Судьба адмирала Колчака. 1917-1920

В отношении союзных держав к Гражданской войне было нечто шизофреническое. Они мучительно сознавали, что их собственные попытки повлиять на ход войны по большей степени безрезультатны, чрезвычайно дорогостоящи и все более непопулярны. Они сожалели об отсутствии скоординированной политики, касающейся России, и потеряли надежду договориться между собой. В глубине души они понимали, что рано или поздно придется отказаться от невыгодной затеи.

Однако эти сравнительно реалистические рассуждения всегда отходили на задний план – побеждала привычка выдавать желаемое за действительное и слепо верить, что в конце концов все как-нибудь уладится. Мнение о России в союзных столицах основывалось в основном на информации, полученной от эмигрантов, рассуждавших о героизме и самопожертвовании белых и преувеличивавших не только развращенность, но и экономические и административные трудности красных. Это привело к тому, что вне России люди начинали судить о противоборствующих сторонах примерно так, как дети в игре сравнивают достоинства ковбоев и индейцев.

Еще сильнее укоренились вера в победу Белого движения и почти тотальное неверие в жизнеспособность советского режима. Вероятно, руководствовались не разумом, а морально-этическими нормами – полагали, что преступление не может остаться безнаказанным. Мол, люди, убивавшие офицеров, замучившие царя, казнившие заложников, национализировавшие женщин[29], предавшие союзников, отказавшиеся выплачивать долги, взвалили на себя столь огромный груз вины, что в конце концов непременно погибнут под его тяжестью. Никто и представить себе не мог, что те, кого Черчилль в палате общин назвал «колонией глупых большевистских обезьян», выйдут из этой борьбы победителями. Кошмар не может продолжаться вечно. Поскольку те, кто формировал политику союзников, именно так думали (или по меньшей мере чувствовали), поражение большевизма считалось неизбежным, и надежды белых на успех всегда казались чуточку обоснованнее, чем это было на самом деле.

Ранней весной 1919 года надежды на успех казались самыми радужными. Восстание социал-революционеров и меньшевиков на Закавказской железной дороге, поддержанное маленьким британско-индийским отрядом, ослабило власть большевиков на окраинах Российской империи. На Каспийском море господствовала флотилия ветхих канонерок ВМС Великобритании. В Закавказье defacto признали независимость Грузии и Азербайджана. Финляндия и страны Балтии – Эстония, Латвия и Литва – были охвачены борьбой, которая, несмотря на неопределенность, казалось, должна была закончиться поражением Советов.

Разумеется, это были периферийные театры военных действий интервенции, но и в трех ее главных секторах, когда против Москвы предпринимались совместные действия, дела шли неплохо. На севере войска Мурманско-Архангельского анклава – около 12 тысяч британцев и 11 тысяч интервентов других национальностей – подлежали выводу во время короткого лета, когда море освобождается ото льда, однако планировалось, что до того, как покинуть Заполярье, они, с помощью добровольческих подкреплений, совершат бросок на юг и осуществят давно лелеемую мечту о соединении с сибирскими армиями.

В первые четыре месяца 1919 года главными новостями из Советской России были известия о разгроме французов. Разными путями Франция высадила на черноморском побережье примерно 70-тысячный военный контингент[30], и только для того, чтобы сломя голову эвакуировать его, как только стало ясно, что откусили больше, чем могли проглотить. Через несколько дней после эвакуации из Одессы пал Севастополь и бежал почти весь базировавшийся там Черноморский флот[31]. Однако подальше к востоку Деникин упорно укреплял плацдарм на Дону, а в начале мая бросился в наступление на Москву.

Правда, фаворитом в гонке, целью которой была столица, по широко распространенному мнению, несомненно, был Колчак. К концу апреля его войска, начав наступление на 240 километрах фронта, продвинулись на 200 километров на севере и на 400 километров в центре.

В марте Нокс доложил, что генерал Каппель, чья армия была выведена в резерв, «боится опоздать к захвату Москвы», но адъютант Нокса полагал, что «превосходный корпус Каппеля <…> если поторопится, то, вероятно, прорвется к Москве». В меморандуме министерства иностранных дел от 6 июня подтверждалось, что «мы ожидаем широкого наступления на русское советское правительство, а потому наша основная помощь, финансовая и всякая иная, должна быть направлена в Сибирь».

Вопрос, признавать ли омское правительство, и если да, то в какой форме, периодически занимал умы парижских миротворцев, хотя военные достижения верховного правителя до некоторой степени нивелировались сомнительной репутацией его политического руководства. В конце концов решили принять условия, на которых правительства Антанты и присоединившихся к ней держав, некоторые из коих «в данный момент вынуждены вывести свои войска из России и резко сократить свои расходы», «подготовились бы вновь оказывать помощь».

Эти условия были сформулированы в официальном сообщении, которое подписали Клемансо, Ллойд Джордж, Орландо (за Италию), Вудро Вильсон и принц Сайондзи (за Японию). Сообщение телеграфом отправили в Омск в конце мая. Коалиция склонялась к тому, чтобы «снабжать правительство Колчака и его партнеров военным имуществом, боеприпасами и продовольствием, а также помочь утвердиться в качестве Всероссийского правительства, при условии получения определенных гарантий того, что они ставят те же цели, что союзные государства». Эти цели – «дать возможность русскому народу восстановить контроль над своими делами через свободно избранную Государственную думу ради восстановления мира в России; разрешить все спорные вопросы по границам Российского государства и его отношениям с соседями через Лигу Наций для восстановления мира вдоль границ России».

Три из восьми требуемых гарантий касались второй из названных целей и должны были обеспечить автономию Польши, Финляндии, стран Балтии, Кавказских республик и Бессарабии. От России требовалось вступление в Лигу Наций. Колчак также должен был принять обязательство выплатить национальные долги России, от которых отреклись большевики. Необходимо было обеспечить гражданские свободы, провести земельную реформу и местные выборы. И может быть, самой интересной особенностью документа, в остальном имевшего лишь чисто теоретическое значение, является оптимизм первого условия: «Как только они (белые) достигнут Москвы., они должны созвать Учредительное собрание».

Колчак ответил 4 июня. Лидеры союзных государств нашли формулировки его ответа, в общем, удовлетворительными, хотя впечатление от заверений в «восстановлении законности и порядка и обеспечении личной безопасности преследуемого населения» было смазано уже некоторое время приходящими из Красноярска сообщениями разведки. Полномочный представитель верховного правителя генерал Розанов установил в Красноярске режим террора и без суда казнил огромное количество заложников.

