Гибель Лодэтского Дьявола. Второй том

– Прости… Я уже опозорила тебя – сразу… да еще и в храме.

– Нууу, ты меня предупреждала, – усмехнулся он. – Я был готов… Даже к этому… Перетревожилась?

– Кажется, да… И, кажется, я толком не кушала дня три… Со дня юпитера…

«С тех пор как была в храме Благодарения», – чуть не сказала она.

– Это мы скоро поправим! – ответил градоначальник и, став серьезным, поцеловал ее снова – на этот раз так же, как и в беседке: долго, медленно, проникая глубже и будто выпивая из Маргариты остатки сил.

Потом он донес ее на руках до дороги, где их ждали гости.

– У госпожи Совиннак легкая слабость! – громко сказал им градоначальник. – Обычные волнения юной особы в самый важный для нее день. В дорогу. Нам следует поспешить, если мы не хотим промокнуть.

Его большой вороной конь, достойный рыцаря в турнирных доспехах, по команде подогнул ноги и опустился перед хозяином. Маргариту Ортлиб Совиннак усадил на свои колени, боком. Обнимая обессилевшую девушку, он пустил коня по дороге мимо домика Марлены.

«Госпожа Совиннак, – прошептала про себя невеста. – Госпожа Маргарита Совиннак!»

________________

Дождик уж вовсю лил, когда свадебная процессия приблизилась к темно-красному дому градоначальника. Пегая Звездочка, в попоне и с намокшим пером, непонимающе косила голубым глазом на свою хозяйку, которая ехала в объятиях большого мужчины, устало положив голову тому на плечо. На прощание Маргарита, как всегда делала, прижалась щекой к лошадиной морде, а та лизнула ее руки.

– Пойдем же в дом, – позвал Маргариту муж. – В моей конюшне кобылу согреют и накормят. И тебя кормить пора, а то так перемодничала ради фигуры, что едва на ногах стоишь, – смеялся он. – И прочие скоро попадают! Твои подруги, что в тягости, вот-вот тоже свалятся с голоду.

Он опустил левую ладонь на тыльную сторону правой руки Маргариты (взял ее за пальцы так, как в Орензе муж брал руку жены) – и через широко раскрытые двери жених ввел невесту в свой дом. Немногочисленные гости и слуги им захлопали. Со стороны Ортлиба Совиннака присутствовали только его дочь Енриити, Диана Монаро и Идер. Огю Шотно вернулся к заболевшей супруге.

Гости со стороны невесты, кроме Гиора и Оливи, войдя в дом, притихли: простор комнат и их убранство поначалу подавили веселье. Ортлиб повел всех в парадную залу, какая оказалась больше, чем весь зеленый дом Ботно. Еще у входа в нее гости увидели красный балдахин, нависавший крышей над отдельным столом для жениха и невесты. Второй стол у окон предназначался для приглашенных на застолье. Камин на противоположной от окон стене подпирал потолок; по обе стороны от него, будто караульные, встали высокие буфеты для напитков и угощений; с их полок хвастливо показывала себя расписная и позолоченная посуда. Вся обстановка была массивной, основательной, из темного дерева с резьбой, – мебель, сделанная на века, если не на тысячелетия. Тяжелые красные портьеры спускались к полу из черного сланца, в центре белела мозаика с орензской звездой. Между окон и на трех стенах тускло поблескивали оловом и бронзой декоративные щиты с соколами – подарки от герцога Лиисемского; их разбавляли два портрета в полный рост, выполненные на вытянутых досках. С картины слева стройный, сорокалетний Ортлиб Совиннак смотрел на себя, грузного и поседевшего. С другого портрета покойная хозяйка этого дома, тоже одетая в подвенечное красное платье, удивленно уставилась на новую супругу своего мужа. Деревянный барельеф, обрамлявший потолок, изображал сцены из жизни святого мученика Эллы: урожденный единственным наследником обширных земель, он сначала выбрал воинский путь, но после проникся верой, стал монахом и истязал себя лишениями вплоть до восхождения на крест. Судьбоносную для Лиисема встречу мученика и Олфобора Железного рассказывали цветные витражи в верхней, закругленной части окон.

