) демонстрирует изящество линии и погруженность в себя, то, что можно было бы назвать vagezza — обаяние.

Несмотря на реализм, точность в изображении личности, женский портрет эпохи Возрождения несет в себе известный элемент идеализации. Беатриче Портинари Данте, Лаура Петрарки или Симонетта — это не только портрет, но и символ, в котором находятся в единстве фантазия и реальность, метафоричность и жизненная точность. То же самое мы находим в любом женском портрете. Быть может, поэтому они сохраняют свое эстетическое значение и до наших дней.

Пьеро ди Козимо. Портрет Симонетты Веспуччи. Около 1480. Музей Конде, Шантийи

3. Брак и семья

Во все исторические эпохи брак был важным социальным институтом. От него зависело возникновение новой семьи, ее социальная мобильность, демография, религиозная и социальная история. Поэтому историки внимательно изучают институт брака, его изменения в истории, его социальные и юридические нормы.

Говорят, что браки создаются на небесах. В Италии эпохи Возрождения все происходило по-иному: браки создавались на земле и с самыми земными и вполне прозаическими намерениями. В эту эпоху брак был серьезным экономическим и юридическим актом. Большинство свадеб происходили по сословному принципу: крестьяне женились на крестьянках, горожане на горожанках, юристы роднились с семьями других юристов, врачи с врачами, купцы с купцами и т. д. Что касается высших классов — банкиров, аристократов, купцов, то у них кандидаты на новую семью подбирались тщательно с помощью специальных чиновников. Женитьба на представителях другого класса или сословия была редким делом.

Исторические исследования, касающиеся брачных контрактов и браков, показывают, что в XVI веке браки становятся предметом высокой политики. Этой политикой занимается прежде всего папский двор, стремясь устраивать браки папской семьи и кардиналов с известными аристократическими семьями. «Принцип был простым: брак с членами папской семьи или с семьями папского круга позволял братьям невесты получать кардинальскую шапочку. Существует масса примеров, подтверждающих этот принцип. Франческо Сфорца становится кардиналом в 1583 году после того, как его сестра выходит в 1576 году замуж за Джакомо Боркопаньи. Асканио Колонна получает повышение по службе после того, как его племянник Марко Антонио женится на любовнице папы Сикста Пятого. Алессандро Орсини становится кардиналом в 1615 году в результате брака между Марко Боргезе и Камилой Орсини. Джероламо Колонна становится кардиналом после того, как его сестра выходит замуж за Таддео Барберини. Это становится распространенным явлением в брачной политике папской семьи»[43]. Анализ брачных и семейных отношений показывает, что папский двор в Риме использует брак как инструмент политики. Пирамида, на которой держалась курия, целиком зависела от брачного рынка, который контролировался и использовался римскими папами.

Мастерская Фонтана, Урбино. Влюбленные, пьющие из одного бокала. 1575–1600.

Городской музей, Пезаро

У представителей низших классов дело происходило значительно проще. Будущие муж и жена встречались в церкви, на фестивалях, на коллективных сельскохозяйственных работах, после чего начинался процесс ухаживания. В будущей жене ценилась не столько красота, сколько здоровье, крепость, способность к физической работе. Чаще всего браки заключались между мужчинами около 30 лет, когда он был в состоянии прокормить семью, а девушки выходили замуж как можно раньше. Так что разрыв в возрасте между мужчиной и женщиной, вступающими в брак, составлял около 10–15 лет. Естественно, что мужчины в добрачный период не ограничивали свою сексуальную активность: они вступали в связь со служанками, любовницами или просто проститутками. Так что к моменту брака он был, как правило, сексуально подготовленным.

Ухаживание носило ритуальный характер. Влюбленные обменивались небольшими подарками — перчатками, карманными платками, кольцами, монетами. Если начинающиеся отношения прерывались по вине родителей или других партнеров, то подарки возвращались. В этот период юноши и девушки обладали свободой изменять свои решения, отказываться от обещаний в браке или находить новых партнеров.

Эрколе де Роберти. Портрет Джованни II Бентивольо.

Около 1474–1477. Национальная галерея искусства, Вашингтон

В 1549 году суд в Болонье рассматривал дело об отказе Марии де Реджио в обещании выйти замуж за садовника Андреа Лаппи. Влюбленный садовник подарил Марии ожерелье из кораллов, черный вельветовый пояс, отороченный серебром. Но в назначенный день Мария отказалась надеть на себя все эти подарки при посещении церкви. Дело запахло скандалом, родители боялись осуждения соседей. Но когда ее брат спросил, почему она не надевает подарки, Мария ответила просто: «Потому что я не хочу Андреа». В результате дело решилось в ее пользу.

Эрколе де Роберти. Портрет Джиневры Сфорца.

Около 1474–1477. Национальная галерея искусства, Вашингтон