Если бы Колчак был – как, скажем, Керенский – выскочкой, его неумение выбирать подчиненных удивляло бы меньше, но ведь он долгое время был незаурядным морским командиром, и его несостоятельность как верховного правителя, неспособность отличить плохого человека от хорошего необъяснима. Полковник Уорд писал об омских министрах: «Среди них нет ни одного, кому я мог бы доверить самое незначительное дело». Начальником штаба у Колчака был молодой полковник Лебедев, откомандированный Деникиным и имевший в Сибири больше власти (коей он злоупотреблял), чем кто-либо другой. Когда Нокс спросил Колчака, почему тот продолжает держать на ключевом посту столь сомнительного типа, адмирал ответил: «Потому что я могу быть уверен, что он не воткнет мне нож в спину». «Колчак забывает, – прокомментировал Нокс, – что человек, занимающий этот пост, должен обладать более положительными качествами».

Общепризнанно, что выбирать было в общем-то не из чего. В письмах жене Колчак говорит, что окружение его ужасно, что он живет в атмосфере нравственного разложения, трусости, алчности и предательства. Отчасти по географическим причинам в распоряжении Деникина было лучшее, чем у Колчака, офицерство. Тем не менее трудно отказаться от мысли, что армиями Колчака могли бы командовать успешнее, офицеров в штабе могло бы быть поменьше[32], чиновники могли бы быть честнее и квалифицированнее, а министерствами следовало бы управлять с менее скандальной безответственностью.

Из всех ошибок и упущений Сибирского правительства самые катастрофические связаны с военными поставками. Во время первого посещения Омска, перед государственным переворотом, Нокс среди других мер рекомендовал «в первую очередь снабжать передовые части на фронте, и только потом тыловые». Рекомендацию приняли, но никогда ей не следовали. Вся система снабжения подчинялась требованиям черного рынка. Цены на предметы роскоши и некоторые предметы широкого потребления (например, табак) в Омске стояли в двадцать пять раз выше, чем во Владивостоке. Взятки от 20 до 50 тысяч рублей было достаточно, чтобы получить вагон из поезда с военным снаряжением, но желательнее отогнать поезд на склад, где с подобными делами справлялись с осторожностью. А еще лучше, чтобы этот склад находился поближе к большому количеству потребителей контрабанды. Омск для этой цели подходил лучше всего.

На худой конец, разумеется, незаконный вагон можно было просто отцепить, а поезд отправить к коммерчески невыгодному месту назначения – поближе к линии фронта. Однако это не устраивало начальника склада, поскольку военные запасы (особенно одежда, лекарства и перевязочный материал, седла, револьверы и так далее) господствовали на черном рынке. Редко представлялся шанс незаконно завладеть всем правительственным грузом, но было множество возможностей для умеренного воровства.

Результаты вполне предсказуемы. Отвратительного планирования, профессиональной непригодности чиновников и обветшания железных дорог уже хватило бы для развала снабжения передовых омских армий, а повсеместная коррупция усугубляла эти неустранимые слабости и лишала фронтовые части самого необходимого. Русский морской офицер, командир канонерки, защищавшей плацдарм на Каме весной 1919 года, рисует такую картину: «Солдаты одеты безобразно, некоторые ходят буквально в лохмотьях. Лишь у немногих есть сапоги – большинство носит лапти или обматывает ноги мешковиной. Кое-кто вместо военной формы носит сшитые вместе мешки. У офицеров мундиры выцвели и износились». Еще один надежный свидетель говорит об армейском корпусе, в котором единственной экипировкой, выданной офицерам за полгода, была тысяча пар подтяжек. В Ставке офицеры быстро получали очередные звания, во фронтовых частях повышения случались редко.

Красная армия столкнулась практически с теми же проблемами, что и ее противники, но с большей энергией и упорством взялась за их решение. Не хватало вооружения, поскольку остановились почти все заводы и фабрики, но зато были приняты меры к тому, чтобы имевшееся оружие попадало к тем, кто непосредственно участвует в боях. Поразительно высокий процент дезертиров сокращался разумными и относительно гуманными методами. Красной армии недоставало квалифицированных командиров, однако к июню 1919 года этот недостаток отчасти компенсировала мобилизация 27 тысяч бывших офицеров царской армии. Большинство их, хотя и откликнулись на призыв только потому, что было трудно и опасно его избежать и то был единственный доступный способ добыть средства к существованию для себя и своих семей, выполняли свои обязанности – под присмотром политических комиссаров – скрупулезно, хотя, вероятно, без особого рвения.

В двух отношениях Красная армия, безусловно, превосходила своих противников в Сибири. Троцкий был человеком энергичным, хорошим организатором и быстро схватывал суть происходящего – всех эти качеств Колчаку недоставало. Зимой 1918 года Троцкий заявил, что все внимание следует уделить улучшению кадров, а не заниматься фантастическими схемами реорганизации; каждое воинское соединение должно регулярно получать свою норму довольствия; солдаты должны научиться чистить сапоги. Армии Колчака постоянно реорганизовывались: за четырнадцать месяцев Военное министерство десять раз переходило из рук в руки, но у солдат по-прежнему не было ни сапог, ни гуталина.

И наконец, большевистские лидеры верили в свое великое предназначение, чем белые опять-таки не могли похвастаться. Большевики поступились своими разногласиями ради общей цели, белые поступили наоборот. Белые развлекались бессмысленными зверствами, часто вредившими их делу, – красные обосновывали свою безжалостность великими целями, и их безжалостность приносила те результаты, к которым они стремились. Несмотря на все трудности и промахи, Красная армия была функционирующим предприятием. «Когда дела шли из рук вон плохо, почти всегда находился коммунист или группка коммунистов, бравших власть в свои руки, и группа партийцев, обеспечивавших дисциплину по всей вертикали и внушавших ту уверенность, которая и определяет разницу между победой и поражением». В слабых сибирских армиях не было ничего подобного.

Документ, датированный 26 мая 1919 года, в коем лидеры Антанты потребовали, чтобы Колчак – среди всего прочего – созвал Учредительное собрание, как только он войдет в Москву, еще дешифровывался и переводился в Омске, когда Красная армия перешла в наступление. «Общая ситуация неудовлетворительна», – телеграфировал британский консул в Омске Ходжсон министерству иностранных дел 3 июня. Командующий Западной армией Колчака перестарался и потерял связь со своими резервами, и его войска были отброшены. «Ситуация обострилась из-за предательства Украинского полка, перешедшего на сторону врага после убийства своих офицеров… Даже каппелевский корпус, вымуштрованный британцами и пользовавшийся абсолютным доверием, подхватил большевистскую заразу, и восемь рот перешли на сторону врага». Мистер Ходжсон продолжил перечисление проблем омского режима и рекомендовал открыто поддерживать его, а также отметил, что вся структура держится всецело на личности Колчака.

