Абы што. Приобщение к искусству

Вся группа, человек пятнадцать, старательно рисовала новый ажурный мост через реку, на фоне уходящих в голубой туман новостроек. Я походил минут пять, и убедился, что многие уже нарисовали, красками. Домой придут, немного поправят, и можно на конкурс. Короче, я опять – балбес, и стоять мне в углу.

Лист бумаги был очень толстым, шершавым, я таких, никогда раньше не видел. Но положить его было не на что. Я держал его одной рукой, лист мотался на ветру, а другой рукой я пытался тыкать в него карандашом. Увидев это, заслуженный съел третий лимон. Мне стало стыдно, захотелось исчезнуть. Я, потихоньку, обошёл заслуженного, и стал так, чтобы не попадаться ему на глаза. А чтобы он не приставал, развернулся в противоположную сторону, туда, где вместо города, уже было «абы што». Вместо ажурного мостика и бетонной набережной, речка плавно переходила в болотце с лужайкой и камышом. Роль моста играла узкая бревенчатая кладка, по которой с трудом мог пройти человек. Противоположный берег был высоким, поросшим у воды, осокой. Наверху, под большим засохшим деревом, стоял полуразрушенный, низкий, почерневший от старости, сарай. И всё. Скоро это сравняют бульдозером.

Ветер стих, и мне удалось нацарапать этот заброшенный уголок, на бумаге, насколько это было возможно сделать, на коленке. Я даже увлёкся и не сразу заметил, как сзади подошёл заслуженный. Он хмыкал, хм.., хм…, глядя то на рисунок, то на «абы што». Потом сказал, – ну и ладно, – и отошёл.

Приехав домой, мне захотелось почему-то, рисунок доделать. Я взял мои школьные акварельные краски и сел в столовой, там, где телефон. Это было единственное место со столом, у окна. Возился довольно долго. Ну вот, покажу родителям. Я почти уже закончил, как пришёл папа и стал говорить по телефону. Потом он заметил мои старания и подсел рядом, не выпуская трубку из левой руки. Правой, он обнял меня, и взял мою руку с кисточкой в свою большую ладонь, и, не прерывая разговора по телефону, стал водить моей рукой с кисточкой, по рисунку. Он продолжал рисовать, а я боялся помешать разговору, с невидимым собеседником. Зачем он всё портит? – думал я, наблюдая подтеки краски. Но вдруг что-то стало происходить. Теперь, это уже не было то самое «абы што», было что-то другое. Ниоткуда возник уголок дивной природы. Высохшее дерево наверху, расцвело буйной зеленью, и украсилось жёлтыми листьями, сарай превратился в домик. А на переднем плане, от зрителя улепётывал, сверкая пятками и светлой попкой, с пушистым хвостом на верху, тот самый папин заяц, что раньше валялся у телефона, только теперь он был бурым, и, пытаясь скрыться под ёлкой. Никакой ёлки на самом деле там не было, папа её нарисовал, несколькими движениями. Папа положил трубку, сделал ещё несколько мазков, дал мне одобрительный подзатыльник, и довольно посвистывая, удалился.

Я смотрел на рисунок. Мой? И, совсем не мой. Хотя вся композиция, вроде не изменилось, всё узнавалось. Только, как будто, этот кусочек природы помолодел, лет на тридцать.

– Это ты? Опять опоздал? Ну, здравствуй, – заслуженный скривился, но старался улыбаться. Так и хотел сказать, горе ты моё, за что же мне тебя навязали.

В группе оживлённо обсуждали рисунки, развешенные на стене. Ажурные, разноцветные мостики, повёрнутые то так, то этак, с домами на фоне, были похожи друг на друга. Группа галдела, выясняли, у кого композиция получилась лучше и краски гармоничнее. На меня никто не обращал никакого внимания. Я топтался среди всех, слушая, и пытаясь понять. То, что меня ни о чем не спрашивали, радовало. На занятия сходил? Сходил. Родители будут довольны.

– А что это у тебя? – заслуженный, наконец, заметил у меня в руках, скрученный в трубочку лист бумаги, который я держал за спиной. – Ну ка, покажи, – он оттянул угол бумаги, понял, что это рисунок, поднял его над головой, и громко сказал всем, – рисунки так не носят! Похоже, его терпение лопнуло, и он захотел меня проучить. Я попытался забрать рисунок, но он не отдавал, – не-ет! Мы посмо-отрим! – вокруг засмеялись. Заслуженный искал глазами место, куда бы повесить рисунок, но места не было, – вот видишь, даже места не осталось, опоздал ты, – он перешёл к другой стене, – особая честь тебе. Один! Будешь висеть! – плотная бумага не хотела разворачиваться, и это ещё больше раздражало заслуженного.

– Как же, твоя картина, называется? – он злобно тыкал кнопками.

– «Абы што», – подумав, сказал я. Все вокруг засмеялись, а я не понимал, чего тут смешного.

– Картина, Абы што! – сказал заслуженный, сделав шаг назад, когда кнопки закончились. Все снова засмеялись.

Издеваются, – понял я, – а я ведь, ни с кем ещё, не познакомился. Эх, не надо было приходить. Вдруг галдёж прекратился, стало тихо. Все, конечно, узнали это место. Ещё там, одна девчонка сказала, что я нарочно не со всеми, что я задавака. И вот сейчас, я один был против всех, со своим, не таким как у всех, рисунком. Тишина пугала …

– А подпись где? Надо подписать, – заслуженный продолжал смотреть на рисунок.

– Зачем?

– Автор должен подписывать свои работы, – голос заслуженного задрожал.

