Воспоминания и рассказы

Для Сергея это не было проблемой. На следующие выходные меня вывезли на один законсервированный объект узла связи, расположенный на самом берегу Ишима, на котором постоянно находились только прапорщик и один солдат. Там мне дали лодку, подсачек, садок для рыбы, и палку для удилища, червей я накопал в кошаре жившего рядом казаха. Рыбачил я здесь же, буквально напротив этого домика. Клевало хорошо, но уж слишком много мелочи, в садок клал только то, было больше ладошки. Я наслаждался рыбалкой, такого клева у меня давно не было. Когда меня позвали на обед, от него я тоже отказался, не хотелось уходить от такого клева. Подсачек не пригодился, крупной рыбы не было, но к вечеру ведро рыбы я наловил. Прапорщик сказал, что нам столько не нужно, поэтому полведра более мелкой рыбы я отпустил, а с остальной он сварил тройную уху. Пол-литра спирта, которые Сергей выделил мне на рыбалку, оказались как нельзя кстати. На следующее утро я проснулся пораньше, чтобы не пропустить утреннюю зорьку. Правду говорят: «Кто рано встает, тому Бог дает». У меня сразу клюнул крупный линь. С большим трудом я дотащил его до лодки и подцепил подсаком, по моей оценке в нем было килограмма полтора. Потом клюнул мелкий окушек, а пока я его вытаскивал, его проглотила довольно крупная щука, примерно на килограмм. Пытаясь вырваться она сделала несколько кульбитов, но я все-таки дотащил ее до лодки. С первого раза взять ее подсаком не удалось, подтянул ее еще раз к борту лодки и хотел уже повторить попытку, но щука ударила хвостом о борт лодки и сбежала. Адреналин зашкаливал, уже то, что я подержал ее на крючке для меня было счастьем. А через час еще одна хорошая поклевка, тоже линь, примерно такой же, как и первый. Пять минут упорной борьбы, и он у меня в подсачке. Мелкую рыбу я теперь вообще не брал, а крупная больше не брала, поэтому, когда позвали на завтрак, я сразу поплыл к берегу. Позавтракали вчерашней ухой, которая казалась еще более вкусной, чем была вчера. После завтрака прапорщик предложил пожарить пойманных линей в газете, обещал, что это будет очень вкусно. Я такого блюда еще никогда не пробовал, поэтому сразу согласился.

Прапорщик приступил к приготовлению блюда. Пока солдат разжигал костер и поддерживал его чтобы нагорали угли, он выпотрошил линей, посолил их снаружи, без очистки чешуи, а внутрь заложил мелко нарезанный зеленый лук, петрушку и укроп, все перемешанное и подсоленное. Затем завернул каждого линя в три или четыре большие газеты, типа «Правды», и положил под нагоревшие угли костра. Я с интересом наблюдал за всеми этими действиями, мне казалось, что газеты сейчас сгорят, и рыба окажется в пепле, но ничего подобного не произошло. Обгорел только верхний слой бумаги, нижние слои бумаги пропитались жиром и слиплись в единое целое, образовав своеобразный панцирь. Через полчаса прапорщик сказал, что рыба готова, он достал ее из костра, разрезал газеты и развернул рыбу. Теперь я понял, почему не нужно было очищать ее от чешуи, шкура вместе с чешуей прилипла к газете, и перед нами лежала уже полностью очищенная и от чешуи, и от кожи рыба. Рыба действительно оказалась очень вкусной, такой вкусной рыбы я еще никогда не ел. А пара рюмок разведенного спирта сделали ее вообще шедевром кулинарного искусства. Пригласили на пир и солдата, конечно же для него без спиртного, и от этого деликатеса вскорости остались только косточки. Прапорщик рассказал мне о своей мечте, сделать электрическую удочку, чтобы не тратить много времени на рыбалку, а быстренько наловить сколько нужно рыбы, и уехать. Я сказал, что мне такая рыбалка была бы не интересна, ведь сам смысл рыбалки именно в том, чтобы сидеть и ждать поклевку, а затем, если клюнет приличная рыба, вываживать ее, здесь уже соревнование, кто кого победит. Если все это убрать, то что останется? Ничего. Как в магазине, только бесплатно. Нет, это не интересно.

Через пару месяцев после этого, когда я дежурил на командном пункте армии, к нам пришло сообщение, что в державинской дивизии погиб солдат, зашел по пояс в воду, стало плохо, и он утонул. Поскольку сообщение было довольно странным, начали разбираться подробнее. Оказалось, что солдат, который жил на законсервированном объекте, пошел на Ишим купаться и нырнул в воду с высокого берега вниз головой, но в месте ныряния оказалось очень мелко, он ударился головой об дно и сломал шейные позвонки. Я понял, что такую смерть нашел себе тот солдат, который помогал нам жарить линей, жаль парня, до дембеля ему оставалось служить пару месяцев.

Еще раз я попал на рыбалку на Ишиме в составе группы проверяющих, когда мы проверяли дивизию по частным вопросам. Нашу группу тогда возглавлял член военного совета армии генерал Устинов. В воскресенье у нас был выходной, и нам разрешили отдыхать по своему плану, а генерал собрал в доме офицеров всех прапорщиков дивизии, чтобы не пьянствовали в выходной день, и провел с ними двух часовую воспитательную беседу. Поздно вечером жены прапорщиков начали обрывая телефоны названивать командование дивизии и спрашивать, куда дели их мужей, почему они до сих пор домой не вернулись. Мероприятие у генерала оказалось крайне неудачным, после воспитательной беседы прапорщики весь день пропьянствовали, благо у жен теперь не нужно было отпрашиваться, их ведь на работу вызвали.

А нас пригласил на рыбалку наш старый знакомый Юра, бывший адъютант командующего армией, а ныне молодой командир полка. Юра не ударил в грязь лицом, обеспечил всех и удочками, и наживкой, а еще накрыл на берегу Ишима приличную поляну с шашлыками. Большинство от этой поляны так и не отходили, а мы с Сергеем Сергеевичем, офицером из отдела химзащиты, и Колей Заболотневым, офицером из нашего отдела ловили рыбу из лодки, но Коля вскоре попросился на берег, ему досталось место посредине лодки, а оттуда неудобно было ловить, его удочка все время путалась то с моей удочкой, то с удочкой Сергея Сергеевича. Он стал ловить с берега, а для нас двоих в лодке было полное раздолье. Как всегда, клевали окушки с ладошку и такая же плотва. У меня опять клюнул мелкий окушек, а его догнала небольшая, с полкило, щучка. Я подтянул ее к лодке и уже хотел вытащить из воды, но и она провернула свой знаменитый щучий финт, ударила хвостом о борт лодки и была такова. Наловив полведра рыбы на уху мы с Сергеем Сергеевичем тоже присели к поляне. Я рассказал Юре про щуку, которая ушла от меня, и вспомнил, что такой же финт щука проделала и в прошлом году, когда я рыбачил на Ишиме, вспомнил и про прапорщика, который тогда приготовил вкуснейших линей в газете. Так он же погиб, сказал Юра. Делал электрическую удочку, для чего перегородил Ишим двумя, находящимися на расстоянии десяти метров друг от друга сетками «рабица», и подключил их к напряжению 380 В. Но где-то был плохой контакт, и удочка не работала. Он крикнул солдату, чтобы тот отключил напряжение, полез в воду и поправил соединение провода с сеткой. Дал команду включить напряжение, но удочка снова не работала. Так продолжалось несколько раз. В очередной раз он полез в воду забыв дать команду на отключение напряжения. Вот так погиб второй мой знакомый по прошлогодней рыбалке.

