- Вижу, - ответил Андрей.

Увидел и я, как за окном вестибюля в ярком свете галогенов по ступеням бокового подъезда мелкими шажками ссыпался бородатый коротышка без пальто и с разбегу впрыгнул в джип "Чероки" рядом с водителем. Ворота раздвинулись, и, едва машина проскочила на улицу, их тут же закрыли с пульта.

- Вы? - спросил Андрей, упираясь взглядом в мой подбородок.

- Моя фамилия Шемякин, - сказал я. - Мне назначил встречу советник по связям с общественностью господин Шлайн.

Андрей оказался плешивым. Склонившись за стойкой, он шелестел страницами регистрационного журнала. На каждой из них вверху имелся жирный красный штамп "АОЗТ "Экзохимпэкс", лист номер..." Я отлично помнил, что значилось на надраенной латунной плашке снаружи здания. Жирно блестевшая под холодным дождем надпись черным по золотому оповещала: "Балтпродинвест Генеральное представительство".

Есть такая французская пословица: требуй правды только от врагов.

В этом месте обретался Ефим. Не стоило задумываться о разночтениях. Я пришел навестить вроде как своих.

- Советника в настоящее время в представительстве нет, - сказал Андрей.

- Тогда кого-нибудь другого из отдела по связям с общественностью.

Андрей снял телефонную трубку.

- К вам, - сказал он в нее. И мне: - Сейчас придут.

Пришла, качаясь на старомодных шпильках, женщина с крошечным лицом лилипутки, напоминающая перочинный ножик. Казалось, она вот-вот сложится пополам и тогда-то примет истинные пропорции.

- Вы к кому?

Наверное, Шлайн, обычно опускавший приветствия, следовал моде, принятой у служащих его конторы.

- К Ефиму Шлайну. Меня зовут Бэзил Шемякин.

- Кто такой Шлайн?

- Советник по связям с общественностью. Из Москвы. Он здесь на несколько дней.

- Я не знаю Шлайна.

- Вы кто?

- Я пресс-секретарь отдела. Марта Воинова. Повторяю, мне ничего не известно о Шлайне. Возможно, он ещё не приехал. Вы эстонец?

- Я Бэзил Шемякин. Мне нужен Ефим Шлайн.

Андрей привстал со стула за стойкой. Вытянув шею, он смотрел в окно, за которым в ворота, раздвинутые им с пульта, въезжал черный "Ауди".

- Дубровин приехал, - сообщил он Марте Воиновой.

- Слава богу, - сказала она.

- Раньше у Славы была фамилия ка-пэ-эс-эс, - ухмыльнулся Андрей.

- Ну, хорошо, - сказал я. - Поступим проще. Передайте Ефиму Шлайну, которого вы не знаете и которого нет, что я возвращаюсь в Москву. Передайте еще, что Шемякин считает пребывание в Таллинне для себя ненужным. Скажите, что он с удовольствием увидится с ним в Москве, когда у него, то есть Шемякина, конечно, выберется минутка... Шлайн также может приехать ко мне в гости. Скажите, что я приглашаю. Можно с компанией. Спасибо.

Я надел шляпу и направился к двери.

И в этот момент сообразил, что в Москву, скажем так - домой, дорога отрезана. Въехал я по французскому паспорту с транзитной визой, проставленной эстонским КПП на рижском шоссе. Российский паспорт, с которым я летал в Лейпциг, оставался без отметки о выезде и, соответственно, это значило, что для германских и российских властей я не покидал Германии. Как в армянском анекдоте, когда Карапет начал красить полы от двери и закрасил себя в угол. Следовательно, в данную минуту, если я и начинал дорогу домой, то вела она в сторону Германии.

Но меня остановили.

- Прошу подождать, - сказала Марта Воинова. - Вернитесь, пожалуйста. Не горячитесь. Давайте разбираться вместе.

- Давайте, - покорно сказал я.

- Тут все говорят по-русски? - веселым баритоном спросил человек в плаще и не вязавшимся с ним меховым "пирожком" на голове. Предположительно это был Дубровин.

- Вот, - сказала ему Марта Воинова. - Господин Шемякин желает видеть Ефима Шлайна. Господин Шемякин говорит по-русски.

Лицо лилипутки пошло сухими морщинами от глаз к вискам и от крыльев носа к подбородку. Это она улыбалась. Следовало полагать, что госпожа Воинова пошутила. Видимо, насчет моего русского языка.

Воинова злоупотребляла пудрой и румянами. Или не знала, что накладывать сначала, а что - потом. Мелкие катушки - как бы из розоватого теста - на щеках готовились осыпаться. Она обожала Дубровина. Как и Андрей, который, поднявшись, принял за бронированной конторкой позу, напоминающую выполнение команды "смирно".

- Вы можете предъявить какие-нибудь документы? - спросил Дубровин. И пока я доставал бумажник, он, забыв обо мне, похохатывая, рассказал: - Один русак в лавке покупает то да се, плетет невнятное по-эстонски, продавщица ему говорит, мол, ладно, я по-русски понимаю, а он в ответ: дорогая, спасибо, мы пятьдесят лет терпели ваш русский, потерпите теперь наш эстонский...

