Anno Domini 4000

– Я не понимаю, – фыркнул Константин.

– Императора можно ненавидеть, можно любить, можно преклоняться перед ним, – Павел выдержал недолгую паузу, – Но одного отрицать нельзя – он величайший человек нашего времени. Подобные люди рождаются раз в тысячелетия… Народ, желавший безопасности, спокойствия, защиты… Получил в дар от вселенной Императора. Я сам не сторонник эти слепых фанатиков, возомнивших, что Император – самый настоящий бог, но… Недалеки они от истины, очень недалеки.

– Вы слишком переоцениваете его роль, полагаю, – протянул Константин.

– Возможно, – нехотя согласился посол, – Но этот человек, который был никем, стал для человечества всем. Никто не знает откуда он родом… Одни говорят, что он с Терры, другие – с Ласандрии, третьи – с Луны, но так ли это важно? Этот вопрос будет интересовать историков, не народ. Император победил раскольников, сплотил народ, создав империю, а после укрепил её, создав мощный флот и армию. Рим не день строился, но Андроник возвёл и продолжает возводить порядок, который способен пережить своего создателя. Этот порядок…

– Деспотичен, – перебил его Константин, – Власть одного человека всегда пагубна. Даже самый альтруистичный, светлый человек будет искажён безграничной властью. Многие истории – назидательный пример.

– Император может быть тираном, безмерно деспотичным властителем, – согласился Павел, – Но разве у человечества есть выбор? Демократия, вольность, их альтернативность… Они показали свою несостоятельность в новых условиях. Колонии отказывались подчиняться центру, люди боролись за права, забывая о реальных проблемах, способных уничтожить наш род.

Константин поднялся с кресла, отойдя к окну. Он раздвинул высокие портьеры, позволив кровавым лучам прорваться в кабинет. Павел недовольно зажмурился.

– Чужие. Чужие видят в людской империи только источник богатства и живых мёртвых. Им чужда наша культура, наша суть. Император сделал то, что должен был: он сплотил народ, подчинил колонии, создал тираническую империю, но всё это только для спасения человечества.

– Спасения человечества… – протянул Константин, усмехаясь, – Он явился сюда, объявляя о том, что мы либо встанем за его спиной, либо все погибнем! Не похоже, что он стремится сохранить наш род.

– Других вариантов нет, – упаднически уронил Космидис, – Мы либо станем одним целым, либо все умрём. Неужели вы этого не понимаете? Попадание ваших сигналов в руки чужих, их вторжение… Это всё лишь вопрос времени. Протекция Императора сохранит Карфаген.

– И лишит нас свободы. Свободы, дарованной с рождения.

– Потеря свободы – меньшее зло.

В кабинете осела напряжённая тишина. Президент Македониди вздохнул, утыкаясь лбом в окно.

– Я не могу на это пойти. Я не хочу, чтобы мои дети росли при тирании безумного императора.

– Но они будут жить, – настойчиво сказал посол, – Жить! Под рукой Императора, в его объятиях, ласке…

– Если даже Господь Бог не сбережёт меня от кары со всех сторон, то как ваш самонадеянный Император спасёт? Как его ласка сохранит Карфаген?

– Чем человек, создавший империю и защитивший всё человечество – не бог? Он несёт в себе божественный огонь, его взор всегда устремлён на тысячелетия вперёд, но сковано всё смертным, неидеальным телом… Человек, вспахавший поле, изменяет вселенную и тем уподобляется всемогущему Господу. Так почему Император не может быть богом? – совершенно серьёзно спросил Павел хмурясь, – Бог-человек никогда не заявит о своей божественности, но это только подтверждение оному: Император царствует, защищает и возводит, но только во имя народа. Он подобен строгому, но любящему отцу; Он карает кровожадно и жестоко, но это в природе человека; Он любит, горячо любит человечество, вверенное ему вселенной… И я поставлю свой вопрос иначе: почему Император не способен защитить Карфаген?

В зале воцарилась тишина. Македониди смотрел на Павла с той же ненавистью, подобно тем солдатам, будто сам посол – не посол вовсе, а тот же оккупант, что вот-вот заявится на эту планету.

– Спасибо, господин Космидис, – холодно отозвался президент, – Это всё, что мне нужно было знать. Мне очень жаль.

Павел не успел опомниться. Последовал быстрый жгучий удар чего-то тяжелого, после чего в глазах Павла вновь всё потемнело.

Голова раскалывалась. В ушах звенело. Всё тело ныло, было готово разорваться. Павел не смог сдержать стон в груди, когда те же грубые руки крепко хватали его за плечи и тащили куда-то. В глазах темно, но эмиссар понимал, что, вероятно, это уже последние минуты, если не секунды, когда он может дышать полной грудью. Но даже дышать мешал противный стальной привкус крови.

В глазах было мутно, Павел видел лишь многочисленные пятна, что сливались и расходились. Но слух его не подводил: он на очень людном месте.

– Дорогие сограждане, карфагеняне! – обратился к народу господин Ульве, широко разведя руки в стороны, – Мы не одни во вселенной! Не одни, воистину, ибо за моей спиной стоит человек с далёкой Земли, колыбели нашей цивилизации! Но случилось воистину ужасное с этим народом.… Наших братьев и сестёр охватила чума! Чума, поглотившая из головы, вырвавшие их сердца, высосавшая душу и суть! Андроник, самозваный император людей, возвёл невиданные дворцы себе, на фресках и статуях которых прославлял себя и своё ничтожное имя… Люди, лишившиеся крова, пищи и разума по его вине, возомнили, что человек, сидящий на шатающемся троне, и есть сам Господь Бог! Невиданное богохульство и самонадеянность! Однако.… Теперь мы знаем, что стало с Землёй и человечеством без нас… Император Андроник разинул пасть с ядовитыми клыками, готовясь нанести свой удар, но будет сокрушён! Мы разорвём его кривую чёрную пасть, вырвем клыки, выколем залитые людской кровью глаза, дадим человечеству новый мир, который оно заслуживает! Крестовый поход, братья и сёстры, вот чего желает Господь Бог! Он желает даровать свободу и мир!

Под оглушительные овации народа имперского эмиссара провели к заставленному массами хвороста возвышению и привязали к массивному бревну.

Вспыхнул факел в руках Ульве.

– Раз Андроник – бог, пусть он примет божью пищу! – карфагенянин приблизился к эшафоту и кинул факел в самое сердце кострища.

По сухому древу спешно пробежались искры, следом за ними – яркие лианы, что медленно пожирали всё остальное. Ослепительное пламя вырывалось из костра, точно неслось на вопли кровожадной толпы, чуть затухало и снова вспыхивало с новой силой и яростью. К чёрной башне поднялся густой дым, скрывший за своей пеленой серебристую луну и вторившие ей звёзды…

Павел не издал ни единого звука.

И лишь Лука наблюдал за этим торжеством варварства без особого одобрения, с печалью он кидал взгляд на ночной небосвод, от которого не столь далека устрашающая армада всемогущего императора. Печально, осознавая своё бессилие, вздыхал возле него президент:

– Вот так кроваво кончается Год Господень…

Но Терра помнит всё. К вольному Новому Карфагену неслись, подобно тени, громады могучего Имперского Флота, и лишь один девиз скандировали имперские солдаты: «Карфаген должен быть разрушен!».