Пять дней спустя британская военная миссия в Омске доложила о «серьезных неудачах»: «В настоящий момент общая ситуация с военной точки зрения совершенно неудовлетворительна и неопределенна в основном из-за паники <…> а также ссор между руководителями и проводимой в тылу реорганизации».

Для верховного правителя России началась полоса неудач.

Глава 13

Начало конца

Плохие новости с фронта положили конец планам переезда Ставки и правительства в Екатеринбург, хотя Омск никого не вдохновлял. «Широкие пыльные улицы, маленькие деревянные домишки с редкими вкраплениями современных каменных и кирпичных зданий. Несмотря на недавно обретенный статус столицы не только белой Сибири, но и всего Белого русского движения, Омск оставался глубоко провинциальным городом… Он все еще был сильно похож на разросшуюся степную деревню». Город был перенаселен. Беженцы, число которых за лето катастрофически выросло, жили в землянках, покрытых ветками и соломой. Однако часто проводились концерты и балы-маскарады, а по вечерам в запущенном городском саду играл румынский оркестр и прогуливались военные и светская публика.

«Дворец» верховного правителя был всего лишь оштукатуренным домиком на берегу Иртыша. Охрана носила британские мундиры цвета хаки с широкими пурпурными погонами с белым кантом. Колчак жил аскетом. Своей жене, желавшей вести во Франции жизнь, подобающую супруге верховного правителя, он писал: «Я не устраиваю никаких приемов, и ты должна жить скромно. Не пытайся следовать дипломатическому протоколу». Хотя Колчак не раз уверял жену, что у него нет никакой личной жизни, на самом деле он завел, или восстановил, связь с дамой, которой писал в поезде в Маньчжурии. Мы имеем в виду письмо, приведенное в 4-й главе.[33]

Анна Васильевна Тимирева, серьезная, темноволосая красивая женщина чуть за тридцать, была дочерью известного музыканта[34] и женой контр-адмирала Тимирева[35], служившего с Колчаком на Балтийском флоте. В 1919 году Тимирев был старшим русским морским офицером во Владивостоке. Неясно, как и когда Анна Васильевна добралась до Омска, но о ее отношениях с верховным правителем было известно всем. Эта связь не вызвала никакого скандала. Генерал Жанен и его офицеры в своих попытках посмертно очернить Колчака намекают на его пристрастие к кокаину, но даже не упоминают Тимиреву, что может быть данью ее личным качествам и осмотрительности, с которой она вела себя в своей сомнительной роли любовницы верховного правителя. Когда Колчака приглашали обедать в британскую военную миссию, его обычно спрашивали, желает ли он, чтобы пригласили госпожу Тимиреву. Ежели ее приглашали, то за ней на ее квартиру – она не жила во «дворце» – присылали штабной автомобиль, и они с Колчаком приезжали врозь. Она активно занималась благотворительностью.

Много времени верховный правитель проводил в поездках на фронт. Эти слова вызывают мысли о полевых биноклях и стальных шлемах, о представляемых важному посетителю передовых патрулях, но в реальности визиты превращались в череду официальных церемоний – бесконечных банкетов (один продолжался пять с половиной часов) и нескончаемых речей. И все время случались какие-нибудь неприятности. Во время одного из военных парадов в Екатеринбурге священник проводил кисточкой со священной водой по мордам лошадей кавалерийского полка, и лошади шарахались, нарушая строй. На одной из железнодорожных станций чешский офицер, прогуливавшийся с женой, столкнулся с охраной, окружавшей поезд верховного правителя. Он не понял произнесенного по-русски приказа и в потасовке был заколот штыками. Этот инцидент еще больше обострил отношения Колчака с легионом.

Когда Колчак в первый раз собрался на фронт как верховный правитель, договорились выделить ему в сопровождение пятьдесят солдат из 1-го батальона 9-го Гэмпширского полка. Узнав об этом, генерал Жанен выдвинул серьезнейшие возражения на том основании, что полностью британский эскорт подрывает престиж Франции. После долгих, утомительных переговоров приняли концепцию англо-французского эскорта. К несчастью, единственными французскими военными в Омске, кроме офицеров миссии, были их ординарцы, денщики и незаменимый повар, и мало кем из них решились пожертвовать. Так что пришлось снизить требования, и эскорт верховного правителя сократили до двадцати человек: по одному офицеру и девяти рядовых от каждой из двух главных союзных армий.

В необходимости надежной охраны никто не сомневался. При всех его перемещениях принимались меры предосторожности – с такими же в течение нескольких следующих десятилетий знакомили мир более значительные и, к сожалению, более долговечные диктаторы. «Охрана окружала его постоянно, большого скопления народа не допускали, а за собравшимися пристально следили; на всем пути его следования расставляли часовых и скорость движения соблюдали максимально возможной». Этот рассказ одного из британских офицеров о мимолетном визите Колчака в Троицк к казакам Дутова формулирует стереотип, применявшийся позже в не столь отдаленных уголках Европы.

Диктаторы обычно не могут похвастаться большим ростом. Колчак не был исключением, но внешность имел внушительную. «Очень невысокий человек с проницательным взглядом. Примерно таким я представлял себе Наполеона», – отозвался о нем молодой британский офицер. Однако, в отличие от Семенова, старавшегося походить на Наполеона и знаменитым жестом – он закладывал ладонь за полу мундира, – и локоном на лбу, который каждое утро укладывала его любовница, Колчак вел себя абсолютно естественно. Вероятно, из-за текшей в его жилах тюркской крови – его род имел половецкие корни – он был наименее русским из всех русских белогвардейских лидеров. Скромный, лишенный чувства юмора, молчаливый и одержимый своим служением, он как будто не принадлежал к суетному сообществу, которым правил. Такое впечатление, словно мы смотрим драму, в которой главная роль написана и исполнена в стиле, совершенно отличном от остальной пьесы.

«Я признаю, – писал Нокс в Военное министерство в январе 1919 года, – что всем сердцем симпатизирую Колчаку, более мужественному и искренне патриотичному, чем кто-либо другой в Сибири. Его трудная миссия почти невыполнима из-за эгоизма японцев, тщеславия французов и безразличия остальных союзников. В России не приходится выбирать, и если вы находите честного человека, смелого, как лев, его следует поддерживать, пусть он даже и не обладает, по мнению участников Версальского мирного договора, мудростью змеи». Никто, даже Жанен, никогда не подвергал сомнению смелость Колчака и его честность, однако, по некоторым источникам, в Сибири его характер испортился, и адмирал уже не был таким, как прежде.

