Расходный материал 2

С кормлением грудью Маша уже какое-то время подумывала завязать. Молока было мало. Ксюшу постоянно приходилось докармливать смесью. Не кормление, а мучение. Зато мороки с временами подтекающей грудью и потрескавшимися сосками было полно. Стремление облегчить себе жизнь боролось с ответственностью. Ведь только ленивый не катался по ушам свежеиспеченных мамочек с лекцией на тему: «Грудное вскармливание – лучшее для ребенка. Защита от всех бед и болезней.» Маше хотелось быть ответственной, но сил не хватало. До окончательной победы эгоизма оставалась всего пара шагов.

Катя, чувствуя себя как дома, расположилась за кухонным столом и трещала без умолку: «Я своих до девяти месяцев кормила, а потом бросала это дело. Уж такие бугаи к тому времени вырастали. Огурца им соленого и куриную ножку, а не мамкину сиську. Кормить – такая морока. Сидишь подле ребенка, точно привязанная, и каждые три часа знай – доись. Но, с другой стороны, сиська – это бесплатно. А смеси молочные стоят, как красная икра. Так что экономия – лучший друг грудного вскармливания.»

Сделав этот неожиданный вывод, Катя хихикнула. Маша готова была подписаться под каждым словом. Простоватая соседка била не в бровь, а в глаз, порой переходя, по Машиному мнению, дозволенной даже между подругами грань откровенности.

«Беременность – это мясорубка. В исходнике красивая, свежая девушка, через девять месяцев – больная страшная старуха. Толстая, беззубая, лысая, растянутая кожа на животе висит складочками и повсюду, даже в самом интересном месте, чудовищные сантиметровые растяжки. Я думаю, это предусмотренный природой защитный механизм. Потеря чувствительности сосков, в смысле,» – пояснила свою мысль Маша. – «Чтобы женщины не бросали кормить своих детей грудью. Ведь с первым ребенком поначалу как вспомнишь, так вздрогнешь. Каждые три часа, а то и чаще, этот бедный сосок грызут, рвут, тянут, жуют, мусолят. Хоть криком кричи. К счастью, через некоторое время он становится деревянным и жить можно.»

«Можно,» – хихикнула Катя. – «Только не половой жизнью.»

«Да бог с ней, с половой жизнью. После выкармливания ребенка это все равно уже не грудь, а вымя. Чувствительность никогда не вернется.»

«А у тебя мужик-то есть?» – бесхитростно поинтересовалась Катя, хлюпая горячий чай. – «А то смотрю, все одна, да одна. И не помогает даже? Совсем? Тяжело так-то. Мужик нужен какой-никакой. Пусть хоть деньги зарабатывает. С детьми от них все равно проку нет. Ты это, если уж совсем невмоготу будет или уйти куда срочно надо, можешь мне своих иногда подкидывать. Выручу по дружбе. Но только если работы не будет. Я на дому работаю.»

Предложение было щедрым до неадекватности и Катерина поспешила добавить: «Ну только если очень надо.»

«А кем ты работаешь, Кать?»

«Торты пеку на заказ. Домашний кондитер. Училище то я успела закончить, несмотря на пацанов.»

«И как дела идут?» – искренне, не для галочки, поинтересовалась Маша. Сама она пока не определилась, как относиться к подобному бизнесу. С одной стороны, возможно домашние кондитеры и в самом деле используют сливочное масло вместо маргарина и настоящий шоколад вместо дешевой глазури. С другой, в каких условиях они производят свои шедевры? На той же кухоньке, где толпятся все их домочадцы, дети, кошки и собаки?

«Раз на раз не приходится,» – беззаботно махнула рукой Катя. – «То густо, то пусто. Бывает неделю заказов нет, а бывает всю ночь коржи пеку, чтоб к сроку успеть. Народ у нас непредсказуемый, сюрпризы любит. Нет бы за три дня до торжества торт заказать. Но это, наверное, слишком сложно. Вот накануне и звонят. А я от денег не отказываюсь. Вот и кручусь, как белка в колесе.»

«Вот ты влюблялась когда-нибудь?» – мечтательно спросила вдруг Катя. – «И не говори мне, что если есть дети, то, конечно, влюблялась. Дети тут вообще не при чем. Родить можно и от козла.»

В который уже раз Маша была с ней полностью согласна. Катя обладала неоспоримым талантом прямо и доходчиво говорить о сложных и запутанных вещах. А что как не взаимоотношения между людьми есть самый запутанный клубок шерсти, который до упаду гонял по полу кот.

