Лисьи байки: современные рассказы

– Да как ты можешь такое говорить?! – Лиза взмахнула руками. – После всего, что я тебе рассказала, после всех доказательств. Ты скажешь, что я поступала не по совести?

– Да кому какой прок от твоей совести? Это Барышев, как ты не понимаешь? Я вырос на его книгах, весь Петербург, да вся Россия выросла на его книгах! Ты не с ним борешься, а с народной любовью. Когда они слышат его имя, то даже не о нем думают, не о человеке. А об искусстве, символом которого он стал. И ты вознамерилась все порушить, даже не спросивши моего мнения.

Лиза отвернулась. Подошла к шкафам из красного дерева, прошла вдоль заставленных книгами полок. Провела пальцами по корешкам.

– Чему они тебя научили?

– Не понял тебя.

– Твоя библиотека. Все эти книги. Философия, риторика, право. Поэзия. Труды со всех концов мира. – Потянула острым ноготком коричневую обложку. Тяжелый том грохнулся о пол. – Какой от них прок, если не усвоить самого главного? Понятий морали, ценностей жизни…

Еще пару книг полетели следом.

– Прекрати немедленно! Каждый видит в своем свете…

– Ах, люблю я поэтов! Забавный народ. Вы пишите о чувствах к женщине, воспеваете любовь. Все герои ваших пьес сплошь романтики да сердцееды, каждый готов идти на подвиг ради дамы, каждый будет стреляться за ее честь! – Лиза кричала, опустошая полки, книги градом сыпались ей под ноги. – Но что вы знаете о чести, трусливо натягивая цилиндры, чтобы не слышать бесправных, чтобы не видеть униженных, что вы знаете?! Какой тогда прок в вашей дохлой лирике?

Поэт подскочил, схватил за руку.

– Не смей обвинять меня в трусости! Мне говорили, чтобы я тебя усмирил, приказал. Я противился. И вот теперь мое призвание, мое будущее будет разрушено! А все потому, что моя жена не знает! Своего! Места!

Последние слова ударили по ушам раскатами грома.

– Милый Пашенька, – Лиза заставила себя улыбнуться, но со стороны то могло походить на оскал готовой к броску волчицы. – Уж не забыл ли ты, чье приданое помогло тебе разобраться с долгами семьи? Перебраться в Петербург? Чей отец платит залог за этот дом, пока ты занимаешься искусством и жалуешь дворнику и забулдыге аж по десять-то рублей, да с барского плеча?! Кто ввел тебя в свет, порекомендовал нужным людям… Боже, даже знакомство с Барышевым! Помнишь, где ты был до всего этого? Свое место?

Боль обожгла лицо, Лиза отшатнулась, хватаясь за шкаф, чтобы не упасть. Слизнула соленую каплю с губы. Павел Андреевич сменился в лице, уставился на свою ладонь, будто видел впервые. Багрянец на его щеках медленно затухал, сменяясь холодной бледностью. Поэт посмотрел на жену, место удара наливалось спелой ягодой за мгновения.

– Вашего кумира, Павел Андреевич, нет у постели умирающей жены, – сказала Лиза спокойно. – Коли вы так с ним похожи, вас я тоже не желаю видеть у своей.

Поэт пятился, спотыкаясь о разбросанные книги.

– Я… ты…– он запнулся, напоровшись на острый взгляд. Простонал: – Что ты натворила?

Лиза дождалась, когда муж хлопнет дверью. Вышла во внутренний двор. Там, слегка пошатываясь, как и всегда в это время дня, дворник махал метлой.

– Архип! Поди сюда. – Жена поэта тяжело опустилась на крыльцо, прямо на пыльные ступеньки. – Архип, будь так добр, отыщи для меня цепь, да покрепче. И замок.

***

–Это что такое? – Пышные усы прокурора топорщились от негодования.

– Да вот, стоит, – пожал плечами полицейский. – С самого утра стоит.

– Вижу, что стоит, – поморщился прокурор. – Какого ляда, я тебя спрашиваю?

Лиза молчала. Какой прок от слов, если с глухим объясниться проще, чем с законом? Лишь сильней вжалась спиной в прутья забора, взглянула через плечо на здание столичной прокуратуры. Качнулась и звякнула цепь.