Юный русский морской офицер, Федотов-Белый, служивший под началом Колчака на Балтике в начале войны, оказался прикомандированным к американской военно-морской миссии, посетившей Черноморский флот в 1917 году. При переезде миссии из Севастополя в Петроград по железной дороге Белый в качестве посредника и переводчика присутствовал на встречах, где обсуждалась поездка Колчака в Америку. Тогда же адмирал заподозрил навязчивого моряка в шпионаже в пользу большевиков и хотел пристрелить его на месте. Адмирала с трудом удержали от расправы. Федотов-Белый прокомментировал этот инцидент так: «Видимо, начинало сказываться напряжение, в котором он находился (с Февральской революции), и уже не мог контролировать себя… Я отчетливо видел колоссальные изменения, произошедшие с ним с дней наших последних встреч в Рижском заливе».

Белый (который производит впечатление благожелательного и надежного свидетеля) появился в Омске в начале 1919 года после службы в ВМС Великобритании. Колчак послал за ним, и они беседовали целый час. «Верховный правитель, – писал Белый впоследствии, – произвел на меня странное впечатление. Он казался менее взвинченным, чем во время наших последних встреч по пути из Севастополя и в Англии перед отплытием в Америку. Однако в нем чувствовалось некоторое равнодушие. Он постарел и был уже не тем активным, энергичным человеком, каким я знал его в прежние времена на флоте. Он словно стал фаталистом, чего я за ним раньше не замечал. Он не показался мне «избранником судьбы», скорее он просто устал от метаний и борьбы в незнакомой среде». Точность этой характеристики подтверждается и другими источниками. Ведущий актер поднимался на сцену тяжелой походкой обреченного человека.

В международных войнах затишье – нормальное явление, выгодное армиям обеих сторон, чего нельзя сказать о войнах гражданских. В междоусобной борьбе военные действия и их прямые последствия насыщены более глубокой ненавистью, жестокостью и озлоблением, чем конфликты между солдатами разных стран. Когда бои затихают, маятник стремится в противоположную сторону. Чужеземная армия использует долгожданную передышку для отдыха, возмещения потерь и переформирования. Солдаты получают отпуск и возвращаются полные сил. Армии пополняются новыми рекрутами, разрабатываются новые планы, подвозятся ресурсы, поднимается боевой дух. К концу затишья войска становятся сильнее и боеспособнее, чем прежде.

В Гражданской войне тенденции противоположны. Как только прекращается умерщвление, необходимость убийства ставится под сомнение. Воцаряются неуверенность и отвращение. Человеческое общество устроено так, что, если одна нация воюет против другой, обе воюющие стороны с равным упорством верят в справедливость дела своей страны. Однако в Гражданской войне только фанатики и идиоты, в чьи мозги даже не закрадывается мысль о том, что нельзя раздирать на части собственную страну, убивают соотечественников и грабят их дома.

В Сибири эти нравственные сомнения усугублялись более земными факторами. Война становилась наиболее популярной, когда была наименее реальной: в долгие зимние месяцы. Деревня нуждалась в молодых мужчинах (и лошадях) как раз тогда, когда в них нуждалась и армия. Даже активность партизан снижалась во время весенней пахоты и сбора урожая. И в белой, и в Красной армии мобилизация шла в основном среди крестьян. Искушение уклониться от призыва, дезертировать или не вернуться из отпуска коренилось в аграрной экономике.

И хотя эта тенденция характерна для обеих сторон, большевики не только умудрялись удерживать уровень потерь в определенных границах, но сумели также – в отличие от белых – увеличивать потери противника с помощью пропаганды. Пропагандой занимались либо агенты, внедряемые в ряды белых, либо члены партии, уже находившиеся за линией фронта. Особенно эффективной была эта тактика в городах и деревнях вдали от линии фронта – их обитатели не испытали всей безжалостности власти большевиков и помнили лишь короткий и относительно спокойный период предыдущего года.

В Сибири отсутствовала благодатная почва для марксистской революционной догмы. Там никогда не было ни помещиков, ни огромных имений, да и крепостных тоже. Крестьяне не были запуганными работягами, влачившими жалкое существование на крохотных земельных участках, скорее они были похожи на первых поселенцев, и их фермы, занимавшие в среднем сотню акров, в десять раз превышали наделы крестьян в Европейской России. Население, сильно разбавленное ссыльными и их потомками (включая большое число поляков), бродягами и бежавшими преступниками, по традиции придерживалось независимых взглядов. Тайное общество, поставившее своей целью автономию Сибири, было создано еще в шестидесятых годах XIX века. Прочувствовав на своей шкуре тяготы самых разных форм централизации, сибиряки в их грядущую пользу не верили.

Однако большевистская пропаганда и не нуждалась в особой соблазнительности, чтобы убедить большинство людей в преимуществе любой власти перед установившейся в Омске. Всего лишь двенадцать процентов населения владели грамотой. Вне относительно просвещенной зоны Транссибирской железной дороги, где население хотя бы приблизительно знало о том, что происходит, вряд ли кто-либо понимал, за что и против кого сражаются белые. Гражданскую войну народ познавал через мобилизации, реквизиции, налоги и декреты, и любой, кто уверял, что с этими неудобствами не только следует, но и можно покончить, мог рассчитывать на благожелательных слушателей.

Нокс как-то спросил старого крестьянина, пожившего и под белыми, и под красными, какую сторону он предпочитает. «Ту, что грабит поменьше, – ответил старик. – При царе Николае мы жили лучше, чем теперь. Они называют это свободой, но это всего лишь грабеж».

Сообщения о зверствах и поборах большевиков, часто подтвержденные свидетельствами беженцев, порочили советскую власть, однако во многих районах подчиненные верховного правителя творили еще более страшные злодеяния. Вряд ли стоит пытаться составлять полный список преступлений, совершенных обеими сторонами. По какой шкале ценностей уравнивать 670 человек, расстрелянных в Уфе казаками, с 348, зверски убитыми семеновцами близ Читы, или с 50 тысячами жертв ВЧК, мужчин и женщин, за период Гражданской войны (такую цифру озвучил Чемберлен, основываясь на опубликованных советских источниках)? В общем, как говорится, все хороши.

Один из высших уральских чиновников, объявляя о своей отставке, заявлял, что военные власти, включая младших офицеров, считают себя знатоками в гражданских вопросах и игнорируют гражданские власти. Казни без суда, телесные наказания мужчин и даже женщин, убийства заключенных, якобы при попытке побега, аресты по доносам стали нормой жизни. И не было случая, чтобы офицера признали виновным в каком-либо из перечисленных преступлений.