Парадная зала, обставленная со старомодной строгостью и впечатляющим размахом, будто бы пропиталась тенями мрачной эпохи Альбальда Бесстрашного. Маргарита, как и ее родные, чувствовала себя здесь скованно, но музыканты на балконе заиграли легкую мелодию – и гости повеселели. К градоначальнику из буфетной комнаты выбежали борзые собаки: три из них – невысокие, рыжие, в светлых носочках на тоненьких ножках и с белой мордой; четвертая – большая, грациозная и совершенно белая.

– Ааа, мои хорошие девочки, – расцвел градоначальник, наглаживая собак. – Это А́лти, Ильта́, Дари́ и белая – это А́льба, – представил он собак Маргарите. – Все суки… И меня любят до безумия, а я их. Вот, ваша новая подруга, – показал он собакам на жену.

Собаки с дружелюбием отнеслись к «новой подруге», лишь белоснежная Альба неприязненно зарычала, когда Маргарита захотела ее погладить.

– Ревнует! – смеялся довольный градоначальник. – Не бойся, она не укусит. Эти собаки незаменимы для охоты на зайцев, а вот для охраны они не годятся – их самих надо охранять: уж очень они ласковые и доверчивые к людям. У Альбы, у единственной, есть норов, на то она и красавица… Диана, мона Монаро, – посмотрел он на холодную, статную блондинку, – проводите госпожу Совиннак и других уважаемых дам в женские покои.

Та присела, чуть склонив голову.

– Мона Монаро не только воспитательница Енриити, – сказал Маргарите муж. – Также она вела хозяйство этого дома, за неимением у меня супруги. Диана всё тебе расскажет об укладе, к которому я привык. Со всеми вопросами обращайся к ней… И сейчас иди с ней, любимая. Прихорошитесь и спускайтесь – будем праздновать, – поцеловал он руку жены. – Тебе принесут чего-нибудь перекусить наверх, а я пока выпью с Жолем и Гиором.

Женщины поднялись на второй этаж по лестнице – еще одному произведению искусства из розового и темного дерева. Диана Монаро несла себя впереди Маргариты, двух ее подруг и тетки Клементины с достоинством высокородной дамы. Маргарита побаивалась заговаривать с ней, хотя чувствовала неловкость из-за молчания.

– А у вас волосья экие красившные, – вдруг сказала Ульви Диане. – Вы с Бронтаи?

Блондинка повернулась и бросила на нее презрительный взгляд.

– Я из северной Санделии! – гордо сказала Диана. – Исконные санделианцы – светловолосые и светлоглазые! Это знает любой мало-мальски неглупый человек!

Ульви погрустнела, но Диана решила окончательно уничтожить эту простушку.

– А где ваш супруг, ммм… Как вас там?

– Госпожа Граддак, – испуганно ответила Ульви.

– Так где он, позвольте узнать, хм, госпожа? Неужели вы вышли в люди со столь тяжелым чревом без сопровождения, без мужа? Гадай теперь: достойная вы или падшая!

Тетка Клементина тоже хмыкнула, соглашаясь с воспитательницей. Беати, хоть и оказалась в конечном итоге права, была готова разреветься вместе с Ульви. Маргарита посмотрела на подруг и, не думая о последствиях, заявила:

– А где ваш супруг, хм, мона Монаро? Позвольте узнать! Вашего сына мы сегодня видели, а супруга еще нет! Гадай теперь: достойная вы или падшая!

По серому льду в глазах гордой блондинки, Маргарита поняла, что приобрела опасного врага, едва вступив в новую жизнь, – и снова из-за своей помощи Ульви.

– Ваша спальня, госпожа Совиннак, – со сталью в голосе сказала Диана, – вторая по коридору: большие двойные двери. Там вас ждет покоевая прислужница, которая вам поможет. Прошу извинить, мне тоже нужно убрать себя, – едва склонила она голову, показывая, что прощается.