Морщин на висках у Марты прибавилось. Андрей почтительно захихикал с полминуты спустя, когда Дубровин уже искал - разумеется, тщетно - эстонскую визу в моем российском паспорте.

- Мы действительно не знаем никакого Шлайна, - сказал он, захлопывая и возвращая паспорт. Отсутствие визы его удовлетворяло. Это означало, что меня, говоря философским языком, нет ни в природе, ни в обществе. Это его тоже вполне удовлетворяло. Общение со мной было все равно что не общение. Ни к чему не обязывало, во всяком случае. - У вас найдется несколько свободных минут?

Я кивнул.

- Тогда уделите их, пожалуйста, мне, - сказал он.

Следуя за ним, я оказался на задворках основного здания. Чуть в отдалении темнел флигелек, подход к которому не освещался. Мы поднялись на второй этаж по мраморной лестнице с перилами, отделанными позолотой, и вошли в просторный кабинет. Тяжелый письменный стол, длинный стол для совещаний, стулья, диван и кресла, отделанные кожей, ковры, панели вдоль стен, прикрывающие батареи отопления, массивные стеклянные шкафы без книг все было явно из России. С точки зрения стиля топорный размах мастеров из края родных осин впечатлял. Окна оказались плотно зашторены.

Повинуясь жесту Дубровина, я утонул в кожаном диване, выставив колени выше собственных ушей.

- Примете? - спросил он, доставая бутылку коньяка и две рюмки из шкафа. Я кивнул. Он щедро плеснул в каждую. Поднял свою, тоже кивнул и длинным глотком, явно предвкушая, как коньяк вот-вот снимет усталость завершающегося дня, неторопливо выцедил до дна.

Напиток казался первосортным.

- Вы знаете Шлайна? - спросил он.

Я пожал плечами.

- Еще коньяку?

- Можно.

Мне показалось, что он испытывает какое-то странное любопытство ко мне. Ясно было, что Дубровин - из "конторы" и, возможно, высоко стоящий чин в иерархии её Таллиннского стационара. Приглашение в кабинет означало также, что Дубровин имел некое представление о наших отношениях с Ефимом. Но следующий вопрос застал меня врасплох.

- Вы знавали Гущиных?

Я допивал вторую рюмку медленно, как и Дубровин, подбирая ответ.

- Каких именно - Владимира Ефимовича и Марию Ивановну или младших?

Дубровин, мне показалось, даже вздохнул от удовольствия.

- А были и младшие?

- Юрий и Олег. Родились в России, до эмиграции в Ревель... то есть в Таллинн. Сюда они приехали несовершеннолетними и потому в архивах тех лет вы не могли их найти. Я знал их в Бангкоке. Оба в Новой Зеландии женились между прочим, на православных чухонках, отпрысках бегунов из этих же мест... Отцы чухонок были красноармейцами двадцать второго территориального корпуса, то есть эстонского, который почти полностью в июле сорок первого перешел к немцам под Псковом.

- Вам известна история выезда Гущиных в Бангкок?

- В общих чертах. Я видел копию письма, которое Владимир Ефимович послал из Ревеля наследному принцу Сиама, то бишь теперь Таиланда. Гущин служил в охране великого князя Михаила Александровича, брата последнего государя, с которым сиамский принц, кадет и потом лейб-гусар, женившийся на русской в Петербурге, был весьма дружен... Бедствовавший Гущин испросил позволения приехать в пределы Сиамского королевства, получил из Бангкока пособие на дорогу и, насколько мне известно, консультировал там постановку дворцовой охраны до Второй мировой войны.

Дубровин, достав карандашик и клочок бумаги, попросил повторить имена жены и детей Гущина.

- Знаете, это интересно!

- Если мне не изменяет память, они жили в Ревеле в наемной квартире по Большой Юрьевской, дом шестьдесят семь под литерой А, - вколотил я в Дубровина завершающую, я надеялся, проверку весть.

- Вот так память!

- Копия всепокорнейшей просьбы с указанием адреса в рамочке под стеклом висела в холле гущинской виллы не один десяток лет. Можно что угодно забыть, кроме такого... Дети новозеландских Гущиных работают в Бангкоке. Один в отделении Индо-Суэцкого банка на Вайрлесс-роуд... Я преодолел все ваши сомнения относительно моей собственной подлинности, господин Дубровин?

Гущинская чухонка учила Марину эстонскому в Бангкоке. Знал бы об этом Шлайн! Да и Дубровин, упаси боже!

Он отложил бумажку и карандашик. Провел огромной ладонью сверху вниз по лицу, словно пытался стереть выступившую после коньяка легкую испарину. Я услышал его одышку. Ему бы не следовало злоупотреблять горячительным.

- Шлайна действительно здесь нет, - сказал он. - Больше мне нечего сообщить. Может быть, вы хотите ему что-нибудь передать? На тот случай, если Шлайн появится?

- Я сказал об этом госпоже Воиновой.