У белых не было эффективного пропагандистского аппарата (хотя на одном из этапов британская военная миссия в Омске затребовала со своей базы во Владивостоке «воздушные шары с воззваниями»), и народ, которому пять военных лет твердили о патриотизме и чувстве долга, вяло реагировал на их высокопарные манифесты. Профессор Парес, страстный сторонник омского режима, писал: «Это еще вопрос, правил ли Колчак Сибирью; она жила своей собственной жизнью без него и отдельно от него».

В ту жизнь верховный правитель вернул один важный элемент. Запрет на производство и продажу водки, введенный царем вскоре после начала войны, исполнялся в Сибири лишь отчасти, но привел к подпольной перегонке и потреблению, тем самым причинив множество неудобств. Омское правительство отменило этот запрет и, объявив государственную монополию на торговлю алкоголем, получило приличный доход

Большевики же в отношении водки придерживались царской политики, может быть, потому, что довольно многие их лидеры были евреями, более воздержанными в питье, чем русские, что и влияло на их отношение к этому вопросу. В районах, оккупированных Красной армией, разрушались винокуренные заводы и уничтожались запасы водки. И хотя, несмотря на столь непопулярные меры, недостатка в алкоголе никогда не ощущалось, пьянство в войсках не было для большевиков столь серьезной проблемой, как для белых. Грондийс, журналист датско-японского происхождения, на тот момент самый предприимчивый и опытный военный корреспондент в Сибири, участвовал в весеннем наступлении армий Колчака. Он полагал, что «не самым маловажным фактором» их успеха было то, что на территориях, освобожденных от красных, невозможно было достать алкоголь.

Однако ни пропаганда, ни трезвость войну не выигрывают. Кроме лучшего руководства, более крепкой дисциплины и мощного стимула, советские войска обладали важными преимуществами перед своими противниками, не очевидными для стратегов английского и прочих правительств. Главное преимущество состояло в том, что коммуникации красных были короче и, в отличие от белых, им не приходилось слишком тревожиться о ситуации в своих тылах (хотя крестьянское восстание в районе Сызрани в начале 1919 года поставило в очень трудное положение 5-ю армию красных). Географическая карта отражала ситуацию, в высшей степени благоприятную для интервентов: Колчак находился в 650 километрах от Москвы; с юга быстро продвигался к столице Деникин; базировавшиеся в Архангельске армии давили на севере; над Петроградом нависла угроза из Финляндии. Но, как обнаруживает любой оккупант, в России главную роль играет не острие копья, а его древко. Деникин, оторвавшийся от своих черноморских баз по фронту шириной 1126 километров, безнадежно растянул свои коммуникации; Колчак находился в 8000 километров от Владивостока, и положение в тылах обеих армий становилось все более взрывоопасным и неконтролируемым. Добавьте сюда отсутствие эффективной связи, не говоря уж об отсутствии согласованной стратегии у всех белых лидеров, тогда как Красная армия при необходимости могла перебрасывать войска с одного фронта на другой, и мы увидим, что шахматный подход к ситуации, как всегда, обманчив и опиравшийся на него оптимизм необоснован.

Нокс так комментировал развал царских армий в 1917 году: «Чтобы упорно добиваться победы посреди сплошного бедствия, требовался более совершенный вид рода человеческого». Капитан Хогрейв-Грэм из гэмпширцев, свидетель разгрома Дутова в оренбургском секторе, полагал, что русские «не умеют упорно преодолевать превратности судьбы»: русский отказывается бороться, говорит, что надежды нет, и терпеливо ждет конца, причем мужчина напивается, а женщина рыдает. Этот недостаток проявился по всей Сибири, когда в конце мая ситуация начала быстро ухудшаться.

Наступление большевиков не сопровождалось тяжелыми боями. У обеих сторон было мало войск. 27-я дивизия, которая шла в авангарде 5-й армии красных до Мариинска, насчитывала немногим более 4 тысяч человек, а во многих белых «дивизиях» было меньше тысячи человек. Более того, красные испытывали те же административные трудности, что и белые. Отступление стало бесконечным процессом. Иногда мы слышим о командующих, которые ведут себя как полевые офицеры. Каппель, например, управлял своим арьергардом, мчался на коне среди солдат, разделяя с ними все опасности. Однако по большей части командиры и штабы размещались в личных поездах, их часто сопровождали собственные или чужие жены или дамы, игравшие, грубо говоря, роль маркитанток.

Все это вызывало неодобрение и насмешки и тогда, и впоследствии, но, по сути, пока дела шли хорошо, можно было многое сказать и в пользу сложившегося положения. Русские женщины – изобретательные помощницы воинов, и во время наступления далеко не всегда квалификация командира страдает оттого, что его и нескольких его офицеров сопровождают жены или любовницы. Дамы, которые готовили пищу, стирали, иногда помогали печатать и шифровать документы и так далее, ни в коем случае не были лишними ртами. У многих из них в Сибири не было собственного дома, и, следуя за войсками, они избавляли мужчин и от тревог, и от лишних расходов. Похоже, что их присутствие не возмущало солдат, считавших офицерские привилегии само собой разумеющимися.

Но когда дела пошли плохо, ситуация перестала восприниматься столь благосклонно. Беспокойство за женщин, находившихся в поезде командующего, часто диктовало тактику отступления. Штаб не просто отходил с несоответствующей ситуации поспешностью, но, лишь начав движение, уже не останавливался, дабы избежать неотвратимых на всех железных дорогах пробок, и в конце концов часто случалось так, что генерал и его штаб, и их любимые со всеми картами и шифровальными блокнотами, и денежным содержанием армии, и резервным боезапасом полным ходом мчались на Восток и безвозвратно исчезали с театра военных действий.

Нет смысла говорить, что не всегда командование вело себя столь прискорбно, но следующие за войском женщины, несомненно, были серьезной причиной слабости армии, которая и в лучшие свои времена не могла похвастаться особой отвагой. В сообщении британской военной миссии из Омска сообщалось, что «все офицеры от высших чинов до низших возят с собой жен или любовниц и в случае паники занимаются не войсками, а своими женщинами», и далее следовал пассаж о жене командира полка, не успевшей бежать и убитой вместе с мужем при отступлении.

В конце апреля Западная армия Колчака угрожала Казани и Самаре; севернее его Сибирская армия под командованием чеха Гайды в начале июня взяла Глазов и, как казалось в тот момент, имела весьма радужные перспективы на соединение с войсками Архангельского плацдарма. Однако обе армии, неумело управляемые Ставкой, никоим образом не поддерживали друг друга. Наступление армии Гайды продолжалось, несмотря на катастрофы, постигшие в мае части его левого фланга, но вскоре и его войска бежали по всему фронту. К середине июля большевики захватили Урал.