«До потери сознания? Как в кино? Никогда,» – честно ответила Маша. – «Может просто не дано мне это – терять голову от любви? Наличие мозгов мешает или возраст. Мне кажется любовь – удел юных и беззаботных, на долю поживших остаются прагматизм и немного похоти.»

«Ну что ты как старуха? Скажешь тоже – прагматизм. Слово то какое – бухгалтерское.»

«Бухгалтерия – это отличная вещь!» – заявила Маша. – «Бухгалтерия – это здравый смысл и порядок, все разложено по полочкам, посчитано и пронумеровано. Те, кто по-настоящему в ладах с бухгалтерией, не делают таких глупостей, как я.»

«Ты про Ксюху?» – уточнила Катя. – «Ну да, это ты лихо. Двух детей без мужика тянуть. С другой стороны, таких как ты полстраны. Папашки часто сливаются. Кто раньше, кто позже. Ничего страшного, сдюжишь. Ты ведь разыскивать его не собираешься? На алименты подавать?»

«Да пропади он пропадом. Век бы его не видеть,» – отмахнулась Маша.

Машу уже начинала тяготить непосредственность новой подруги. Нескромные вопросы: с кем живешь? На что живешь? Чего замуж за него не вышла? – сыпались горохом. Простота и правда иногда хуже воровства. Намеков типа «а с кем твои мальчишки остались» Катерина не понимала или делала вид. Похоже, они были слишком деликатны для нее. Согнала ее с насиженного стула только громко озвученная Машей необходимость купать дочку. Катерина тут же упорхнула. Но осадочек бесцеремонности остался.

За короткий период времени Катя стала незаменима. Она ловко управлялась с житейскими проблемами, словно жонглер с цветными шариками. Раздобыть талончик к неврологу, закупиться молочной смесью по акции, приобрести пару подержанных детских велосипедов по дешевке на Авито, – здесь она, деловитая и оборотистая, была в своей стихии, точно рыба в воде. Маша так крутиться не умела и отчаянно ей завидовала.

Новая подружка забегала через день или два. Обычно на пару минут, явно стараясь больше не надоедать, но и забыть о себе не давала. Сама Маша обычно сходилась с людьми с большим скрипом, словно пыталась провернуть куриную кость в мясорубке. Все крошилось, ломалось, острые осколки застревали в механизме, как застревали в горле у Маши слова благодарности Екатерине то за одно, то за другое. Та же в ответ легкомысленно отмахивалась. Да ладно, мол, ерунда, сочтемся.

***

Мужчина покупает новый костюм и приводит в порядок зубы только в одном случае – он собирается жениться.

Паша сиял новыми, чересчур светлыми и не подходящими по цвету, коронками широко улыбаясь, когда думал, что именно этого Тамара Ивановна и ждет, и поскрипывал блестящим, колом стоящим ремнем на джинсах. Выглядел он скованно, будто невеста на смотринах и преимущественно молчал. Зато свекровь заливалась соловьем. Под ее бодрое незатихающее жужжание Маша метала на стол. Метать особо было нечего. Как на грех, ни колбасы, ни сыра, ни чего-либо другого, что можно быстро нарезать и подать, в доме не оказалось. К счастью, нашелся вафельный тортик, купленный про запас. Поэтому Маша решила ограничиться чаем. Под бдительным оком бывшей свекрови, продолжавшей приторно-ласково щебетать она чувствовала себя неуютно, словно была ребенком, случайно (ну почти) разбившим любимую мамину вазу.

Ну почему она, взрослая, самостоятельная женщина с двумя детьми, такая зассыха? Почему сразу не выставила незваных гостей за порог? Почему суетится, то и дело что-нибудь роняя? Почему хотя бы не выразит им свое недовольство, интеллигентка хренова? Нельзя же просто так завалиться в гости даже без звонка! Заскочить они решили, видите ли, Лизу с днем рождения поздравить. По-свойски, по-родственному, без церемоний. Они ведь семья, как-никак, а семья – это святое. Маша же небезосновательно подозревала, что всплеск родственных чувств подогревается полученным ей наследством.

«Небогато живешь, Машенька,» – пожурила свекровь. – «Что ж ни ремонт не сделала, ни мебель не поменяла? Средства то теперь позволяют.»

«Мне сейчас не до этого, Тамара Ивановна. У меня грудной ребенок,» – устало отрапортовала Маша. Выспаться сегодня ночью ей, как обычно, не удалось. Свекровь, видимо, полагает, что у нее мешки с деньгами по углам затырены?