Маргарита вспомнила, как Диана Монаро смеялась над ней из окна ратуши, и не стала отвечать на лицемерную вежливость. Воспитательница и госпожа Совиннак смерили еще раз друг друга взглядами: словно схлестнулись серые воды под зимним небом и зеленые волны солнечного побережья. После чего Диана Монаро, выгибая прямую спину еще ровнее, удалилась и скрылась за самой дальней из дверей коридора.

– Вот это щука… – прошептала Беати. – Грити, бедняжка, я тебя столь сожалею…

Тетка Клементина снова хмыкнула – так, что стало понятно: Беати сморозила глупость. С точки зрения Клементины Ботно, сберегавшей медяки и стиравшей простыни из постоялого двора, богатство и его блага с лихвой перекрывали любые колкости слов.

За дверными створками, массивными и тяжелыми, как всё в этом доме, находилась удивительно светлая комната покойной первой супруги градоначальника. Мебель и здесь была громоздкой, старомодной, но в светлых драпировках. Мелкие, алые бутончики роз, будто расцветая на белом снегу, заполонили стены, балдахин и покрывало гигантской кровати. Была здесь и дневная кровать – лектус, накрытая красным бархатом и дополненная подушкой-валиком. Эта лежанка, гордый символ матроны, отделяла спальную часть комнаты от гостевой – той, где к скамье, будто к подружке, доверительно приблизились столик и широкое дамское кресло с Х-образными округлыми ножками, прозванное в свете «болтушкой». Разглядывая обстановку, Маргарита уже видела себя лет через четырнадцать-пятнадцать: как она, важная и степенная, полулежит на лектусе, а три ее дочери вышивают, обсуждают ухажеров или играют с лохматой, беленькой собачонкой (ласковой и непохожей на Альбу). Маргарита уже даже дала имя собачке – Снежинка, придумала, что старшая дочка, красавица-Ангелика, выйдет немного похожей на Ортлиба, самая младшая – на нее, а вот средняя всех удивит – уродится в кого-нибудь из далеких прабабушек.

Кроме входных дверей в спальне были еще две дверцы. Из-за ближней вдруг выбежала смешная девчонка в точно таком же белом чепчике с завязками под подбородком, какой раньше носила Маргарита.

– Рада приветствовать госпожу хозяйку, – низко поклонилась она и затараторила. – Меня зовут Алефтина или просто Ти́ни, я ваша покоевая прислужница. Обращайтесь ко мне хоть днем, хоть ночью. Я буду помогать вам раздеваться, омываться и убирать себя, буду приносить завтрак и исполнять ваши поручения. Любые! Едва скажите – я всё сделаю очень быстро!

– Там твоя спальня? – спросила Маргарита, показывая на дверь, откуда появилась прислужница.

– Нет, что вы, госпожа Совиннак, – почему-то испугалась девчушка. – Там ваша гардеробная. А следующая дверь – уборная. Простите, моя госпожа хозяйка, – добавила Тини, – я должна была вас здесь ждать, но не смогла сдержаться. Там такие наряды!

Дамы сразу устремились туда. Отдельная гардеробная являлась веянием новых времен: лет двадцать назад даже аристократы обходились уборной – комнатой, где одевались, прихорашивались и справляли нужду, а купались до сих пор люди в спальнях. Одеяния стоили дорого; их оставляли в наследство, дарили на свадьбы, хранили в приданом; их латали, чинили, перешивали. Раньше считалось, что лучше иметь всего три платья, зато ценных. Меж тем повсеместно богатели дельцы из третьего сословия, какому запрещалось носить одежду из парчи и узорной камки, но из ярких местных шелков – сколько хочешь, и незнатные прелестницы удивляли свет разнообразием нарядов. Далее мода на «простоту» удачно совпала с концом очередного цикла лет, а гардероб модницы или модника, значительно расширившись, перестал вмещаться в один ларь.