Глава 14

Падение Омска

По всей России интервенция выдыхалась. К концу марта 1919 года войска Антанты и ее союзников выгнали с Украины, к концу апреля они отступали из Центральной Азии, к концу июня – из Закавказья, к концу августа – из Баку и Архангельска. Решение отозвать из Западной Сибири два британских батальона застало Колчака в разгар его наступления на Москву. Только в Восточной Сибири американцы и японцы, охваченные взаимными подозрениями, должны были оставаться на позициях до конца года по причинам, практически не связанным с основными результатами Гражданской войны.

Как исторический эпизод, интервенция напоминает игру, организованную в конце детского праздника. Маленькие гости ввязываются в эту игру с энтузиазмом, маленький хозяин в восторге, некоторое время всем безумно весело. Однако с наступлением сумерек из сада возвращаются матушки и нянюшки, одного за другим участников игры уводят из теплого дома, на мольбы безутешного хозяина не обращают внимания. Игра и с ней праздник закончены. Занавес опускается. Воцаряется ночь.

Интервенты никогда не пользовались популярностью в России, где в конфликте между гостеприимством и ненавистью к иностранцам (ксенофобией) в конце концов всегда побеждает более фундаментальное, но менее приятное чувство. Белые обеими руками хватались за все, что им давали, рассыпались в благодарностях и тут же начинали жаловаться на недостаточность предложенной помощи, необходимость ограничивать себя во всем и на то, что их предали. Большую часть полученной материальной помогли потратили попусту или неправильно использовали из-за некомпетентности, нечестности либо небрежения, однако, когда представители союзников, шокированные мотовством, свидетелями коего они были, пытались убедить своих протеже исправить положение, белые обижались. «Я полагаю, что стоит приостановить оказание военной помощи Сибири, пока мы не получим какие-либо гарантии разумности использования нашей помощи», – телеграфировал Нокс Военному министерству в начале августа.

Пожалуй, ничто не иллюстрирует истинную природу отношений между сибиряками и их союзниками лучше, чем короткая история англо-русского полка. План его формирования (первоначально собирались сформировать бригаду), в апреле разработанный Ноксом, пылко одобрили в Ставке. Интервенция, какой она виделась из Омска, уже была по большей части британской. Увидев в начале мая парад 10-тысячного войска в Екатеринбурге, капитан Хогрейв-Грэм из Гэмпширского полка, записал в своем дневнике: «Более всего меня, как британца, поразили свидетельства сильного британского влияния и помощи. Екатеринбург – всего лишь один из нескольких дюжин учебных центров, а Сибирская армия – всего лишь одна из нескольких русских армий. Однако когда целый час наблюдаешь, как мимо маршируют взвод за взводом, рота за ротой, батальон за батальоном и все с британскими винтовками и снаряжением, в британских мундирах, ботинках и крагах, испытываешь глубокое потрясение. Британский оркестр играл британские мелодии».

Уже некоторое время было известно, что 1-й батальон 9-го Гэмпширского полка вскоре должен вернуться на родину, однако достаточное число добровольцев из этого батальона и инструкторов, подчинявшихся военной миссии, предполагалось использовать как офицеров нового полка, состоящего из русских солдат и сержантов. Эти британские добровольцы обменяли спокойное возвращение домой и скорую демобилизацию на неопределенный срок пребывания в Сибири, ведение боев в тяжелых условиях и командование солдатами, на чьем языке мало кто из них говорил. Поэтому ясно, что их настроения глубоко контрастировали с настроениями большинства русских офицеров, которых, как телеграфировал на родину в июле верховный комиссар, во всех сводках с фронта называли «глупыми, эгоистичными, трусливыми, развратными и продажными».

Бурно одобренный, проект англо-русского полка очень скоро столкнулся с первоначальными трудностями неожиданного свойства. «То ли преднамеренно, то ли случайно, – отмечал Хогрейв-Грэм 19 мая, – почти все полученные нами новобранцы отличались ужасающе хлипким телосложением». В его роте пришлось забраковать 93 человека из 297, и «все равно многие из оставшихся в раздетом виде вызывали щемящую жалость».

Три недели спустя «стало ясно, что полк в городе очень непопулярен, во всяком случае среди офицеров. Русские офицеры останавливали и наказывали наших маленьких солдатиков за то, что те салютовали им по-британски». Они жили в антисанитарных условиях, испытывали трудности с водой. «Чтобы помочь этим проклятым русским, мы промаршировали вокруг света, а они не дают нам питьевую воду и приходится посылать за ней вооруженных солдат».

Прошло еще две недели. Рушился Уральский фронт. 14 июня все в том же дневнике отмечалось: «Последние два дня запомнятся ошеломляющим и отвратительным взрывом избиений солдат. За сорок восемь часов не менее семи наших бедных русских солдатиков были жестоко избиты русскими офицерами за английские приветствия… Более всего прочего нас возмущает отвратительная трусливость этих действий. Если мы их раздражаем, то почему они не вымещают свою злобу на британцах? Почему они избивают наших невооруженных солдатиков за исполнение полученных ими приказов?»

Ситуация на фронтах быстро ухудшалась, и несколько дней спустя было решено, что англо-русский полк (прошедший менее чем двухмесячную подготовку и еще не получивший оружия) необходимо перевести из Екатеринбурга в Омск. «Невозможно не усомниться в мудрости политиков, заставляющих нас обращаться в бегство, как только враг появляется в 200 километрах от нас». Затем планы изменились. Солдаты получили винтовки и после короткой стрелковой подготовки отправились на фронт под командованием русских офицеров, так как наконец-то стало ясно, что без знания русского языка британцы не смогут контролировать в бою необстрелянные войска.

Последнее упоминание об англо-русском полке появляется в связи с тем, что двести человек из других соединений, по здоровью непригодных к строевой службе, главным образом из-за самострелов, были размещены в их казармах, «и за границей царило подавленное настроение». 7 июля парад, на котором британцы официально передали командование русским офицерам, начался на одиннадцать часов позже назначенного времени.[36]

Если – хотя это кажется невероятным – кто-то еще надеялся, что ощущение надвигающего кризиса встряхнет и возродит омский режим, то его ждало разочарование.

В армии – развал; в штабе – невежество и некомпетентность; в правительстве – моральное разложение, разногласия и интриги честолюбивых эгоистов; в стране – мятежи и анархия; в общественной жизни – паника, эгоизм, коррупция и повсеместная подлость. Барон Будберг, поставивший такой диагноз, был военным министром и судил не по чужим, несправедливо резким отзывам, а по собственному опыту. Сам Колчак в письмах жене писал, что многие из белых не лучше большевиков. Поскольку он считал большевиков дьяволами во плоти, резче выразиться он не смог бы. Еще он говорил, что у окружающих нет ни чести, ни совести, ни чувства долга – ничего, кроме апатии, безразличия, казнокрадства и погони за легкими деньгами.