«Да уж, его трудно не заметить. Девочка?» – осведомилась и без того все прекрасно знавшая Тамара Ивановна.

«Да. Ксюша.»

«Хорошее имя. Немного старомодное. Сейчас все больше Анастасиями и Викториями называют. Что же это получается: ребенок есть, а мужчины нет? Как же так, Машенька?»

«Это что еще за допрос?» – мысленно возмутилась Маша. – «Какое её собачье дело до моей личной жизни?»

«Вас это не касается, Тамара Ивановна.»

«Да ты не обижайся, Мария. Я ведь помочь хочу. Ох эти современные женщины! Все сами: и дети, и хозяйство, и работа. И танцую, и пою, и билеты продаю, как говорится. Разве так можно? Нет бы оглянуться по сторонам. Есть ведь рядом мужчины: серьезные, ответственные, способные о тебе позаботиться.»

Павел приосанился и смахнул со губ вафельные крошки. Маша уронила блюдце с лимоном. Так это и вправду смотрины. Только не невесты, а потенциального, пусть и слегка побитого молью, жениха. Свекровь, в своей бесподобной наглости, снова решила свести их, как барана и овцу на случку.

Мигом успокоившись, Маша прикинулась дурочкой: «В этом Вы абсолютно правы. Ксюшин отец – человек серьезный, можно даже сказать авторитетный. У него столько наколок, что я никак не разберусь, которые из них обозначают ходки, а которые мокрые дела.»

Паша икнул. Лицо Тамары Ивановны вытянулось и приняло озадаченное выражение. Аппетит у обоих пропал начисто.

«Большое спасибо, Паша, за то, что устроил праздник для Лизы. Заходи в любое время. Она скучает,» – изгалялась Маша вслед незваным гостям, когда те улепетывали по лестнице, торопливо всовывая руки в рукава курток.

***

Вчера, разглядев набухшие почки на кустах, которыми по периметру был обсажен двор, Маша еще сомневалась. Мало ли, может показалось. На кустах еще кое-где сиротливо мотались скрюченные, пожухшие прошлогодние листья. Вид у них был бы скорбный, если бы не оживлялся щебечущей стайкой птичьей мелочи.

Но сегодня, когда по краям основательно утоптанной детской площадки из побитых заморозками останков травы полезли острые зеленые ростки, отпали последние сомнения. Причина этой аномалии она – Маша. Хорошую погоду заказывали – получите.

Солнце ярко сияло в разрыве туч строго над ее домом. Земля подсохла и прогрелась. Над засыпанной дорожниками гравием лужей курился легкий дымок испарений. Исследовав соседние дворы Маша убедилась, что благодать распространяется и на них. Количество бродячих собак, обнаруживших место, где можно погреть пузо на солнышке как летом, с каждым днем росло как на дрожжах. Птицы были ничуть не глупее, стайками рассаживаясь на проводах. Колдовская аномалия протянулась от Лизиной школы с одной стороны и до шоссе с другой, обеспечив Маше комфортное жизненное пространство – сухое и теплое, где можно было погулять с девчонками и купить продукты. Температура в области колдовства превышала окружающую на 12-15 градусов. Это Маша выяснила опытным путем, прихватив на прогулку комнатный термометр.

Удивительно, но никто из прохожих, похоже, этого не замечал. Люди бежали по своим делам и, едва успевая ощутить тепло, оказывались на другой стороне аномалии и вновь открывали надоевшие зонты. Раздвинутые колдовством тучи клубились вокруг солнечной прорехи, напирая и толкаясь. Но тщетно.

Ничуть не сомневаясь в своей причастности к происходящему, Маша спокойно наблюдала. Любопытно было, сколько продлится действие волшебства и как далеко распространится. Проклюнувшиеся несколько дней спустя на самодельной клумбе из автомобильных шин тюльпаны ее не удивили. Невесть откуда взявшиеся проснувшиеся пчелы тоже.

Удивила ее Наташка. Она приплелась вечером в тот же день, когда прилетела. Злая, хмурая, невыспавшаяся, не заметившая ни щебетания птиц, ни жизнерадостно желтеющих солнышек одуванчиков у подъезда. С первого взгляда было ясно – миссия провалена. Подруга, как всегда, вывалила на стол кучу подарков для всех, включая кота, тяжело опустилась на стул и заранее отмела все вопросы: «Не спрашивай.»

«Не сработало?» – робко предположила Маша.