Маргарита зашла последней в хранилище своих женских сокровищ. Там ее прежде всего удивил необычный шкафчик, похожий на толстую разносчицу, поскольку он увенчивался деревянной головой – подставкой для головного убора; под его двумя выдвижными ящичками-грудями откидывалась, будто лоток, столешница, да еще две подвижные, изогнутые «руки» держали чашу и зеркальце. Внутри «чрева» этого необычного дамского шкафчика виднелись разные мелочи: гребни, щеточки, палочки и пузырьки, – по-видимому, наследство прежней хозяйки, как и сам диковинный шкаф. Еще одно зеркало подмигивало бликами со стены. На полках гардеробной уже расположились эскоффионы, в сундуках затаилось белье, на перекладинах повисли нарядным парадом платья. Во встроенном в угол шкафчике, под замком, наверно, хранились драгоценности, но ключа от него Маргарита пока не имела. По традиции, жена получала ценные подарки от мужа после первой супружеской ночи – во второй день свадебного празднества, и это имущество оставалось у нее при вдовстве, помимо законной трети.

– Боже, Грити, экая же ты наисчастливейшая! – воскликнула Беати, разглядывая платья.

«Ну наконец-то! – удовлетворенно подумала Маргарита. – А то бедняжка да бедняжка…»

Ульви, быстро всё потрогав и ни на чем не задержав внимания, убежала в уборную – вскоре и оттуда стали доноситься крики восторга. Беати и тетка Клементина тоже захотели осмотреть там обстановку, а Маргарита сняла плащ и мокрую вуаль и попросила Тини помочь поправить ее убранство.

«Тини – точно не Марили, и слава Богу! – думала Маргарита, разглядывая свою помощницу. – Очень молоденькая, приятная, хоть и не красавица. Грамотная речь, чистая кожа, каштановые, как у Беати, волосы и раскосые глаза, как у герцога Альдриана, только карие. Тоненькая, как Енриити, но тем, как спешит без нужды, похожа на Ульви. Надеюсь, мы поладим».

– Сколько тебе лет, Тини? – спросила Маргарита девчушку, пока та ползала у подола ее платья со щеткой.

– В восьмиде Смирения стало четырнадцать. Тридцать седьмого дня меня подбросили к дому младенцев – я тогда и отмечаю.

– Да? – удивилась Маргарита. – Ты даже немного старше меня… Ты еще не замужем?

– Я же из приюта, преступнорожденная и бесприданница, – печально вздохнула Тини. – Такая никому не нужна. Мне очень повезло, что господин Совиннак отобрал меня для вас. Пожалста, не выгоняйте, – выпрямила она спину и оказалась на коленях. – Я буду ооочень стараться.

Миряне с незаконным рождением, если платили подати, то получали защиту закона, но сами в суд подать не могли, только под патронажем работодателя или землевладельца. Покидая приют, такие молодые мужчины приобретали новое родовое имя, причем сохраняя почетные окончания на «ак», ведь они помогали им поступить на воинскую службу. Далее, заработав достаточно, мужчина покупал дом или землю, после чего становился «законным» и имел все права свободного человека. Те, кто не имели родового имени (преступнорожденные, несвободные землеробы, незамужние женщины с незаконным рождением или лишенные имени) без работодателя или землевладельца, платящего за них подати и дающего им свое покровительство, вовсе были для закона бродягами. Поэтому страх Тини лишиться места пояснений не требовал. Да и должность ей досталась почетная – тогда как горничные занимались уборкой комнат, покоевые прислужницы (или покоевые девушки) являлись личными служанками госпожи, иногда даже ее подругами.

– Уверена, мы поладим, Тини, – улыбнулась Маргарита. – А, знаешь, я тоже сирота и бесприданница – и ты не отчаивайся. Однажды выйдешь замуж по мирскому закону и, конечно, по любви.

Тини продолжила радостно махать щеткой.