– Дык это… известно чего. Требует ход делу Барышева, – сказал полицейский. – Прикажите обыскать на предмет ключа? Или будем пилить?

– Кого? – усатый поднял бровь.

– Цепь.

Лиза просунула руки между прутьями, сжала их локтями, всем видом показывая, что оторвать от забора ее будет делом не из простых.

– С утра, говоришь? – Прокурор посмотрел в небо.

Полицейский кивнул.

– Наш император добрый малый, дозволяет мирные демонстрации, – усы разошлись в улыбке. – А эта мирная, так ведь? Барышня у нас сильная, сразу видно, с характером! Не будем ей мешать. Кажется, дождь собирается?

Как только мужчины ушли, в дорожную грязь упали первые капли.

Разом потемнело, ночь словно решила заявить права на город раньше положенного. Где-то вдалеке зарычал гром, пока еще слабо, только пробуя свои силы. Порывы ветра несли запах приближающейся грозы, швыряли в лицо мокрую пыль. Спустя мгновение ее сменили тяжелые капли, ледяными потоками они стекали по лицу и шее, забирались за шиворот легкой блузы. Одежда прилипла к телу, перестала быть преградой, будто и не было ее вовсе.

Лизу боролась с дрожью, но непослушная челюсть продолжала ходить ходуном, как у деревянного щелкунчика. Щелкунчик, который выбрал орех себе не по зубам. И крысиный король победил.

Редкие прохожие попрятались по домам, и Лиза осталась одна в темноте. Дождь вымыл всю обиду, злость и горечь разочарования. Оставил после себя лишь холод внутри.

Когда первые лучи рассвета скромно коснулись кожи, девушка повела плечами. Всю ночь она простояла, прислонившись к забору, ни разу не присела, и боль теперь растекалась волнами по измученной спине, спускалась к ногам. Туго натянутая цепь натирала чуть выше пояса даже через ткань. Вслед за грозой пришла жажда. Лиза провела рукой по тому, что осталось от прически, слизнула несколько капель с посиневших пальцев.

Солнце поднималось выше, согревая своим теплом, и жена поэта то щурилась от яркого света, то проваливалась в забытье, обратно во тьму.

– Держите, сударыня, – мужской голос свалился сверху новыми раскатами грома. – Уж не знаю, что в вас крепче, здоровье или сила духа. Выстоять всю ночь здесь, в такую бурю.

Полицейский протягивал флягу.

– Спасибо, добрый человек. – Сухие губы слиплись и отказывались слушаться. – Не нужно.

Лиза отвернулась.

– Зря вы так себя терзаете. – Мужчина покачал головой, подождал немного и спрятал воду. – Право слово, зря!

Люди шли мимо и смотрели на прикованную к забору. Кто-то крутил у виска и шел дальше, кто-то останавливался, чтобы обсудить с другими. Галдящие сорванцы тыкали пальцами.

Светило перевалило за полдень, одежда высохла, и Лиза успела пожалеть о дожде. В голову нещадно пекло.

Толпа становилась больше: элегантные мужчины опирались на трости и курили папиросы, женщины прятались в тени широкополых шляп, медная кожа угрюмых работяг блестела от пота. Полицейских тоже прибавилось, они неспешно прогуливались среди людей с присущей их службе невозмутимостью.

Из рядов зевак вышла девушка и направилась к забору. Железные звенья в ее руках гремели с каждым шагом всё громче. Она подошла к Лизе и перекинула через ее цепь свою.

– Простите, барыня. Христом Богом прошу, простите дуру малодушную… – шептала Аксинья, пока возилась с замком.

Елизавет Васильевна слабо улыбнулась и взяла ее за руку. Чужое тепло придало сил, выпрямило осанку. Мимо шныряли прокурорские работники, отводили взгляд, делали вид, что не замечают прикованных девушек, не видят сцепленных ладоней прислуги и хозяйки.