Ответа не требовалось.

«Совсем, совсем не сработало? Даже чуть-чуть?» – уточнила Маша.

«Что за идиотский вопрос? Ни хрена не сработало. Туфта все это колдовство. Как мне вообще такая глупость в голову пришла? Поколдовать? Мистических сериалов пересмотрела, наверное. Господи, какая я дура!»

Расспрашивать Маша не стала, сопереживала молча. По опыту знала: у Наташки долго ничего не держится. Созреет – сама расскажет.

«Он весь отпуск увивался за другой бабой. Прямо рыцарь, блин, печального образа. У той на хвосте целое семейство было – дети и мама, да еще и он следом. Сомневаюсь, что ему там что-то обломилось,» – злорадно закончила Наташка и надолго замолчала.

«Жизнь – она вообще любит обламывать по-крупному, в самых важных, краеугольных, можно сказать, вещах. Вот, скажем, заводит баба ребенка для себя. Надеется спокойно, на радость себе растить умненькую девочку – учить её читать, кататься на коньках, рисовать единорогов, заплетать косички, в платьица наряжать, в конце концов. А тут бац, облом. Рождается мальчик. И это все, конец. Вся запланированная дальнейшая жизнь псу под хвост. Того, что ты хотела, уже никогда не случится. Никогда. И это такое жуткое свинство, что хуже просто не придумаешь. И поделать с этим ты не можешь ничего. И претензии предъявлять некому. Рок, судьба, фатум. Остается только беситься от злости, воспитывая это инородное тело – мальчика, выбирая ему кимоно для занятий дзюдо, водя стричься каждые три месяца и выгребая из карманов курительные смеси для электронных сигарет.

Или подсовывает тебе мужчину всей твоей жизни тогда, когда ты уже почти вышла в тираж и нагружена, словно ишак детьми, мужем, авоськами с продуктами, вялотекущим ремонтом и кучей сварливых родственников.»

«Может быть дело в расстоянии?» – задумчиво предположила Маша. – «Колдовали мы здесь, а сработать должно было аж в Египте. Слишком далеко. Вот если бы Вы с ним здесь встретились, в районе пятисот метров от дома.»

«Почему именно пятисот?» – насторожилась подруга.

«Потому что, когда ты уехала, я еще кое-чего нажелала. Глупо было не воспользоваться случаем,» – пояснила она.

«И чего ты пожелала?»

«Всего то хорошей погоды, замучилась грязь месить,» – сказала Маша, решив умолчать про историю с лужей. Тут у нее не было стопроцентной уверенности в своей причастности. – «Ты ничего не заметила, когда к дому подходила?»

«Например?»

«Одуванчики цветут.»

«Одуванчики? Сейчас? Ты обалдела?»

«Сходи сама посмотри. Прямо у подъезда, за лавочкой.»

Наташка молча поднялась, напялила пальто и вышла на улицу. Её не было минут двадцать.

«Я обошла вокруг дома,» – деловито сообщила она, вернувшись. – «Везде одуванчики. Что еще?»

«Солнышко светит,» – мечтательно сообщила Маша. – «Травка зеленеет, мухи проснулись и жужжат, и тепло.»

«И почему здесь еще не снимает канал РЕН тв для передачи о необъяснимом, непознанном и наспех выдуманном?»

«Никто не замечает,» – безмятежно пояснила Маша. – «Просто не обращают внимания. Я же говорила, колдовство действует метров на пятьсот в любую сторону. И с каждым днем это расстояние сокращается. Над Лизиной школой уже снежок срывается, а поначалу тоже было солнышко. Думаю, еще пара дней и все исчезнет.»

«Так, интересное дело,» – размышляла Наталья. – «Мне что же, надо его сюда затащить? И лучше прямо в твою квартиру?»

Маша вздохнула: «Наташ, ну каковы перспективы романа, начавшегося с обмана?»

«Да какая разница? Давай пригласим его к тебе компьютер чинить.»

«Нет у меня компьютера, Наташ.»

«Ты просто не хочешь помочь,» – надулась подруга.

«Да нет, Наташка. Тут дело в чем-то другом. Я чувствую. Только до конца не понимаю.»

***

Утро началось с обычной суеты. Провожая Лизу в школу и обыскивая прихожую в поисках опять куда-то запропастившихся ключей, Маша высунула нос в подъезд и поразилась необычной многолюдности. Сверху по лестнице спускались два врача со скорой помощи с одним на двоих увесистым чемоданчиком. Вверх поднимался сотрудник полиции. Еще один курил у подъезда в компании водителя скорой. Автомобили спецслужб перегородили узкую дорогу у дома напрочь. Было очевидно – что-то случилось. Последний раз такое столпотворение наблюдалось, когда обнаружили труп соседки Галины Степановны. А уж запах, запах тогда был – незабываемый.