Автор, автор…, так вот в чем дело. Он уже знает, что это папа рисовал. Какой ужас! Я хотел убежать, но ноги не слушались. Надо сказать, признаться, сейчас…

– У меня карандаша нет…

– Карандаш не пойдёт, нужно краской. Принесите краску, просто кисточку макните, краску лучше коричневую. Побежали за краской. Я набрал воздуха, но все слова вылетели из головы.

– Я…, нет…, не я, – принесли кисточку и стали совать мне в руки. Я её уронил, руки предательски тряслись.

– Ничего, ничего, всё в порядке, – заслуженный поднял кисточку с пола и мазнул ей по свой ладони, убедившись, что краски на кисточке хватает, и аккуратно вложил в мою руку, – вот здесь, в этом углу, поверх травы, подпишите.

К кому он обращается? Почему, пиши-те? Издевается, как физик… Сейчас скажет, Товарищи!

Я не видел куда писать, рисунок висел слишком высоко. Заслуженный притащил табуретку, и заставил меня на неё залезть, – осторожно, осторожно! А как подписываться, писать имя, или фамилию? Я повернулся, чтобы спросить, и чуть не упал с табуретки. Я стоял над всеми, все смотрели на меня снизу вверх, и никто не смеялся.

– Нет, подождите, подождите минуточку, – и заслуженный, куда-то сразу исчез.

Минуточка тянулась, я стоял на табуретке, боясь опустить руку с кисточкой, и не знал, куда себя девать. Вдруг та девчонка, что обозвала меня задавакой, заулыбалась, и помахала рукой. Это было ужасно. Стало так стыдно… Чтобы спрятать глаза, я подвернулся лицом к стене, и почему-то подумал, – а вдруг, сейчас штаны стянут, чтобы смеяться…

– Теперь, подписывайте, подписывайте, – раздался голос заслуженного,– а вы, становитесь поближе. Сзади загалдели.

Вот сейчас, сейчас, надо сказать…

– Внимание! Ну, подписывайте, – опять заговорил заслуженный.

Чтобы это мучение, наконец прекратилось, я написал – «Миша», но руки предательски тряслись и последняя буква размазалась. Как же исправить? Я повернулся, чтобы спросить. В глаза ударила яркая вспышка. Заслуженный фотографировал, – ага! По-пал-ся!

– А-а! Это не я! Я больше не буду! – ноги обмякли, из-за яркой вспышки, я ничего не видел. Потом стало темно. Кто-то кричал, – воды, принесите воды…

***

– Спокойно, у него обморок. Впечатлительный какой, – в нос ударил резкий запах какой-то краски.

– Да сразу было видно, что пацан, малахольный, – раздался чей-то голос.

– Не сметь! – гаркнул заслуженный, – он художник!

Я открыл глаза. Темные фигуры заслоняли свет, а заслуженный, с лимоном во рту, совал в лицо какую-то невыносимо вонючую вату. Я пытался вырваться, но меня не пускали. В этот момент подбежала девчонка с полным ртом воды, надув щеки и выпучив глаза, дунула мне в лицо. Так делала мама, когда гладила белье…

***

Как попал домой, не помню, но твёрдо решил, что ни в какие студии я больше никогда не пойду. Заслуженный звонил, а я услышав его голос клал трубку. Затем, он пришёл вдвоём с кем-то. Я был дома один, и дверь не открыл. Они долго стучали, а я, стоя за дверями, слушал, о чем они между собой говорили.

– Торшон, бумага французская, я же сам ему дал. Другой, с собой не было. Жалко было, но дал. Это же лимит Союза Художников, только для членов.

– Так может, это кто-нибудь из Союза, и пошутил.

– Да нет, я бы руку почувствовал. Он же, при мне начинал, я сзади стоял. Да, и нет, это случайные люди. Нет у них знакомых художников. Они бы, сослались на наших, если бы кого-то знали. Я ведь брать его не хотел. Уговорили, вот ведь, бывает…

Они ушли, а я ничего не понимал, и это пугало ещё больше. Торшон? – опять «дурацкое слово». Потом они, всё-таки встретились с папой, и он очень ругался, что я прогуливаю занятия. Потом сообщили, что рисунок признан лучшим, и награждён Грамотой Дворца Молодёжи. Теперь рисунок отправили на Республиканский конкурс. Грамоту получать я не пошёл, я не мог обманывать дальше. Пусть они от меня отстанут. Я балбес, но не врун!

Всё уже начало забываться, но вот снова сообщили, что рисунок получил Главный Приз на Республиканском Конкурсе Детского рисунка, проходившего под эгидой Союза Художников. И я снова, должен был прятаться. Однако, заслуженный дозвонился до отца.

– Чтобы завтра вечером, сидел дома! Придёт руководитель Художественной Студии! – объявил папа.

Всё. Это конец. Сейчас всё и выяснится. Я забился в комнате, и вытащить оттуда меня можно было только силой. Я слышал всё, о чем они говорили.

– Это достаточно серьёзное мероприятие, – объяснял заслуженный, – в жури признанные художники. Такие награды, это прямой путь в специализированную школу, с уклоном, или в художественное училище.

– Но ведь там учатся, только дети художников, – вставила мама.

– И блатные, – добавил папа.

– Давайте об этом не будем, у парня талант, он может стать художником.

– Мне не нравятся современные художники, небо – зелёное, трава – красная. Как такое на выставке показывают?

– Давайте об этом не будем. Вы подумайте. Если понадобится помощь, вот мой телефон. А награду, всё же, надо получить. Другие дети мечтают. Вы поговорите с Мишей.

– Что хоть он нарисовал-то? – поинтересовалась мама.