Коля Заболотнев с рыбалки на поляну пришел последним. Ему сказали, чтобы сам себе наливал и закусывал тем, что видит, так как уха еще не готова. Коля налил себе в стакан из фляжки спирта, разбавил его водой из пол литровой банки и залпом выпил, глаза его округлились, лицо вытянулось, он схватил стоявшую рядом литровую банку и глотнул из нее, глаза его еще больше округлились, в них застыл ужас. Ми смотрели на него и ничего не могли понять. А Коля схватил трех литровую банку, сделал глоток из нее, и чуть ее не бросил, еле успели подхватить, побежал к реке и стал пригоршнями пить воду из реки. Мы начали догадываться, что произошло, во всех банках, из которых пытался запить Коля, был спирт. Вода стояла в десяти литровой канистре, но он об этом не знал, так как слишком поздно пришел к поляне и не слышал, когда объясняли, где и что стоит.

Потом пошли купаться. Здесь не повезло уже мне. В воде я напоролся на разбитую бутылку и сильно разрезал ногу. Рану промыли спиртом и замотали бинтом, который нашелся в автомобильной аптечке. После окончания пикника меня завезли в госпиталь, где мою рану обработали уже профессионально.

Еще одна замечательная рыбалка была на небольшой речушке Кумак, протекающей вблизи городка Ясный, где мы в составе целой комиссии, состоящей из представителей заводов-изготовителей, НИИ-4, меня, и возглавляющего эту группу полковника Долиненко, офицера начальника войск связи РВСН, искали причину не прохождения команд аппаратуры АСУ по каналам радиосвязи. По проводным каналам аппаратура работала прекрасно, а вот по каналам радиосвязи, организованным аппаратурой «Брелок», отказывалась работать напрочь. Три дня прошли безрезультатно. Поиском неисправности сначала пытались руководить промышленники, потом представители НИИ-4, но так ничего и не нашли, только переругались, и никаких светлых мыслей, на мой взгляд, в их умных головах не было. Крика было много, а толку никакого.

– Товарищ полковник, – сказал я Долиненко на четвертый день, – возьмите власть в свои руки и прекратите этот бардак.

– И что я буду делать с этой властью? – спросил меня Долиненко.

– Как что? Мне ее передадите, а я попробую еще один вариант, – ответил я.

– Ладно, попробуй еще и ты покомандовать, – согласился Долиненко, все равно никто не знает, что дальше делать.

– Внимание всем! – сказал он, – Умные головы, Вы все свои идеи уже исчерпали, пусть теперь армейский майор покомандует, говорит, что у него есть какая-то идея.

Я предложил пустить сигнал, предназначенный для радиоканала, по проводному каналу, изменив его регулировку под более низкий уровень сигнала. В таком виде сигнал прекрасно дошел до нижнего звена, значит дело было не в сигнале, ситуация немного прояснилась. После этого я взял у радистов наушники для прослушивания двух разных сигналов, и подключился ими к прямому и обратному каналам. Было четко слышно, как идет передача по прямому каналу, а затем по обратному каналу идет короткая квитанция. Теперь нужно было то же самое прослушать в радиоканале. Здесь картина отличалась, две короткие посылки шли одновременно по прямому и обратному каналу, и все пропадало. При этом сигнал до нижнего звена не доходил.

– А в каком виде у вас передается квитанция на сообщение? – спросил я представителей завода-изготовителя АСУ.

– Та же кодограмма возвращается, – ответили мне.

Картина для меня стала понятной, и я объяснил ее присутствующим. В аппаратуре «Брелок» затухание между передающим и приемным каскадами недостаточное, поэтому передаваемый сигнал проходит на прием и воспринимается как квитанция, после чего передача сразу же прекращается, а нижнее звено получить сообщение за это время еще не успевает. Поскольку быстро улучшить параметры аппаратуры «Брелок» не реально, то нужно что-то делать с квитанцией, чтобы она отличалась от передаваемого сигнала. Представители завода подумали, и предложили квитанцию передавать в виде инвертированного сигнала, тем более, что такая инвертированная комбинация в аппаратуре уже существовала, но не использовалась. На следующий день они съездили в полк и где-то в одном из блоков перепаяли два проводка к другим клеммам. Передача сообщений по радио пошла без проблем. В субботу мы писали акты с предложениями о доработке аппаратуры АСУ, а в воскресенье нам предложили выехать на рыбалку.

Речушка, на которую мы выехали, была метров двадцать шириной, и до двух метров глубиной. В одном месте по середине речки лежал огромный валун, примерно на метр торчащий над водой. Вода в речке была прозрачной, и было видно, что за этим валуном стоит стайка рыб. Несмотря на то, что был конец августа, было достаточно жарко, и умные головы предложили две бутылки водки, которые мы привезли с собой, поставить в воду, чтобы они не нагрелись, что и сделали. Местные товарищи достали бредень и спиннинг, а я раздал имевшиеся у меня удочки без удилищ. Удилища вырезали здесь же на берегу из верболоза, коротковатые конечно получились, но другого материала здесь не было. На червя рыба практически не клевала, а вот на скакавших вокруг кузнечиков, небольшие двухсот граммовые голавлики клевали с жадностью. За два часа на четыре удочки мы наловили ведро рыбы. На спиннинг была поймана только одна щучка, грамм на триста, а в бредень вообще ничего не поймали. Но всех удивил подполковник из НИИ-4, который ловил рыбу руками, такого я еще никогда не видел. Он взял в руки метровую веточку верболоза с листиками на конце, и пошел к валуну. Правую руку с веткой он аккуратно заводил за валун, стая рыбок смещалась от этой ветки в противоположную сторону, и когда она была достаточно близко от его левой руки, он хватал ею одну из рыбок и выбрасывал на берег. Так он поймал с десяток приличных рыбок. Это было настолько просто и непринужденно, что остальным тоже захотелось так половить, но увы, этот фокус больше ни и кого не получился.

В поисках рыбы мы отошли от того места, где оставили вещи и водку для охлаждения метров на двести, поэтому решили возвращаться назад и начинать варить уху, рыбы уже было предостаточно. Навстречу нам попались два мужика, которые глядя на нас как-то дурковато хихикали.

– Что за придурки? – сказал кто-то из наших.

Причина их хихиканья открылась, когда в воде мы не нашли свою водку. Больше спиртного у нас не было, поэтому предстояло попробовать уху без традиционной водки. Среди рыбаков существует поверье, что в уху обязательно нужно добавлять водку, поэтому ребята приуныли, как же теперь уху без водки будем готовить. В командировках в Капустин-Яр, меня научили готовить прекрасную двойную и тройную уху, поэтому я пообещал приготовить уху без водки, объяснив, что настоящие рыбаки водку в уху не добавляют, водка добавляется по вкусу прямо в горло, но поскольку ее уже нет, то попробуем обойтись без нее. И я приготовил вкуснейшую тройную уху, она была настолько вкусной, что о водке никто даже и не вспомнил, ведро ухи съели без остатка.