________________

Впервые на памяти старожилов Элладанна ночью в Венераалий бушевала буря – да такой неимоверной силы, что она разогнала по домам тех, кто пришел на Главную площадь в поисках своего счастья. За витражами со святым мучеником Эллой и прославленным рыцарем Олфобором Железным вспыхивали молнии, а от раскатов грома гости в доме градоначальника вздрагивали, затем хохотали и поднимали бокалы. Конечно, беззаботно веселились лишь приглашенные со стороны невесты. Идер, его мать и Енриити смотрели на родню Маргариты как на сильван. Синоли и Жоль Ботно напились так, что едва ходили. Оливи тоже опьянел. Он вел себя пристойно, вот только откровенно пялился на Беати маслеными, мутными глазами. Он попробовал пару раз так же посмотреть и на невесту, да, столкнувшись с глазами-прорезями градоначальника, навсегда потерял к Маргарите интерес. Беати и Ульви много не пили, но захотели танцевать. Пошатывавшиеся дядя Жоль и Синоли составили им компанию – и четверка, как умела, исполнила несколько танцев. Незнакомая с Культурой тетка Клементина, нарушая ее правила, жадно шарила глазами, запоминая малейшие детали, о каких намеревалась трезвонить всем, кто поинтересуется. Филипп налегал на сладости, облизывая пальцы. Пожалуй, один Гиор вел себя безупречно. Он учтиво общался с Енриити и даже станцевал с ней паво́, «танец павлинов». С этого танца начинались балы – и тогда самая знатная пара величаво двигалась по кругу, то кланяясь, то поворачиваясь, остальные же ими любовались. По традиции свадебный бал следовало бы открыть жениху и невесте, да вот Ортлиб Совиннак никогда не танцевал, поэтому не танцевала и Маргарита, хотя она удивлялась: зачем тогда ее учили этому искусству. Новая госпожа Совиннак просидела всё свадебное пиршество трезвой, порой красневшей за родню и благодарной мужу за то, что он не корит ее за их поведение, а радуется такому искреннему веселью.

Не считая сладких угощений и закусок, за вечер три раза менялись главные блюда, поразившие гостей необычайным видом: рыба возлежала среди «огненного моря», гигантское яйцо, расколовшись, явило запеченного гуся, поросенок, утыканный разноцветными хлебными иглами, походил на ежа из радуги. Маргарита, любившая полакомиться, постаралась попробовать всего понемногу, ругая себя за то, что не может сдержаться и слишком много кушает, а Диана Монаро видит ее неискушенность и посмеивается. Ортлиб Совиннак, наоборот, волновался, что она ничего не ест и постоянно пытался чем-нибудь ее угостить. Еще он с удовольствием кормил своих четырех собак.

Гроза не утихала, и хозяин дома гостеприимно настоял на том, чтобы вся его новая родня осталась ночевать у него. Ближе к часу Любви, в шесть часов и две триады часа, жених первым вышел из-за стола и подал руку невесте (свободных женщин, бывших вдов, уже не передавали от отца к мужу и не уносили в спальню на руках). На втором этаже Ортлиб Совиннак повернул направо, в мужское крыло, Маргарита пошла в левую сторону, в свою спальню, готовиться к супружеской ночи.

У жаркого камина ее ждала купальная кадушка с ароматной водой. Пока Маргарита блаженствовала, Тини расчесывала ее волосы.

«Если бы Ортлиб не успел меня поцеловать, то что тогда? – думала Маргарита, нежась в теплой водице и прикрывая от удовольствия глаза. – Можно было бы заново провести венчание? О таком я еще не слышала. Надо будет спросить епископа Камм-Зюрро. И поцеловала ли я Ортлиба в ответ? Я ничего уже не чувствовала… Ну, душой и сердцем я точно ответила на поцелуй… – успокоила она себя. – Раз сам епископ признал нас мужем и женой, значит, так оно и есть».