Поглядывая в окно Маша неожиданно обнаружила прямо под ним даму с собачкой, которая занималась тем же, чем и она – разнюхивала. (Дама конечно, впрочем, собачка тоже.) Имени ее Маша не знала, знакома не была, но при встрече здороваться не забывала. Поэтому и решила, что этого шапочного знакомства вполне достаточно, чтобы вступить с дамой в разговор, и отворила окно.

Называя соседку дамой, Маша душой ничуть не кривила. Она и была дамой. Провинциального разлива. Слегка аляповатой, но элегантной. Немного суетливой, но пытающейся держаться с достоинством, которое люди непосвященные принимали порой за высокомерие. Над головой тургеневской бабушки клубился сиреневый туман, завитый мелким бесом. На ногах были практичные боты, предназначенные для длительных прогулок. Соседка делала вид, что гуляет с собакой. Её пудель действительно рылся носом в траве. Машино появление в окне дама восприняла с энтузиазмом.

«Ужас то какой! Просто роковое место, проклятая квартира! А я была уверена –обязательно что-нибудь случится! Так сыну и говорила, когда он собирался ту квартиру снять. Хотел поближе ко мне жить. Внучок то в этом году в детский сад пошел, а сноха сразу на работу выскочила. Да вот незадача: дите то болеет постоянно. Неделю ходит в садик, две болеет. Знамо дело, всегда так происходит. И сноха – хитрая лиса, хотела мне ребенка подсовывать. Мол, Вы, Клавдия Петровна, на пенсии, можете помочь нам маленько. Да и живете рядом. Ха! Не на ту напала. Я своих детей вырастила. А теперь пожить хочу. У меня масса интересов: скандинавская ходьба, кулинарный канал в Дзене (сама веду, ролики записываю, представляете!), Ленечку вот завела, чтобы гулять не скучно было. Вы ведь, конечно, знаете, голубушка, что каждый день нужно проходить не менее десяти тысяч шагов?» – менторским тоном, наводящим на мысль об учительским прошлом, осведомилась соседка.

«Да. Да, конечно,» – пискнула Маша, погребенная подробностями чужих жизненных перипетий. – «Извините, у меня ребенок плачет.» И ретировалась, захлопнув окно. Попытка что-нибудь разведать не удалась.

Можно позвонить Кате. Как же она не сообразила раньше? Катя была из тех людей, которые всегда все знают. Сплетни и слухи сами находят их, словно магнит потерянные иголки. Но телефон Катерины не отвечал. После трех попыток Маша оставила эту затею. Ей стало страшно. Из подъезда как раз вывезли носилки с телом, упакованным в непроницаемый черный мешок на молнии.

***

У Кати умер муж.

Новость эта огорошила Машу, как ушат холодной воды. По агентурным данным мамочек с детской площадки еще вчера он был здоров как конь, а вот сегодня утром, скоропостижно, как говорили раньше в подобных случаях о членах политбюро, скончался. Машино знакомство с Катиным супругом Степаном ограничивалось взаимными приветствиями при встрече. Был он самым обычным: среднего роста, крепкий, круглолицый, невзрачный. В общем, встретишь и сразу забудешь. Ровным счетом ничего: ни плохого, ни хорошего, она о покойном сказать не могла.

Об обстоятельствах смерти было известно следующее. Утром Катя повела мальчишек в детский сад, а вернувшись, намеревалась разбудить мужа. Разбудить, однако, не получилось. Степан, пару дней маявшийся от простуды, отчего и ушел спать на диван отдельно от супруги, просыпаться не желал. Когда Катя потрясла Степана за плечо, он послушно поворотился, его голова скатилась с подушки и повисла у самого пола. Следом за головой сползли рука и плечо. По открытому рту и закатившимся глазам Катя поняла: что-то не так. Она повела себя непродуктивно: принялась трясти супруга, кричать и плакать. И только потом вызвала скорую помощь.

Откуда стали известны такие подробности перевозбужденным соседкам Маша ума приложить не могла. Ей их пересказали доброхоты, сбиравшие, как водится в таких случаях, соседскую дань на погребение. Возможно эти слухи стоило разделить надвое, а может и вовсе не принимать во внимание.