В то время как белые армии отступали во все большем беспорядке, Колчак и его советники прибегли к ряду уловок. Одними они рассчитывали ослабить давление на фронт, другими – поднять боевой дух и укрепить пошатнувшуюся по всей Сибири волю к сопротивлению.

В июне, несмотря на то что верховный правитель с тупым постоянством отвергал просьбы Финляндии и стран Балтии о предоставлении независимости, Юденичу, белогвардейскому командующему на Балтийском театре военных действий, и Маннергейму, национальному лидеру финнов, были посланы срочные призывы перейти в совместное наступление на Петроград. Однако, хотя на одном из этапов кавалерийские патрули достигли окраин бывшей столицы, упорные защитники города, вдохновляемые Троцким, не дрогнули и отразили атаку, в которой для устрашения использовались британские танки. Затем генерал Дитерихс, глубоко религиозный человек (стены его личного вагона были вплотную увешаны иконами), предложил превратить борьбу с большевиками в священную войну, в которой аллах, как заверили башкир и другие мусульманские меньшинства, заинтересован не меньше христианского бога. И из этого ничего не вышло.

Русские с неискренним пылом заигрывали с прибывшей в Омск в июле японской миссией, однако надежды на открытую военную поддержку не оправдались. Поговаривали о возможном альянсе с Германией. Чтобы сделать режим более популярным, был проведен ряд административных реформ, безупречно демократических по своему характеру. «Я думаю, что эти меры очень сильно опоздали», – прокомментировал британский верховный комиссар и был прав.

В июле телеграммы из Лондона расписывали вдохновленный Черчиллем план, по которому чехи должны были с боями пробиться в Архангельск и оттуда морем отправиться домой. В Уайтхолле рассчитали, что, если чехи энергично возьмутся за дело, у них хотя бы есть шанс добраться до Ледовитого океана прежде, чем его воды замерзнут. Казалось, что даже крохотность этого шанса поможет чехам не застрять в Архангельске из-за зимы и большевиков и послужит для них стимулом. Но эта непрактичная схема не заинтересовала чехов и была быстро забыта.

Белое дело в Сибири было обречено на провал, а ведь чуть более года прошло после челябинского инцидента, являвшегося точкой отсчета всего процесса. Единственной надеждой на спасение – или скорее на продление агонии еще на одну зиму – были решительные действия свежих войск в тылах. Передовые части Красной армии, слабые и растянутые, сильно зависели от железных дорог. Если бы отступающие белые армии, усталые, деморализованные, не имевшие в военном отношении никакой ценности, отводились в резерв, а дорогу наступавшим красным преграждали бы маленькие отряды с талантливыми и напористыми командирами, триумфальное продвижение Красной армии можно было бы остановить и даже временно обратить ее в бегство.

Попытки подобного рода предпринимались. Однако нерасторопность Ставки и заторы на железных дорогах в любом случае ставили их успех под угрозу. Довершала дело ненадежность обычно применявшихся «ударных частей». В белых армиях вошло в моду формирование отрядов диверсионного типа и присваивание им знаков различия в виде черепов и прочего, уместных для самых жестоких и одержимых вояк. Однако эта характерная атрибутика, без сомнения поднимавшая боевой дух солдат в дни побед, приводила к обратным результатом, когда одолевала другая сторона, ибо, если такой солдат попадал в плен, его знаки отличия и особое снаряжение выдавали в нем особенно яростного врага советской власти, и обращались с ним с особой жестокостью. Самым надежным способом избежать такой судьбы было дезертирство и побеги, и отборные части этим не брезговали. Одну из таких частей называли бессмертным полком. «Если этот полк, – размышлял один военный корреспондент, – без потерь выйдя из боя, не обрел бессмертие, это не вина офицеров и солдат, они сделали для этого все в пределах человеческих сил».

Красная армия лишь должна была действовать в том же духе. Белые отступали не столько из-за военных поражений, сколько из-за резкого упадка боевого духа.

Религия, отмечал Деникин, перестала быть одним из моральных стимулов, поддерживавших дух русской армии. У Нокса создалось такое же впечатление. Он признавал, что «церковь на нашей стороне», однако служителей церкви считал «всего лишь слабыми стариками или узколобыми реакционерами». Одному из командиров дивизий пришлось прогнать всех четырех полковых священников за пьянство. У белых не было ни идеалов, ни принципов, ни веры, ни надежды, кроме надежды выжить.

Естественно, вся ответственность за происходящее легла на Колчака. Пусть неохотно, но он принял на себя обязанности верховного правителя и правил отвратительно или дозволял так править другим. Омск был клоакой беззакония и глупости. Колчак прекрасно сознавал это, но не предпринимал никаких эффективных мер, чтобы изменить порядок вещей. Он так и не овладел ситуацией, и не потому, что был слаб или имел влиятельных соперников. В его превосходстве не было ничего искусственного или сомнительного, он был самым могущественным человеком в Сибири и самым уважаемым – львом среди шакалов. Он имел все качества диктатора, кроме желания быть диктатором.

Он так и остался не более чем номинальным Верховным главнокомандующим. Как сказал Семенов, «для нас адмирал – нечто вроде гражданского чиновника». Из представителей вооруженных сил всех времен и народов Колчаку, пожалуй, менее многих подходила такая характеристика, однако уместно отметить, что его блестящий военно-морской опыт не соответствовал военным проблемам, с которыми пришлось столкнуться в Сибири. Авантюризм морских сражений – необходимость быстро принимать решения, опора на хорошие коммуникации, на скорость и гибкость при маневрировании – сменился на медлительные осторожные военные действия, которые периодически прерывались из-за климата и которым постоянно мешали тыловые проблемы.

Однако адмирал виноват в том, что не сумел взять под контроль свой штаб или выбрать более подходящих командиров. Раздувшийся персонал Ставки не только олицетворял все худшие пороки русской военной бюрократии – он насквозь пропитался бессовестностью, кумовством и интриганством. В таком окружении омерзительному Лебедеву удалось укрепить свои позиции. «Возросшая власть Лебедева, – докладывала британская военная миссия в конце июля, – послужила причиной быстрого перехода к чрезвычайному положению, поддерживаемому горсткой его ближайших помощников и несколькими приспешниками из казачьего офицерства, которые верили, что, если людей хорошенько сечь, они будут сражаться за существующее правительство. Последнее ничему не научилось в революции и является самым прогнившим и самым вредным элементом в стране».