Капустин Яр

За время службы в Оренбурге я побывал в Кап-Яре пять раз. В то время я был членом государственной комиссии по приемке ракетных комплексов. Командировки были длительными, до сорока пяти суток. Вместе со мной все время ездили Боря Баранцев, со службы главного инженера, и Костя Павленко, с автослужбы. Председателем комиссии был полковник Петров, заместитель главного инженера армии. Жили мы в гостинице на второй площадке, чтобы было не очень далеко ездить к месту испытаний комплексов, а ездили на УаЗике, который на все время командировки предоставлялся председателю комиссии. Рабочий день длился с девяти до восемнадцати часов, после чего в течение часа шло подведение итогов работы, проделанной за день, и ехали на ужин на вторую площадку. Обедали в столовой на той же площадке, где проходили испытания, но в этой столовой кормили гораздо хуже, чем в столовой на второй площадке. Лучше всего, конечно, кормили в столовой на десятой площадке, то есть в жилом городке, но туда было далеко ездить, порядка тридцати километров. Туда можно было только в выходные на рейсовом автобусе съездить, что мы иногда и делали. В этой столовой всегда была свежая жареная рыба, особенно мне нравился сом, и я всегда, если была такая возможность, брал две порции сома. После блюд, которые можно было взять в столовых на площадках, это было просто объедение, да к тому же, здесь еще и пару кружек пива можно было взять.

На десятой площадке жило много моих однокашников. Прежде всего я разыскал Колю Микулу, который служил здесь на вычислительном центре, который пригласил меня к себе в гости. За обедом Коля рассказал мне, какая здесь замечательная рыбалка (а мы с ним еще в Харькове вместе на рыбалку ездили), что недалеко от того места, где мы жили, есть деревня Солянка, возле которой в проточных озерах очень много рыбы. Поведал мне также о том, что вместе с ним здесь служит Александр Уздемир, который все выходные проводит в библиотеке, так как готовится поступать в адъюнктуру, Володя Максименко стал замполитом, а Гена Мерзлов стал осведомителем у командира, Сережа Петров служит на той площадке, где мы проводим испытания, но после того, как попался на пьянке, стал замкнутым и держится от всех подальше. На второй площадке еще служит Коля Железняков, который до сих пор ходит старшим лейтенантом, так как женщины и водка ему нравятся больше, чем служба. На следующий день мне удалось встретиться с Уздемиром, и даже побывать у него в гостях. Позже встретился и с Петровым. Он сухо со мной поздоровался, не выражая никаких эмоций и всем своим видом показывая, что общаться со мной он не намерен.

О рыбалке на Солянке я рассказал Боре и Косте, хотел их этим удивить, но они удивили меня, сказали, что пока я отдыхал на десятке, как называли жилой городок, на Солянке они уже побывали, и все разведали. До деревни по полю шесть километров, в деревне есть продуктовый магазин, в котором продается и водка, и колбаса, до прудов еще километр, неподалеку есть лесок, в котором можно вырезать удилища. Оставалось только дождаться выходных. В следующую субботу мы пошли на Солянку. Идти конечно было далековато, но ведь впереди была долгожданная рыбалка, и это придавало сил. В магазине купили хлеба, колбасы, и две бутылки водки. Прошли метров двести к озеру, как Боря вдруг что-то вспомнил, сказал, что мы не все купили и побежал обратно в магазин. Вернулся он с еще одной бутылкой водки.

– А это еще на хрена? – спросили мы его.

– А вдруг двух не хватит, с озера то бежать дальше будет. – резонно ответил Боря.

В лесочке накопали червей и вырезали удилища. К нашему большому сожалению орешника, из которого получаются длинные и тонкие удилища, здесь не было, в основном рос корявый карагач, изредка встречались березки и осинки, но они были довольно толстыми. После долгих поисков нашли какие-то небольшие деревца типа черемухи, из них и вырезали сравнительно тонкие, хотя и не очень длинные удилища. Рыба клевала на червя очень бойко, ждать поклевку почти не приходилось. Клевали в основном небольшие плотвички и окушки, с ладошку размером, частенько попадался небольшой двухсот граммовый жерех. К нам присоединился еще один юный рыбак, местный пацаненок лет шести или семи, который пытался ловить на изогнутую иголку вместо крючка, привязанную к суровой нитке. Я вспомнил свое детство, именно на такую снасть, и я пытался ловить рыбу в его годы. Я подарил ему одну из своих удочек, пацан прямо засветился от радости, наловил целый пакет рыбы и счастливый убежал домой. Мы были на озере весь день, солнышко светило яркое, и мы даже позагорать попытались, но холодный ветер нам этого не позволил, пришлось одеваться. Съели всю колбасу и выпили две бутылки водки, третью не осилили, оказалось, что я пью в два раза меньше, чем они, так что зря Боря за третьей бутылкой бегал. Но теперь потребляемая норма была определена, и в дальнейшем можно будет четко определять нужное количество спиртного. Наловили мы много, поэтому более мелкую рыбу сразу выпустили, а более крупную здесь же почистили и выпотрошили, чтобы в гостинице пожарить, средненькую решили посолить и завялить для пива. Вечером у нас был шикарный ужин из жареной рыбы, здесь и пригодилась третья бутылка водки, не зря все-таки Боря за ней бегал. Засоленную рыбу повесили сушиться на балкончике, но через пару дней нас заставили ее снять, сказали, что своей рыбой мы всю гостиницу провоняли.

Работа по приемке комплекса шла к концу, и мы выехали на четыре дня на полевые испытания. Вот здесь я и познакомился с солончаками, о которых до этого никогда даже не слышал. Я ехал с командным пунктом полка, в состав которого входило пять машин на базе четырехосных МаЗ-543, вес которых был порядка сорока тонн. Была вторая половина апреля, снег уже везде растаял, но лужи стояли везде, в том числе и на полевой дороге, по которой мы ехали. В одной из таких луж первая машина и застряла, да не просто застряла, а села на брюхо, при этом все восемь колес беспомощно крутились в жиже, не доставая до твердого грунта.

– Солончаки, – сказали местные товарищи.

– Какие солончаки? – не понял я.

– Ну это как трясина, – пояснили мне, – сверху немного грунта, а ниже бездонное болото.