Тем неожиданней было встретить Катю вечером того же дня. Она возвращалась из детского сада, забрав весело пихающихся мальчишек и купив по дороге продуктов. Глаза у Кати были красные, вид растерянный, а реакция заторможенной. Она поставила пакеты с покупками на лавочку и терпеливо ждала, пока мальчишки набегаются вволю.

Человек, у которого умер родственник, подчас оказывается в некой социальной изоляции. Не считая кликуш, для которых чужое горе – практически профессия, повод внести разнообразие в свою жизнь и оказаться сопричастными хоть к какому-то событию. Нормальные люди смерти боятся, теряются и стараются держаться от нее подальше. Правила хорошего тона предписывают зайти к родственникам усопшего, выразить соболезнования, может даже предложить помощь. Но какими словами можно утешить в таком горе? Какими поступками сгладить произошедшее? Любой, хоть раз выражавший соболезнования, знает – таких нет. И каждый из них испытывал мучительную беспомощность, тщетность и свою ненужность. Поэтому и чувствуют люди себя рядом со смертью так неуютно, зная, что никого сия чаша не минует.

На Машу всегда в таких случаях (не то чтобы их было много, но случалось) нападал ступор. Любые слова, которые полагалось говорить в этой ситуации, казались глупыми, плоскими, бессмысленными. Выдавив из себя, тем не менее, все, что положено, Маша взяла девушку за руку: «Катя, ты как?»

«Не знаю,» – пожала плечами та. – «Я не поняла еще. Не дошло до меня пока. Врач сказал это нормально, так бывает. Потом прорвет.»

«А-а-а. Понятно. Тебе нужна помощь с похоронами? Может с мальчишками посидеть?»

«Да нет. Они в садике. Я им сказала, что папа в командировку уехал. Как думаешь, могут они его совсем забыть, ведь маленькие совсем еще?»

Маша посмотрела на мальчишек, устроивших веселую беготню на солнечном пятачке, единственном оставшемся на сегодняшний день от наколдованной весенней оттепели.

«Не думаю Кать, совсем то не забудут. Ты не бери их на похороны, незачем им отца в гробу видеть. Пусть запомнят его живым. Когда они, кстати?»

«Не знаю,» – равнодушно бросила Катя. – «Вскрытие будет. Потом скажут, когда отдадут … тело.»

«Вскрытие? А что с ним случилось? Болел? Несчастный случай?» – осмелев, начала расспрашивать Маша, хоть и зарекалась этого не делать.

«Степка пару дней уже маялся, простыл где-то. Но так, ничего серьезного. Просто простуда. От этого ведь не умирают. Обкололи меня с утра. До сих пор голова как чумная. Давился он кашлем, вроде как хотел откашляться, а не получалось. Словно разучился вмиг как это делать. Таблетки пил. Простые, на которых «от кашля» написано. Они хоть дешевые, но хорошие. Всегда помогали. Я их и мальчишкам даю. А тут не сработали почему-то.»

***

Расхожую фразу о «тяжести содеянного» Маша всегда воспринимала как абстрактную, твердо уверенная, что никакая тяжесть преступникам на плечи не давит, к земле не пригибает и жить не мешает. Все это лишь красивые слова. А моральный аспект убийц и душегубов не волнует. Оказалось, все намного хуже. Пресловутая «тяжесть содеянного» не только давила на плечи, она буквально выбивала почву из-под ног и лишала покоя. В голове у Маши пульсировала только одна мысль: «Я – убийца.»

Она жила как обычно: кормила, купала, гуляла, лечила, мастерила макет Солнечной системы, чистила кошачий лоток и устало отбрехивалась от внеклассных повинностей. Но делала все на автомате. Чувство вины не оставляло ее ни на минуту. Она убила Катиного мужа, оставила сиротами двух детей. И виной всему только ее глупость. Надо же быть такой идиоткой. «Здоровья всем: и взрослым, и детям. Чтоб не чихали и не кашляли.» Эту формулировку она помнила дословно, как и продолжение про хорошую погоду и бессмертную лужу.

Колдовство – страшная сила. Посудите сами: лужа исчезла, хорошая погода радовала почти две недели, сметенная холодной поземкой лишь позавчера, Катин муж Степан умер, потому что не смог откашлять жидкость, скопившуюся в легких. Оставалось порадоваться (как ни дико это прозвучит), что он был единственным умершим человеком в доме. Все могло быть гораздо хуже. Вот как бывает, если вручить обезьяне гранату.