Поскольку строевые части всегда придерживаются низкого мнения о штабе, то их душевное (в противовес материальному) благополучие вряд ли зависит от того, что штаб действительно плох. Но в то же время армия чрезвычайно чувствительна к обстоятельствам, влияющим на их лидеров, и ничто не подрывает уверенность солдат так, как частая смена командующих. А Колчак постоянно производил подобные замены и, по сути, только таким образом и влиял на события на фронте.

Из множества командиров, пострадавших от перемен, самым значительным был Гайда. В начале 1919 года инициативного чешского капитана, хоть он и был иностранцем и не достиг тридцатилетия, произвели в генералы и назначили командовать Сибирской армией, а позже доверили ему и Западную армию. Однако когда судьба от белых отвернулась, Гайда попал в немилость. После бурной встречи (во время которой, по словам Гайды, верховный правитель разбил чернильницу и сломал несколько карандашей) он был снят с поста и на вооруженном пулеметами, чтобы избежать захвата, собственном поезде отправлен во Владивосток «Его падение, – комментировала британская военная миссия, – тем более прискорбно, что произошло вскоре после его назначения главнокомандующим Сибирской и Западной армиями и по этому поводу он получил поздравительные телеграммы от различных гражданских организаций и общин Сибири». Смещение Гайды и то, как это было обставлено, пагубно повлияло на военную и политическую ситуацию, чего в час кризиса рассудительному лидеру следовало бы избегать любой ценой.

Все новые смены командующих, еще более бессмысленные реорганизации, еще более недостойные призывы к общественности не могли остановить наступление большевиков. Насколько недейственными были перечисленные меры, демонстрирует нерешительное контрнаступление белых под командованием Дитерихса, предпринятое в конце сентября. Красную армию отбросили к реке Тоболу, выдвинувшись на некоторых участках фронта почти на 160 километров. Ставку охватил безумный оптимизм, впрочем, вскоре, однако, сменившийся глубочайшим унынием. «По общему мнению, – сообщала британская военная миссия в Военное министерство 10 октября, – боевой дух красных быстро падает, и, если они до зимы не получат теплого обмундирования, их армия растает». Пустая болтовня. Слабое наступление белых вскоре выдохлось, и их отбросили назад. Красная армия перешла в наступление.

«Большевистские командиры теперь сильно превосходят наших, – докладывал Нокс еще в августе, – и некоторые их части сражаются с убежденностью, коей в наших частях нет». И эти слова с каждым днем все более приближались к истине. 27-я дивизия красных, возглавлявшая наступление, продвигалась в среднем на 40 километров в сутки. Из телеграммы, датированной 29 октября, министерство иностранных дел узнало, что накануне ночью принято решение эвакуировать правительственные учреждения из Омска в Иркутск, а золотой запас погружен в товарные вагоны и не будет отправлен на восток до тех пор, «пока остается возможность удержать Омск». Если в Ставке думали, что такая возможность существует, то эта фраза может служить мерой глупости омских штабистов.

Омск стоит на левом, западном берегу реки Иртыша, и потому беззащитен, во всяком случае, когда его обороняет слабая и деморализованная армия. Более того, зима запаздывала, и Иртыш еще не замерз, то есть если отступать в последнюю минуту, то придется бросить практически все орудия, транспорт и другое тяжелое снаряжение, выделенное для обороны города. По этим убедительным причинам Дитерихс, заменивший Гайду на посту главнокомандующего, убеждал эвакуировать войска и попытаться построить оборону на правом берегу реки.

Колчак отверг этот разумный план. По его мнению, Омск имел символическое значение и его следовало защищать до последнего. Адмирал говорил, что умрет на улицах города вместе со своими преданными сторонниками. Дитерихс подал в отставку, и его сменил Сахаров, хвастун и приспособленец. «Это последняя капля», – писал в своем дневнике один из офицеров Нокса 3 ноября. Четыре дня спустя он встретился с новым главнокомандующим, которого нашел «очень довольным собой… улыбчивым и самоуверенным».

9 ноября неожиданно потеплело. Сто семьдесят восемь артиллерийских орудий все еще стояли на западном берегу Иртыша. Единственный мост был железнодорожным, и лошади по нему пройти не могли. Орудия пришлось бы грузить в вагоны. Красная армия была в 60 километрах от города. Сахаров, не теряя жизнерадостности, признал, что Омск неминуемо падет через пять, максимум пятнадцать дней. Иностранные миссии покинули город. В Омске еще оставались британская железнодорожная миссия, семь офицеров и солдаты британской военной миссии, один француз и один японец.

12 и 13 ноября грянули морозы. Большинство орудий доставили на правый берег по льду. Большинство политических заключенных расстреляли. Сахаров исчез. 14 ноября передовые отряды 27-й дивизии красных вошли в город. Кое-где на улицах постреляли, но организованного сопротивления красные не встретили. К ночи Омск уже был захвачен большевиками; в плен взяли 10 тысяч человек, на железной дороге трофеями стали 40 паровозов и более тысячи товарных вагонов, многие из них с грузом.

Еще подмораживало, но красные решили укрепить переправы, замостив их досками и соломой. За последние три недели были наголову разбиты белые армии, угрожавшие Петрограду; передовые отряды Деникина вытеснены из Орла, партизаны и красная кавалерия сеяли панику в тылах, и деникинские армии начали отступать по всему Южному фронту. Преследование Колчака в Сибири могло продолжаться без ущерба для более важных районов.

Глава 15

Отступление

Верховный правитель покинул Омск за несколько часов до того, как в город вошли красные. Его министры, отправившись в путь четырьмя днями ранее, почти добрались до Иркутска, но сочли местную расстановку сил неблагоприятной. Чехословацкий национальный совет, по меньшей мере его русская секция, только что публично выразил недоверие правительству Колчака и осудил его методы. Пользующиеся влиянием в этом регионе социал-революционеры и меньшевики отвергли идею коалиции, возглавляемой адмиралом. Беглые министры сформировали временный кабинет, но поскольку он не имел ни властных полномочий, ни общественной поддержки, ни административных органов, Сибирь, по существу, осталась без правительства.

Колчак (в сопровождении Тимиревой), его штаб, свита и отборная охрана ехали в шести железнодорожных составах (один из них – бронепоезд). В седьмом эшелоне находился золотой запас. Огромное сокровище занимало двадцать девять товарных вагонов. Комендант поезда и чиновники Государственного банка ехали в пассажирском вагоне в середине состава. Этот вагон имел телефонную связь с двумя теплушками (одна в голове и другая в хвосте поезда) с вооруженной охраной.

Карта № 3. Восточная Сибирь и Маньчжурия.