Подцепили застрявшую машину к другому МаЗу штатным четырехметровым тросом. Здесь обнаружилось, что трос на два метра ушел под первую машину, поскольку кунги у этих машин на два метра нависают над рамой МаЗа, на которой и находится прицепной крюк, поэтому кабина второй машины оказалась в двух метрах от кунга первой, одна ошибка водителя, и первая машина может врезаться в кабину второй, если ее колеса достигнут твердого грунта. Но этого не случилось. Вторая машина попыталась дернуть первую и тут же села сама, точно так же, как уже сидела первая. Решили третьей машиной объехать первые две и дернуть первую машину спереди, поставив машины кабинами друг к другу, чтобы трос не уходил под машину, а, следовательно, они находились бы на большем расстоянии друг от друга. Третья машина села на брюхо сразу же, как только съехала с наезженной на дороге колеи. По радио связались с базой и попросили привезти серьгу, с помощью которой соединяются два троса. Через час приехала автомашина Урал, которая и привезла такую серьгу. Соединили два троса вместе и подогнали четвертую машину к заду третьей, дернули, и посадили и четвертую машину. В кузове Урала нашлась четырехметровая палка, я взял ее и попытался замерить глубину этой трясины, до твердого грунта эта палка не достала. Стало совсем грустно. Вызвали с базы машину Ураган, такой же МаЗ, но с обычным кузовом вместо кунга, поэтому намного легче наших машин. Надеялись, что он сможет сдернуть наши машины, но и ему это не удалось, он тоже безнадежно застрял. А остальные машины тем временем медленно, но верно погружались в эту жижу все глубже, появилась угроза, что их совсем может засосать. Доложили об этом на базу, и нам прислали гусеничный тягач. На него была вся надежда, он то уж не должен был застрять. Подцепили к нему одну из застрявших машин, он пару раз провернул землю гусеницами, и погрузился в жижу по самую кабину. В отличие от застрявших машин, у которых оставалась не разрушенная полоска грунта между передними и задними колесами, гусеницами он все с боков у себя выгреб и стал быстро погружаться в жижу. Мне эта ситуация показалась критической, но водитель привязал к гусеницам имеющееся у него бревно и сам себя вытащил, бревно при этом он правда поломал. Поскольку другого бревна у него не было, участвовать дальше в спасательной операции он отказался. Все, оставалось только ждать, когда жижа засосет машины. И тут свою помощь предложил старый мужик, водитель Урала. К его предложению сначала отнеслись скептически, разве сможет легкий Урал сдвинуть лежащую на брюхе сорока тонную махину, но поскольку других вариантов уже не было, а Урал спокойно ездил вокруг застрявших машин и нигде не проваливался, решили попробовать. Подцепили самую легкую из застрявших машин – грузовой Ураган. Короткими рывками Урал начал сдвигать его с места, и вскоре вытащил, как я понимаю, по жидкой грязи тащить машину было легче, чем было бы по сухой земле. Появилась надежда, что сможем вытащить и остальные машины. К ближайшей застрявшей машине подцепили сначала Урал, а затем к нему вытащенный Ураган, мелкими рывками, без прокручивания колес, за полчаса они вдвоем эту машину вытащили. С тремя оставшимися пришлось повозиться гораздо дольше, поскольку вокруг них уже все было разрыто, но со временем и их вытащили. Не прошло и суток, как мы снова были готовы двигаться дальше. Вот такие здесь солончаки.

Перед отъездом домой решили еще рез сходить на рыбалку. Костя пригласил на рыбалку своих представителей завода по МаЗ, которые пообещали принести с собой ведро и картошку, чтобы сварить уху, а Боря пригласил своего непосредственного начальника, полковника Петрова. Мазисты, как называли представителей этого завода, пошли в нами на рыбалку с самого утра, поэтому ведро рыбы у нас было уже к двенадцати часам, приготовить тройную уху сам бог велел. Полковник Петров, вместе с полковником Трошиным, главным инженером тагильской дивизии, приехали, когда уха была уже практически готовой, и привезли с собой фляжку спирта. Трошин, пока уха доваривалась, тоже решил порыбачить, и вытащил на удочку огромного рака, которого решил тут же сварить в ухе. Но рак не хотел лезть в уху, он расставил клешни и уперся ими в края ведра, такого громадного рака я еще никогда не выдел, с трудом полковнику удалось запихнуть его в ведро. Тройная уха, да еще под рюмку, пошла великолепно, с удовольствием съели не только уху, но и ту рыбу, которая перед этим варилась для навара, и была потом вытащена в котелок. Ее специально оставляли, вдруг кто захочет еще и рыбки покушать. Особенно уха понравилась полковнику Петрову, он говорил, что такой вкусной ухи еще никогда не пробовал.

В следующую поездку в Кап-Яр я взял с собой пяти метровую телескопическую удочку, а Костя две легкие капроновые сети по двадцать пять метров. Теперь может что-то и крупненькое поймаем. На этот раз с нами от службы главного инженера кроме Баранцева ехал еще и майор Христенко. Поскольку на этот раз я взял с собой еще и рыбацкую одежду, то вещей у меня в руках было многовато, и он предложил понести мою удочку, самое «тяжелое», из того, что у меня было, но я и на это согласился. После того, как мы вышли из бюро пропусков, где оформляли документы, я заметил, сто моей удочки в руках у Христенко нет.

– А где удочка? – спросил я.

– В бюро пропусков забыл, – сказал Христенко.

– Так и потерять не долго. Помощничек! – сказал я пошел за удочкой.

Но в комнате ожидания удочки уже не было, хотя кроме нас туда больше никто не входил. Прапорщик, начальник бюро пропусков, вернуть нам ее отказался, заявив, что никакой удочки он не видел. Понятно было, что кроме него взять ее было некому, но на разборки времени не было, нас ждала машина, чтобы ехать на вторую площадку. Так, еще не доехав до озера, я лишился своей удочки. Косте тоже не повезло. В первую субботу они с Борей пошли на озеро, и, дождавшись темноты, поставили сети. Утром, ни свет, ни заря, побежали их снимать. Еще только чуть серело, а они были уже за Солянкой, но несмотря на это им навстречу уже ехал на велосипеде мужик, с мешком на багажнике. Костя говорил, что его сердце сразу почувствовало что-то неладное. Опасение подтвердилось, сетей уже не было. Видно кто-то видел, как они их ставили. Так, ни разу не половив, мы с Костей лишились основных своих снастей. А скоро я еще и спортивной шапочки лишился, которую надевал на рыбалку. Тот же Христенко попросил ее у меня поносить и потерял, от этого нового человека мне были одни убытки. Теперь на рыбалку я надевал рыбацкую одежду, а на голову приходилось надевать военную фуражку, вид был еще тот, но другого головного убора у меня больше не было.

Теперь пешком на рыбалку мы больше не ходили, полковник Петров утром отвозил нас туда на машине, вместе с ведром для ухи и картошкой. После обеда они с полковником Трошиным приезжали к нам на уху, привозя с собой водку или спирт, и хлеб. Через некоторое время полковник Петров поинтересовался у меня и у Кости, нужно ли нам быть на испытаниях по средам, может там Баранцев с Христенко без нас справятся. Мы с Костей подумали, и решили, что по средам на испытаниях нам присутствовать не обязательно. Поэтому с утра по средам нас с Костей вывозили на рыбалку, а ужинали мы в этот день всей командой ухой возле костра. Такая работа нам определенно нравилась, и Петров с Трошиным были довольны, а когда Петров получил из дома посылку, он отдал нам еще и три килограмма сала, теперь у нас кроме ухи были еще и бутерброды со вкусным салом.

В один из выходных мне удалось разыскать Колю Железнякова, который был холостяком и жил в общежитии, где я его и застал. Коля, по-прежнему, был старшим лейтенантом, и моему приходу, как мне показалось, не очень обрадовался. На мои вопросы о своей жизни отвечал односложно и неохотно, его настроение немного улучшилось только тогда, когда я поставил на стол бутылку водки. Коля стал немного разговорчивей, но о себе рассказывать ничего не хотел. Рассказал только о Генке Мерзлове, который со временем стал работать не только на своего командира, но и на его начальника, закладывая уже самого командира. В связи с этим командир отправил Генку учиться в академию, подальше, с глаз долой. А еще как-то на десятке случайно встретился с Володей Максименко. Он встрече обрадовался, приглашал в гости, но у меня уже не было времени, нужно было возвращаться на вторую площадку, поэтому пол часика поговорили и расстались.