А потом пошли остальные. Совсем молоденькие, со светлыми, полными жизни лицами, и женщины постарше, с поникшими от вечных тягот плечами, с поблекшим взором. Они молча подходили к забору, привязывали себя цепями и веревками, кто-то даже умудрился найти кандалы. Экипаж привез статную даму в платье оливкового цвета. С каждым поворотом головы в ее ушах вспыхивали звездочки бриллиантов. Она неспешно прошлась вдоль ограды и, поравнявшись с Елизаветой Васильевной, кивнула, будто старой подруге. Женщина двинулась дальше, к другому концу забора, а по пятам за ней следовал лакей с цепью в руках.

– Найдется тут местечко? – Совсем рядом грохнуло железо.

–Вы? —Лиза решила, что глаза ее обманывают, слишком в голову напекло.

– Да не пугайтесь вы так, не шутки ради. – Миша пристроился у свободных прутьев, крепко сжал вторую руку.

– Но отчего же?

– Тут вот какая штука, Елизавета Васильевна. Крепко в голове засел наш последний разговор, мочи нет. Скажем, убедили вы меня.

Она всмотрелась в прищур лукавых глаз.

– Ладно, раскусили! Дело не только в этом. Шурин, чертяка такой, рассказал, что вы снова к нему ходили. И какие бумаги носили, тоже рассказал. Барышев хороший писатель, но мы забыли, что он еще и человек. Христос принял на себя грехи людские, а человеку всего-то и надо, чтобы ответить за свои, – Миша помолчал, потом добавил серьезно. – Вы смелая женщина, Елизавета Васильевна.

– Виделись ли вы с Пашей? – спросила Лиза тихо.

Мужчина чесал бороду, не торопясь с ответом. Аксинья отвернулась, сделала вид, что не услышала вопроса.

– Так виделись? Ну не мучайте хоть вы меня…

– Он уехал, – отрезал Михаил. – Не знаю, куда. Сказал, что далеко. Где лапы позора его не достанут, где он снова сможет творить и издаваться. Где всего добьется сам, пробьет дорогу своим талантом. Не знаю, есть ли место такое в России-матушке. Право слово, не знаю. Мне жалко вашего супруга, Елизавета Васильевна, по-дружески, сердечно жалко. Я помню его мечтателем и творцом, а не трусом. С другой стороны, я бы желал врезать ему при встрече, да по первое число!

Лиза невольно прикусила разбитую губу, из-под запекшейся корки по подбородку сбежала теплая капля. Усталость брала свое, тело налилось слабостью, и если бы девушку не придерживали с обеих сторон, то болтаться ей на цепи, как безвольной кукле.

Лиза ожидала увидеть Марию Покровскую раньше, но та пришла, лишь когда у забора почти не осталось свободного места.

– Совсем не удивлена. – Женщина обвела присутствующих взглядом и обратилась к Мише: – Нас называют женским движением, но в наших рядах немало мужчин различного положения и влияния в обществе. Очень показательно!

– Вас, между тем, здесь не было, – Лиза говорила медленно, в страдающее по воде горло будто напихали колючек. – И где хваленая помощь ваших равноправок?

– Оглянитесь, милая! – Покровская не смутилась. – Разве узнали бы все эти люди о вашей небольшой затее? Газетам настрого запретили об этом печатать, но у нас свои методы. Вы сделали смелый шаг, Елизавета Васильевна, я горда вами! И все-таки пора заканчивать. Надеюсь, этим людям не хватило глупости глотать ключи?

Прекратить? Сейчас? Лиза не ожидала такого услышать.

– Как? – только и выдавила она.

– С чего бы? – возмутились Аксинья.

– Барышев мертв. – Мария посмотрела на недоумевающие лица и повторила: – Убит.

– Как это понимать? – спросил Михаил.

– Об этом уже на всех углах пишут, молодой человек. Сегодня некий Иван пришел в дом к Петру Сергеичу и начал выпытывать о событиях давних лет. Подробности мне неизвестны, но тот мужчина жил с бывшей наборщицей Барышева, Полиной. Возможно, вы встречались, Елизавета Васильевна? Уж не знаю, с чего он начал копать, может, она проговорилась, может, слухи дошли, ими сейчас весь город с вашей руки полнится. Повторюсь, мне неведомо, о чем был тот разговор, но по итогу господина писателя забили насмерть.