Но дурные мысли упорно лезли в ее голову. Дожидаясь мужа, сжавшись в комок на огромной кровати его бывшей супруги, она опять начала тревожиться. И эта кровать, и лектус, и диковинный шкаф из гардеробной будто не принимали ее: другая женщина, их настоящая хозяйка, когда-то с явным воодушевлением выбрала эти вещицы для собственного семейного счастья, а вовсе не для новой госпожи Совиннак, явившейся на всё готовое и присвоившей себе чужое. Единственной родной вещью для Маргариты в этой спальне было зеркальце, подаренное дядюшкой. Даже тонкую, шелковистую сорочку, что она надела для первой близости с супругом, кто-то неизвестный заказывал у белошвейки – и упорно всплывало холодное лицо Дианы Монаро. Раскаты грома за окном усиливали гнетущее чувство: порой грохотания небес казались взрывами пороха, казались звуками войны.

«Буря завсегда значает приход нечисти», – шептала в голове Маргариты Петтана из хлебной кухни, а она вспоминала Блаженного, скакавшего на алтаре.

«Меч Лодэтского Дьявола бьет на́сквозь самый крепкай доспех, – влезла тощая Майрта, – и всё оттого что сей злодей точит его человечьей костью. И тока костью красивой женщи́ны. Он сперва насильничает над ею, а засим ей, ель живой опосля самых срамных утех, режет ляжку и рвёт кость! И несчастная мрет, узря, как он точит свойный меч. И чем краше́е женщи́на, тем егойный меч острее – колдовство!»

Неожиданно алые бутончики роз с портьер и стен почудились пятнами крови на снегу – вся спальня и кровать будто бы стали забрызганными кровью. Маргарита перевернулась на другой бок, пытаясь не думать о том, что лодэтский варвар, уж если не демон, то точно продавший душу Дьяволу человек с колдовскими серебряными зубами (чудовище в черных доспехах, на черном коне, с черной собакой и с черной женщиной!) войдет в Элладанн и исполнит пророчество из грязных стишков Блаженного: надругается над ней, а затем, наверно, заточит свой невероятно острый меч, пронзающий насквозь рыцарские доспехи, костью девчонки в красном чепчике.

Наконец послышался шум в коридоре, и двери приоткрылись. Градоначальник появился в зеленой тунике и в привычной черной токе на голове. Он сел на кровать рядом с Маргаритой, удивленно смотревшей на его головной убор.

– А, это… – проследил ее взгляд Ортлиб Совиннак. – Я пугать тебя не хочу. Сниму, когда свечу погасим…

Он немного помолчал.

– Герцогу Альбальду угодить было непросто, – хмуро изрек он. – Вовсе не просто… А вот заслужить наказание легко… Я ослушался его, и он мне на всю жизнь свой знак оставил… Чтобы я не забывал… Об этом почти никто не знает. Семья только… Даже Шотно не знает.

Маргарита приподнялась выше и села рядом с ним.

– Сними, – попросила она. – Я тоже теперь твоя семья.

Он покачал головой.

– Ты такая красивая… Я боюсь, что ты перестанешь на меня смотреть так, как сейчас смотришь.

– Но я ведь всё равно увижу…

Целуя лицо мужа, она сняла току. Под ней оказалась еще одна тонкая черная шапочка, считавшаяся бельем и давно вышедшая из моды. Ортлиб Совиннак сам ее стянул, после сдвинул волосы и опустил голову, позволяя рассмотреть знак на темени – среди плеши бугрился старый ожог с буквой «А» и мечом на ее завершающей вертикали – печать герцога Альбальда Бесстрашного.

– Не спрашивай, чем я это заслужил, – расстроено и зло проговорил Ортлиб Совиннак. – Я не готов рассказывать.

– Не буду… Посмотри на меня, – тихо попросила мужа Маргарита. Когда он поднял голову, она увидела, что грозный градоначальник испуганно ждет ее отклика. – Это такая мелочь, – прошептала Маргарита и поцеловала его в губы.

Ортлиб Совиннак улыбнулся и повалил ее на постель. Его большие руки, настоящие медвежьи лапы, нежно и ласково сжимали ее, а он сам, медленно и никуда не спеша, наслаждался телом красавицы. Придавленная его весом девушка тонула в этих сильных и мягких руках, желая, чтобы они никогда ее не отпускали. После любви она засыпала с улыбкой, положив голову на широкое, уютное плечо; мужчина погружался в забытье, вдыхая ее запах, лежал опутанный, словно драгоценной сетью, золотистыми русалочьими волосами.