С Генкой Мерзловым я встретился на следующий год, тоже случайно. Он мне сказал, что после окончания академии служит в том же подразделении, где служил и раньше, но на подподполковничьей должности, заместителем командира. То есть, он был заместителем того самого командира, который, чтобы от него избавиться, отправил его в академию. Я представляю, как этот командир обрадовался Генкиному возвращению. Все эти мысли Генке я конечно же не высказал, а поздравил его с успехом, и из вежливости спросил, как ему удалось попасть на такую высокую должность. На слово «попасть» Генка обиделся.

– Я не попал, я заслужил эту должность, – сказал он мне.

– Это вы все в училище меня ни в грош не ставили, – высказал он мне видимо давно накопившиеся обиды, – считали, что Генка ни на что не способен, кроме как на гитаре играть, а я, между прочим, школу с золотой медалью закончил. Здесь я показал на что способен, и меня оценили.

Для меня это было полной неожиданностью. Оказывается, он затаил обиду на всех нас за то, что не увидели какой он умный. Вот это амбиции, что же ты так хреново учился, если такой умный, подумал я. Сережка Ларин тоже закончил школу с медалью, но он ведь без таких закидонов.

– Гена, успокойся, зря ты так, тебя все очень уважали, – сказал я ему.

Он немного успокоился, мы уже более нормально поговорили, а в конце разговора он пригласил меня вечером к себе в гости, у него намечалось какое-то мероприятие, как потом оказалось, день рождения жены. После всего им высказанного, идти к нему мне не хотелось, и я попытался отказаться, ссылаясь на то, что мне утром нужно быть на второй площадке, да и ночевать здесь мне негде.

– Опять хочешь меня обидеть? – спросил Генка, – В шесть утра идет автобус на твою площадку, а переночуешь у меня.

Пришлось согласиться. Гостей было немного: его младший брат Николай с женой, его подчиненный капитан с женой, и я. После пары рюмок Гену опять понесло, он опять высказывал свои обиды и ко всем предъявлял претензии. Во время перекура я поинтересовался у Николая, что с Генкой произошло и давно ли он такой, тот сказал, что к Генке уже давно прилепилась кличка «Мерзякин», а после академии он изменился еще больше, считает себя недооцененным. А Николай и присутствующий капитан мне понравились, нормальные, простые ребята, с которыми приятно было побеседовать. Уже, когда гости собрались уходить, Генка окончательно испортил всем настроение. Он попросил у капитана прикурить, и тот дал ему коробок спичек.

– Ты как даешь начальнику прикурить, – заорал он на бедного капитана и швырнул коробок на пол, – я просил прикурить, а не спички.

Мы все с недоумением смотрели на разъяренного Генку.

– Подними коробок и дай прикурить как положено. – не унимался Генка.

Капитан, как побитая собачонка, поднял коробок, зажег спичку, и поднес ее к сигарете начальника. Наблюдая эту картину мы все стояли как оплеванные. Да, бедные Генкины подчиненные, им не позавидуешь. Нынешний мой начальник, полковник Помогалов, тоже был не подарок, но до Генки ему было далеко. Жена Гены стояла чуть не плача, и мне было очень жаль ее. Как она живет с таким человеком? Ну дурак, подумал я про себя, ругая себя последними словами за то, что согласился прийти к Гене в гости. Ну зачем я сюда приперся, ведь сразу же было видно, что он не адекватный и обижается на всё и всех, в том числе и на меня. Утром Гена дал мне свой номер телефона и предлагал звонить, когда буду на десятке, но у меня больше не было желания с ним встречаться, мне и одного раза под завязку хватило.

А к нашей рыбацкой группе примкнул еще один человек, майор Игнатов, особист, прибывший вместе с полком. Пользуясь своим служебным положением он брал в полку санитарную машину, так называемую буханку, и мы теперь ездили на рыбалку на этой машине, в которой постоянно лежал бредень. На удочки мы больше практически не ловили, за один заброд бреднем мы вытаскивали не меньше ведра рыбы и двух ведер раков. Ездили рыбачить на мелкие речушки, впадающие в Ахтубу. На Ахтубу тоже один раз съездили, но наши прудовые удочки не были приспособлены для такой реки, наши легкие перьевые поплавки быстро сносило течением, ни одной поклевки мы так и не увидели. Бреднем ловить также нельзя было, слишком много любопытных глаз вокруг, запишут номер машины, потом большие неприятности будут. Один раз мы и так чуть не попались, когда начали ловить бреднем на какой-то маленькой речушке, метров десяти в ширину. На другом берегу колхозники убирали сено. Они нас заметили, и стали кричать нам, чтобы мы уезжали, но мы решили закончить заброд, а потом уехать. Видя, что мы на их замечания не реагируем, они отцепили прицеп от трактора, и на тракторе поехали нам на перехват. До ближайшего мостика, через который они могли перебраться на нашу сторону было километров пять, поэтому мы спокойно вытащили на берег тяжелющий бредень и, не выбирая рыбу забросили его в машину. Ну а дальше трактору соревноваться с машиной не было смысла, и поняв это колхозники вернулись назад. Отъехав подальше мы выбрали из бредня рыбу. В бредне оказалось два ведра крупной рыбы и мешок раков, причем очень много было крупных линей. Такого большого улова за один заброд у нас еще никогда не было. И уха с такой рыбы была еще более вкусная, но такого наслаждения как от ловли на обычную удочку, уже не было.

Последний наш приезд в Кап-Яр был опять в апреле. Уже имея большой опыт проведения испытаний, приемка прошла, как говорится, без сучка и задоринки. Весна была поздняя, поэтому на рыбалку ездили мало, по выходным сидели в гостинице и играли в преферанс. Меня тоже подключили к этой игре, хотя у меня на это не было ни малейшего желания. Играть я не умел, и играл очень плохо, но играть без меня они почему-то не могли. Я не мог отслеживать вышедшие карты, поэтому никогда не знал, что осталось у играющих на руках, в результате чего всегда был в проигрыше. Но ставка была маленькой, всего полкопейки за очко, поэтому и проигрыш составлял не больше рубля. Здесь же мне рассказали случай, когда один наш офицер в поезде сел играть с незнакомыми попутчиками. Играть предложили по пять. Это было дороговато, но чтобы не ударить в грязь лицом, офицер согласился, хотя между собой офицеры играли максимум по одной копейке, при этом проигрыш составлял не более четырех рублей, и проигравший обычно покупал бутылку водки, которую тут же и выпивали. По окончании игры подсчитали очки, оказалось, что офицер выиграл, и попутчики выложили ему две с половиной тысячи рублей выигрыша. У офицера чуть инфаркт не случился. Оказалось, что они играли не по пять копеек, как он думал, а по пять рублей. Страшно подумать, что было бы, если бы он проиграл, наверняка выбросили бы из поезда, так как рассчитаться с ними он бы не смог. Но на этом история не закончилась. Показать жене такие деньжищи он не мог, она наверняка бы его не поняла, поэтому спрятал их в свою старую рваную шапку и забросил ее на антресоли. Жена, делая очередную уборку, увидела эту шапку и выбросила ее на мусорку, а вечером выругала мужа, что тот такой хлам на антресоли держит. Муж, как угорелый, побежал на мусорку, перерыл там все баки, но шапку так и не нашел, наверно тот мусор уже вывезли на свалку. Как говорится – как пришло, так и ушло.