Лиза вспомнила рыжебородого, его угрюмый взгляд… Цепь словно затянулась сильнее, в глазах потемнело.

– Нет, не так… Не такого правосудия я хотела!

– А получили то, что имеем, – Покровская говорила все с тем же назиданием. – Сейчас вам надо заканчивать, нечего пинать мертвую собаку. Можно бороться с человеком, даже с его именем, но борьбу с его наследием не поймут. Он умер от рук преступника. Не хватало еще, чтобы записали в мученики.

Аксинья фыркнула.

“Это всё. Это всё, теперь всё”, – крутилось в голове.

– Это всё?

– Вы мне скажите, Елизавета Васильевна. Домашняя прислуга считается шестью десятками тысяч в одном только Петербурге, а между тем законом еще ничего не сделано для ее защиты. Можно в самом деле сказать – не про нее закон писан! А сколько жен страдает от невежества и тирании своих мужей и своих отцов, одному Богу известно. Бороться с этой несправедливостью, несомненно, правильно и нужно. Но, скажу вам, как врач, симптомы еще не болезнь.

Покровская повышала голос, чтобы ее слышало как можно больше прикованных девушек. И даже толпа за ее спиной, казалось, стала тише.

– В прошлую нашу встречу я напугала вас словами о дворце. Но император наш – неглупый мужчина и не борется с мирными демонстрациями. Права нужно брать, но чтобы их взять, не обязательно устраивать бойню; мы – женщины, и можем позволить себе действовать умнее. Мы не хотим нарушать законы. Мы хотим их писать! И я спрашиваю вас, дорогая, хорошая моя Лизавета Васильевна. Найдете ли вы силы пойти дальше?

Лиза молчала. Прислушивалась к себе, что осталось в ней после этой истории, кроме колючего, нестерпимого холода.

– Это путь будет окроплен горькими слезами. Вашими слезами, Лиза, – Миша говорил спокойно. Не отговаривал, но констатировал. – Вас не поймут, от вас отвернутся. Вы можете потерять всякое положение. Хорошенько подумайте, молю!

Лиза думала и прислушивалась к холоду. Перед глазами плыли лица изнасилованных служанок, она слышала стук печатающей машинки, совсем как у Полины, чей ребенок потерял сегодня пусть и приемного, но всё же отца. “Чтоб вам пусто было!” – били по ушам слова курносой, которая сейчас, возможно, побирается на улицах. А где-то уезжал вдаль талантливый поэт, грезивший искусством, который совсем не похож на героев своих стихов.

Холод дрогнул и не ответил. Лиза открыла глаза.

– Значит, такова она – бабья доля.

2020

Ножницы

– Ну вот же, я вам показываю, видите? Ничего здесь нет! – Женщина потрясла рентгеновским снимком перед лицом пациента. – Аркадий Семенович! Ну что вы как маленький, в самом деле?

Лысеющий мужчина насупился и поправил громоздкую оправу очков.

– Вы должны искать лучше! – требовательно повторил он пятый раз.

Главврач закатила глаза. В прошлый раз этот же пациент по статьям из интернета диагностировал у себя рак. Когда в больнице не подтвердили опасения «больного», тот сразу ринулся писать жалобы руководству больницы. Тогда его удалось каким-то чудом успокоить, убедить. И вот – новая заморочка.

– Аркадий, послушайте меня, – понизила голос главврач. – Ваша операция прошла успешно. Не понимаю, почему вы тянули до последнего, все-таки острый аппендицит вам не шутка… но все обошлось без осложнений.

– Осложнения? – взвизгнул Аркадий. – Вот они!

Мужчина с опаской ткнул себя в сальный бок.

– Ваши, между прочим, эскулапы оставили.

– Вы видели снимки, – отрезала женщина.

– Значит, нужно сделать ещё, – упрямо заявил Аркадий Семенович. – Я же чувствую.

Главврач устало откинулась на спинку кресла и потерла раскрасневшиеся глаза. Сосредоточилась, собирая из опустевших резервов по капле терпения.

– Ошибки быть не может, – сказала она как можно спокойнее.

– Я дойду до министра! – пропищал мужчина и вскочил. Его по-детски надутые губы на округлом лице портили все попытки выглядеть грозным.