- Я слышал краем уха, когда входил. Вы не переменили намерение?

- Завтра уехать?

- Завтра уехать.

- Не переменил. А почему это может вас интересовать?

- Вы не просите, чтобы я помог вам... помог вам привести в порядок ваш российский паспорт?

- Понадобится минимум два дня, чтобы ваши эстонские друзья проштамповали его должным образом... Нет, спасибо. Я все оформлю в Берлине. Из Риги самолеты ежедневно. Передавайте привет и мои наилучшие пожелания Ефиму... если этот Ефим в самом деле приехал к вам.

Я едва выбрался из продавившегося дивана. И сразу вошла Воинова, чтобы проводить меня в вестибюль.

Андрей приветливо улыбнулся на выходе. В отличие от госпожи Воиновой.

Все-таки я завернул в Банный переулок. Неоновая стрела на подставке перед лавкой Велле источала теперь малиновые отблески. Отмытый в бане глянцевый скелет папаши Тоодо пил кофе из рекламной фаянсовой кружки, на которой две свиньи - "мистер Фэтти и миссис Чанки" - наслаждались "истинно бразильским напитком".

Новостей от Ефима и сюда не поступало.

Я едва довел "Форд" до Лохусалу. Чтобы побороть сон, я строил планы похищения из джипа "Рэнглера" фотографии мамы и её дочери, которая ждет возвращения папы.

В буфете Прока сидел за дальним столиком лицом к двери.

Новости наконец-то пришли, подумал я.

Глава пятая

Классики

Высокие стволы, раскачиваемые ветром в сосновом бору, издавали дикие звуки - свиристели, выли, пищали. Тропинка едва просматривалась в сером снегу. Прока тащил меня по ней уже минут пятнадцать. Огни пансионата пропали. Мы пересекли дорогу, которая шла из поселка в сторону Палдисского шоссе, и двигались в направлении, противоположном берегу. В глубь континента, хотелось сказать. Вверх, все время вверх - по пологому, заросшему лесом подъему.

- Сильно набрались, Василий Николаевич? Вы вообще-то вполне? В норме, а? - беспокойно спросил Прока.

Он нес ответственность за качественность персоны, которую доставлял к боссу на переговоры. А на казенной службе отбарабанивал вахты спустя рукава.

- Пьяных людей вообще не бывает, - сказал я - Бывает пьяный американец. Пьяный японец. Пьяный китаец. Пьяный немец. Пьяный итальянец...

- Пьяный русак, - подсказал Прока.

- Не дерзи, лейтенантик, - откликнулся я устало. - Я не успел сказать "пьяный молдаванин"... Конечно, я пьяный. Но все пьяницы разные, даже если пили один и тот же шнапс. Мы все разные в пьяном виде... Вдруг начинаешь соображать, что так, как ты сам живешь, пьянствуешь и вообще... люди уже жили и пьянствовали тысячи лет. И спрашиваешь себя: кто же я такой, чтоб быть особенным? А? Прока, ты спрашивал себя об этом? Кто, мол, я такой, чтоб быть особенным?

- Водились бы бабки, - скучно сказал Прока. - Тогда вопросов возникает меньше. А особенный или неособенный... Зависит от технологической необходимости.

- Правильно, Прока. Ты выучил урок. Поменьше философии, побольше наличных, сказал великий калининградский, то бишь кенигсбергский философ Иммануил Кант. Ибо без наличных все остальное не существует, а только мерещится, даже если продается или покупается... Долго еще?

- Осторожно, - сказал он. - Справа бассейн, зимой он пустой, просто выложенная кафельной плиткой яма. Не оступитесь... Чему вы смеетесь?

- Тому, что здесь есть бассейн и к тому же сухой... Как в Париже, например.

- Ну, там их много, - сказал Прока.

Луч галогенной лампы вонзился под ноги и погас. Я приметил, что снег в этом месте сошел. Прошлогодние иголки пружинисто проминались под ногами. Земля прогревалась большим домом.

- Извините, - раздался хрипловатый голос. - Не ослепил? Поднимайтесь сюда. Сюда, господин Шемякин...

Узкая полоска света обозначила на уровне глаз приоткрытую дверь.

Нащупывая ногами ступеньки, я поднялся на высокое крыльцо. Мне положили на спину руку и почтительным нажимом подправили в нужную сторону.

- Теперь порог, осторожно, - сказал тот же голос.

Пахнуло деревом, смолой, растапливаемой печью и свежей хвоей. Дверь захлопнулась, включили освещение.

Музей! В обрамлении карельской вагонки - деревенский стол, обставленный деревянными креслами с резными спинками и подлокотниками, камин с горевшими поленьями за кованым экраном, подобие бара с бутылками, бочоночками, посудой и никелированным инвентарем, скрытый в ларе холодильник. Несколько кабаньих, оленьих, рысьих и волчьих голов скалили со стен клыки, выставляли лакированные рога и таращили остекленевшие рыжие глазищи на быт дореволюционного балтийского кулака, воспроизведенный в натуральном виде.

Живой экспонат аборигена весил не менее полутора центнеров.