В этот приезд я еще встретился со своим двоюродным братом Витей Спицей, который был уже сержантом и служил в автобате на десятке. В казарме, куда я пришел, мне представился, как и положено, дежурный по роте, и спросил о цели моего прибытия. Я сказал, что ищу сержанта Спицу, но он не знал, где этот сержант находится.

– Как это Вы не знаете? – удивился я, – это же Ваша прямая обязанность, знать где находятся солдаты и сержанты. Что у вас тут за дисциплина? А кто тогда знает?

– Командир роты может знать, – ответил дежурный, – он сейчас в канцелярии.

Я представился командиру роты, сказал, что ищу своего брата, сержанта Спицу. Оказывается, Витя в каком-то классе рисовал стенгазету, его нашли и пригласили к командиру роты. Увидев меня Витя опешил, увидеть здесь меня он никак не ожидал, да и в форме он видел меня впервые, я не любил ездить в отпуск в форме, только один раз приезжал в Вертиевку лейтенантом, и один раз уже подполковником. Витю отпустили на весь день в увольнение, и мы гуляли с ним по городку, пообедали в столовой, где я взял и себе и Вите двойные порции моего любимого сома. Вите это блюдо так же понравилось.

К Первому Мая принять комплекс мы не успели, поэтому праздники провели на речке, с тройной ухой из жирных крупных линей, в этой ухе ложка стояла, настолько она была наваристой. К девятому мая планировали быть дома, чтобы попасть на наш традиционный майский шашлык. В это время очень красиво цвела степь. Вся она, сколько видно глазу, была покрыта разноцветными цветущими тюльпанами, какого только цвета тюльпанов там не было, красные, желтые, синие, бордовые, фиолетовые, со смешанными цветами. Такого разнообразия различных оттенков цветов, как весной в цветущей казахской степи, больше нигде нельзя увидеть. Мы нарвали в подарок женам большие букеты тюльпанов, стараясь, чтобы в букете было как можно больше тюльпанов различного цвета. Накануне вылета наша рыбацкая группа всю ночь играла в преферанс, и, соответственно, выпивала. Легли спать часа в четыре утра, а в семь уже встали. Но здоровье у нас было не как у летчиков, которые к такому режиму были привычными, мы все были изрядно помятыми и хотели спать.

В аэропорту Волгограда народа было полно, присесть было негде, но одна скамейка была свободной. Она располагалась в промежутке между двумя стеклянными стенами аэропорта, поэтому объявления здесь было плохо слышно. На ней мы и расположились, поскольку до вылета еще было два часа. Сквозь сон я услышал, что, вроде бы, объявили об окончании посадки на наш самолет. Вышли в зал ожидания, услышанная информация подтвердилась, прошедшие регистрацию на наш рейс еще стояли рядом за стеклянной дверью, но нас туда уже не пустили, посадка считалась законченной. Обратились за помощью к девушке‑регистраторше, объяснили, что были полтора месяца в командировке, а теперь прозевали регистрацию. Девушка вошла в наше положение и обещала помочь, попытается посадить нас на следующий рейс на Оренбург, который будет через два часа. Но билетов на него не было. С потерей двадцати пяти процентов стоимости мы сдали старые билеты и купили новые на завтрашний рейс, как рекомендовала нам девушка. Купили в буфете бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет, и вместе с половиной тюльпанов, которые везли в подарок женам, подарили девушке. Теперь оставалось только ждать, сон как-то совсем прошел. Я с интересом слушал объявления. Вскоре объявили о начале регистрации на очередной рейс на Оренбург, через полчаса объявили об окончании регистрации, и оказалось, что четыре человека на этот рейс не зарегистрировались. Вместо них девушка нас зарегистрировала, и мы улетели. Теперь я понял, почему мы пропустили свой рейс, хотя это конечно была не главная причина, в аэропорту всего один раз объявляли о начале регистрации, и те, которые это объявление не услышали, уже не могли улететь, так как после следующего объявления об окончании регистрации, на посадку их уже не допускали.

Благодаря помощи девушки, мы успели на наши традиционные майские шашлыки, но эта последняя игра в преферанс обошлась нам очень дорого. Домой мы приехали без копейки денег в кармане, все остатки денег отдали за новые авиабилеты. Больше в преферанс я не играл.

Учения

Наш командующий армией, генерал-полковник Шевцов Иван Андреевич, был переведен в академию им. Ф.Э. Дзержинского, а на его место назначен генерал-лейтенант Герасимов. Под его руководством мы и проводили проверку Тагильской дивизии. В первый же день проверки начались десятидневные учения и все полки были выведены в полевые районы. Полевыми эти районы конечно назвать сложно, поскольку вокруг сплошной лес, только кое-где встречаются небольшие поляны. Я поехал в качестве проверяющего с одним из полков. Стояла чудесная июльская погода. Это лучшее время года в этих местах, хотя и немного жарковато, но в тени деревьев в самый раз. Быстро развернулись и вошли в связь с командным пунктом дивизии и двумя дивизионами, но с третьим дивизионом, самым ближним, нормальной связи не было. В открытом режиме связь периодически появлялась, но закрыть канал не удавалось, и аппаратура АСУ этот канал периодически браковала. Отсутствовала также и тропосферная связь с дивизией. Ночью мне было сложно разобраться в происходящем, а когда рассвело начал анализировать причины отсутствия связи. Прежде всего нужно было добиться устойчивой связи с дивизионом. Ситуация была парадоксальной. Между машиной связи полка и командным пунктом дивизиона была прямая видимость, обе машины стояли на одной и той же просеке в полутора километрах друг от друга. На просеке не было ни одного крупного дерева, рос только мелкий кустарник. С крыши машины связи был виден командный пункт дивизиона, а связи не было. Ситуация была из серии «чего вообще не может быть». Несколько раз поменяли рабочие частоты, но связи не было. Промучились еще часа два, все безрезультатно, как будто между машинами висел железный занавес. Ну почему на расстоянии полутора километров, при наличии прямой видимости мы не можем организовать связь? Стоя на крыше машины связи я пытался проанализировать прохождение радиосигнала. Мне казалось, что если бы у нас были направленные антенны, то никаких проблем бы не было, но у нас были штыри, то есть, антенны с круговой диаграммой направленности. Начал вспоминать, что в Харьковском училище нам что-то рассказывали об интерференции, то есть о наложении волн. На практике я еще ни разу с этим явлением не сталкивался и не знал толком признаков интерференции, но было похоже, что наш сигнал, многократно отражаясь от деревьев по краям просеки, в точке приема сильно ослабляется за счет сложения большинства радиоволн в противофазе. Я ни в чем не был уверен, это просто были догадки, но пользуясь положением проверяющего, порекомендовал командный пункт дивизиона сместить немного с просеки в лес. Начальник связи полка со мной был не согласен, считая, что это ничего не даст, но спорить не стал. Машину переставили глубже в лес, и устойчивая связь появилась. Так вот какая она – интерференция! Теперь и я был с ней знаком.

Полдела было сделано, оставалось наладить тропосферную связь. Ну здесь сразу все было ясно. Машину тропосферной связи в целях улучшения ее маскировки поставили в глубине леса, в то время, как перед ней в направлении на корреспондента должно быть открытое пространство, через обступившие ее деревья радиоволны явно не могли пробиться, от них все отражалось. Побродив в окрестностях я нашел прекрасную длинную поляну, метров триста в длину, и как раз длинной стороной в направлении на корреспондента. Лучшего места и пожелать сложно было. Установили тропосферку на самом краю поляны, таким образом, что вся машина стояла в лесу, и только задняя дверь кунга выходила на поляну. Никаких препятствий перед антенной больше не было. Связь установили очень быстро, каналы связи были чистейшими, никаких шумов и никаких помех. Каналы, как говорится, аж «звенели». Все проблемы были решены, чем мог я помог. Теперь можно было и поспать после бессонной ночи.

Немного поспав пошел проверять правильность развертывания технических систем охраны, в которых я не особенно сильно разбирался, но поскольку мне поручили этот вопрос проверить, то нужно было проверять. Обошли с прапорщиком, начальником караула, все посты. Технические системы охраны сигналы подавали своевременно, пройти на охраняемый объект незамеченным было невозможно, значит все развернуто правильно, и моя помощь здесь не требовалась. Уже на обратном пути обратил внимание на полевой кабель, который был проложен к посту у въездного шлагбаума и имел скрутку, то есть соединение двух кусков кабеля. Концы кабеля были зачищены буквально на два сантиметра длины и скручены вместе. Учитывая, что в полевом кабеле большинство жил стальные и очень плохо скручиваются, это было соединение, что называется «на соплях». Кто их так учил делать скрутку? При малейшем натяжении это соединение разрывалось, а оно должно выдерживать любое натяжение. При чрезмерном натяжении кабель должен рваться где угодно, но только не на месте скрутки.

– И часто рвут кабель? – спросил я прапорщика.

– Да уже раз пять ремонтировали, замучились, – ответил прапорщик.

Провел со свободными от дежурства караульными занятие, и показал, как правильно делать соединение двух кусков полевого кабеля: сначала глухим единым узлом связываются концы двух кабелей, примерно, как два конца нитки, вдетой в иголку, а потом уже скручиваются провода, причем медные жилы отдельно, а стальные отдельно, и скрутка изолируется. А вот тех, кто учил курсантов неправильно делать скрутку, я обнаружил гораздо позже, когда уже был преподавателем Серпуховского училища. Возможно так учили и в других училищах, я не знаю, но в Серпуховском, преподаватели, которые проводили такие полевые занятия, о том, что концы соединяемых кабелей нужно еще и единым не развязывающимся узлом связывать, даже не подозревали. Парадокс был в том, что другие преподаватели, которые полевые занятия не проводили, об этом прекрасно знали. Но ввиду большой загрузки преподавателей, на полевые занятия, как на самые простые, ставили наименее подготовленных преподавателей.

На следующий день, с утра, ко мне подошел начальник связи полка.

–Владимир Иваныч, спасибо тебе конечно за то, что вчера помог организовать связь, – сказал он.

– Надо же, хоть и с опозданием, но решил поблагодарить, – подумал я. – Только почему «конечно»?

– Только у нас теперь из-за этого проблемы, – продолжал начальник связи.

– Какие еще проблемы? – не понял я.

– На поляне лежит скошенная на сено трава, и мужики из соседней деревни приехали это сено переворачивать, – сообщил начальник связи. – Работают прямо в створе нашего излучения. Я пытался им объяснить, что сейчас проходят учения, и здесь нельзя работать, но они меня не послушались.

Дело было плохо, впоследствии нас могли обвинить в причинении вреда здоровью этим мужикам. А я ведь даже не посмотрел, что на этой поляне лежат покосы, видел только прекрасную поляну в направлении на корреспондента. Теперь возникшую проблему нужно было как-то решать.

Я договорился с командным пунктом дивизии о временном прекращении тропосферной связи, излучение аппаратуры выключили, и я пошел к мужикам. Как человек, выросший в селе, я их понимал. Сено нужно убирать вовремя, пока хорошая погода стоит, тем более, что сегодня была суббота, выходной. Если бы сегодня с утра сено в покосах они перевернули, то к вечеру оно бы уже высохло, и за завтрашний день они бы его сгребли и сложили в копны. А тут мы, со своими учениями. Подошел к мужикам, извинился за причиненные неудобства и объяснил, что здесь им нельзя находиться не из-за того, что они могут увидеть что-то секретное, а из-за мощного излучения тропосферной станции. Мужики меня внимательно выслушали, но уходить и не собирались, сено было гораздо важнее какого-то невидимого излучения. Пришлось пустить в ход устрашающий фактор.

– В принципе, дело ваше, запретить вам работать я не могу, – сказал я, – мое дело предупредить. Сейчас станцию выключили, излучения нет, но как только я вернусь обратно, ее снова включат. Излучение вы ощущать не будете, внешне будете вполне здоровыми, вот только на бабу больше не полезете. Так что решайте сами, сейчас работать, или в другой раз приехать.

Мужики приняли правильное решение, когда я дошел до тропосферки, на поляне их уже не было. Проблема была решена.

А на следующий день нашу позицию посетил командующий. Он внимательно осмотрел размещение техники, ее маскировку, поинтересовался у меня соблюдаются ли радиозапреты при пролете спутников. Я сказал, что все соблюдается. Состоянием командного пункта полка командующий остался доволен, командир полка аж светился от радости. Переехали в ближайший дивизион, и здесь все было организовано в лучшем виде. При таком раскладе полк имел все шансы получить отличную оценку за учения. Напоследок командующий проверил маскировку самих пусковых установок, и тоже остался доволен. И тут ему вздумалось проверить знание часовым, охранявшим эти пусковые установки, своих обязанностей.

– А дайка мне сынок твой автомат посмотреть, – обратился он к часовому, видимо надеясь, что часовой знает свои обязанности, и автомат не отдаст.

Но часовой спокойно протянул ему свой автомат и доложил: «Боевой, не заряжен, номер такой-то». Было видно, как изменился в лице командующий.

– Как не заряжен? – спросил он, обращаясь к командиру полка.

– Товарищ командующий, командир дивизии приказал боеприпасы караулам не выдавать, – доложил командир полка.

– Вы что, ракеты с ядерным боезарядом только штыками охраняете? – изумился командующий. – Это что-же получается, достаточно двух диверсантов, вооруженных только автоматами, чтобы угнать все ваши пусковые установки? У вас что, вообще ни у кого оружия нет?

– У секретчика, товарищ командующий, есть пистолет с двумя магазинами патронов, – доложил командир полка.

– Срочно отправляйте группу на десятку, и привезите полный боекомплект, – распорядился командующий.

Ни о какой отличной оценке за учения речь больше не шла. По итогам проверки дивизия получила только удовлетворительную оценку. Что получил лично командир дивизии, я не знаю.

Можешь же, когда захочешь

От начальника войск связи армии, полковника Помогалова, своего прямого начальника, я получил задание, подготовить для него доклад об организации связи в ракетной армии, с которым он должен будет выступать на сборах перед командующим армией и командирами дивизий. Ничего сложного в этом задании не было, если бы не одно специальное условие, доклад должен быть таким, чтобы начальник его прочитал, и ему не задали бы ни одного вопроса. Вопросов начальник боялся больше, чем огня.

Это был уже третий начальник войск связи армии, при которых я служил в Оренбурге. Вспоминается анекдот про казаха, которого спросили, сколько ему лет, на что казах ответил: «Долго живу, третий халат ношу». Вот и я, «третий халат носил».

Первый начальник войск связи, полковник Бури, был для меня чем-то вроде божества, высокого и недоступного, в приказах которого невозможно было сомневаться, их нужно было выполнять беспрекословно. Высокий, стройный, и абсолютно лысый, он был специалистом в области связи, непререкаемым авторитетом. Еще в то время, когда я служил в Бершети, было очень много пропусков сигналов по аппаратуре «Вьюга», много из них по причине не своевременной смены частот и ключей. Полковник Бури решил, что нужен электронный напоминатель, типа будильника, но на большое количество событий. Умельцев в армии было много, и по заданию полковника Бури несколько схем такого напоминателя было разработано, но все они были очень сложными, непригодными для изготовления в кустарных условиях. Задание разработать простую схему, поставил он и передо мной. Два дня я бился над решением этой задачи, но ничего не получалось, а не выполнить приказ я не мог, и вот появилась идея, использовать два шаговых искателя, один для отсчета часов, а второй для отсчета минут, а к выводам этих шаговых искателей подключать обычные реле, и реализовать на них схемы «И». Конструкция напоминателя получилась простейшей, два шаговых искателя, три десятка реле, по числу событий для напоминания, и табло отображения. Она полковнику Бури понравилась и была внедрена во всей армии. Оспаривать какие-либо его решения, или хотя бы сомневаться в них, никому бы и в голову не могло прийти.

Полковника Бури сменил полковник Петухов Анатолий Дмитриевич, тоже умнейший человек, но более демократичный. В вопросах связи он тоже был непререкаемым авторитетом, но при принятии важных решений и с нами, своими подчиненными, советовался. При нем был построен передающий центр и запасный командный пункт армии, чем он очень гордился. При нем мы начали оборудовать и пункт управления связью (ПУС), расположенный на командном пункте армии. На ПУС стояло огромное электрифицированное табло, на котором отображалась статическая схема связи армии, а нам с майором Аксеновым хотелось, чтобы на этой схеме в реальном времени отображалось состояние связи на всех пунктах управления армии, и мы решили его усовершенствовать. Как неликвид, нам за бесценок удалось купить логическую стойку, которую я и планировал приспособить для управления нашим табло, соответствующим образом ее перепаяв. Я разработал схему управления, и пока лежал с гастритом в госпитале, минимизировал ее, приведя к оптимальному виду. После обеда, если у нас не было срочных дел, мы с Валентином Аксеновым ходили в мастерскую связи, где находилась эта стойка, и потихоньку ее перепаивали. В это время было у меня еще одно неотложное дело, нужно было закончить разработку методики оценки качества эксплуатации средств АСУ и связи. Я был весьма беспокойным подчиненным, все время пытался что-то улучшить, не давал спокойно жить ни себе, ни начальникам. В то время в армии было очень много неисправных средств связи, и устранялись эти неисправности неоправданно долго. Проанализировав сложившуюся ситуацию, я пришел к выводу, что все это происходит потому, что за устранение этих неисправностей никто не отвечает. Устранением неисправностей занимаются БРСС, но при проверках они оцениваются только за состояние своей штатной техники, за качество выполнения той основной работы, для которой они и предназначены, они никак не оцениваются. Поэтому неисправности и устраняются по несколько месяцев. Я решил навести в этом деле порядок, для чего и начал разрабатывать такую методику оценки этих подразделений, чтобы качество выполняемой ими работы влияло на итоговую оценку. Анатолий Дмитриевич меня в этом поддержал, поэтому распоряжением начальника штаба армии я уже ввел ежедневный формализованный доклад по линии дежурных по связи о возникших и устраненных за сутки неисправностях. Эти формализованные телеграммы поступали на вычислительный центр, где велся учет неисправностей и выдавался ежемесячный анализ их устранения. Программу для обработки этих телеграмм и месячного анализа я написал самостоятельно. Нужно было еще проводить полугодовые и годовые анализы устранения неисправностей, но внедрить их у меня не получилось, во-первых, слишком большие машинные ресурсы забирала моя программа, а, во-вторых, методика оценки у меня еще не была до конца разработана. О разработке такой методики оценки я докладывал на сборах начальника войск связи РВСН, проходивших в Харькове, и получил одобрение. После этих сборов директивой начальника штаба РВСН мне было предписано закончить разработку методики, а вычислительному центру оптимизировать мою программу.

После перевода Анатолия Дмитриевича в Ставрополь, вместо него был назначен Геннадий Николаевич Помогалов, который очень сильно отличался от двух моих предыдущих начальников. Высокий, стройный, в сшитой на заказ фуражке с высокой тульей, закончивший академию и уверенный в своем превосходстве над подчиненными, он был начальником новой формации, из тех, которые жили по принципу «ты мне – я тебе» с равными себе, и ни в грош не ставившими своих подчиненных. С первых же дней он начал «закручивать гайки», но делал это своеобразно, с творческим подходом. Он выбирал себе в жертву одного из офицеров, пристально отслеживал его работу в течение месяца, находил в его работе какие-то недостатки и объявлял за них выговор, после чего переключался на следующего офицера. Дошла очередь и до нас с Аксеновым. Прежде всего, его заинтересовало, куда это мы с Аксеновым часто отлучаемся после обеда. Мы ему объяснили, что хотим усовершенствовать табло на ПУС, для чего перепаиваем логическую стойку. Новому начальнику наша деятельность не понравилась, не дело старших офицеров такой херней заниматься, для этого есть лейтенанты. По большому счету он конечно же был прав, я полгода в году был в командировках, кроме того кучу документов нужно было отрабатывать, и на эту доработку времени оставалось очень мало. Правда это была отдушина, когда надоедало заниматься бумагами. Помогалов категорически запретил нам самим заниматься перепайкой и выделил для этой работы лейтенанта с узла связи. Мы с Валентином этому сначала обрадовались, но выделенный лейтенант оказался алкоголиком, кто же хорошего выделит, через два месяца его отправили куда-то в войска, и наш проект по доработке ПУС бесславно закончился, так и не завершившись. Проверка деятельности Валентина закончилась для него выговором, а моя очередь пока отодвинулась, начальник переключился на Гену Климина.

Гена готовил для начальника карту, на которой нужно было показать организацию связи армии. Гена вообще был большим умницей, для него такая задача проблем не составляла. Во время очередного учения Гена и представил свою карту начальнику, как раз перед заслушиванием начальника командующим армией. Посмотрев карту Помогалов пришел в ужас, лицо его побледнело.

– Вы специально это сделали? – спросил он Климина, – Чтобы меня подставить?

– Что сделал? – не понял Климин.

– Где прямые кабели между РУС-1 и РУС-2? Почему Вы их не нарисовали? Подставить меня хотите? – орал на Генку начальник.

Я начал понимать, из-за чего весь этот шум, и не смог сдержать улыбку. Начальник мою улыбку заметил, и заорал уже на меня.

– Вам весело? С Вами я тоже разберусь.