Глава XV

Первый выход в свет

Культурой называли свод правил поведения, приличествующих положению человека. Племяннице скромного лавочника простили бы незнание застольных манер, если бы видели, что она старается вести себя негрубо. «Ведь эта бедолага не имеет должного воспитания, да и ненужно оно ей вовсе в ее лавке», – так милостиво думали люди, знакомые с Культурой. Но снисхождения к быстро разбогатевшим дельцам из «новых домов», патриции из облагородившихся «старых домов» уже не имели: высмеивали их подражательства аристократам, броские выходы в свет и стремление пустить пыль в глаза, например, роскошным пиршеством, «хотя сами еще вытирают руки о скатерть». Супруге градоначальника, как раз представительнице «нового дома Элладанна», конечно, тоже не извинили бы огрехи в поведении – и лет через двадцать ей бы припоминали все нелепости, допущенные в юности.

Кроме утонченных манер от дамы света требовалось умение поддержать беседу, прибегая к аллегориям при обсуждении неловкостей, но при этом ясно донося свои мысли, дабы ненароком не быть понятой превратно. Маргарита с удивлением узнала, что если мужчина «носит зеленую шляпу», то супруга ему изменяет, а если «почил в цветах», то не умер, а отлично развлекся, добившись всего, чего хотел. Выражение «надеть зеленые башмаки» говорило о распутстве, «купание в текучей воде» означало мимолетную связь, «прогулки по лугам» – плотские отношения, «увязнуть в болоте» – пасть в преступный разврат, «подарить кувшинку» – соблазнять даму, «принять кувшинку» – поддаться соблазнению, «убить единорога» – потерять девственность, «зажечь в спальне свечи» – пригласить супруга на близость. Саму близость как только не именовали: и «греметь цепями», когда она происходила между супругами, и «поесть вишни», и «сложить вместе две половины яблока». Женские половые органы сравнивали с цветами или фруктами (персиком, мушмулой), мужские – с оружием или инструментами труда, семя – с молоком. Слово «любленик» всего лишь подразумевало дорогого друга, а «любовник» было неприличным, и его подменяли выражением «близкий человек»; или, чтобы не оставлять двусмысленности, в кругу друзей можно было тихо сказать «интимус». Беременность вуалировали фразами: «поднять пояс на платье», «носить свободные одежды» или «пребывать в надежде». Если дама хотела омыть тело в одиночестве, то сообщала супругу, что ей сперва нужно «полить сад» или «отдохнуть среди роз и лилий». Хозяйка дома приглашала дам в уборную, предлагая взглянуть на что-либо в своих покоях, например, полюбоваться видом парка из окон. Если дама сама с той же целью удалялась из общества мужчин, то сообщала им, что проведает слуг, детей, подруг или сделает что-то еще, лишь бы те не догадались об истинной потребности ее отлучки. Чаще всего благоречивые особы говорили, что пойдут молиться. Все эти тонкости Маргарите разъясняла «наставница Культуры» весьма почтенного возраста: с самым серьезным выражением на строгом лице она просвещала неопытную супругу градоначальника, а та едва сдерживала смех и подозревала, что многие выражения уже давным-давно устарели – по крайней мере, Ортлиб Совиннак аллегорий избегал и предпочитал всё называть, хоть и в рамках приличий, но своими именами.

Одними из самых важных разделов Культуры были: знакомство, приветствие и прощание. Женщина ждала, пока ее покровитель (отец, брат или супруг), представит ее незнакомцам, до того безмолвствовала. Если ее вообще не представляли, то следовало молча кивнуть на прощание. К знакомым мужчинам из своего, второго, сословия или из третьего Маргарита должна была обращаться первой, а также окликать их на улице. Если перед дамой, до ее оклика или знака внимания, не снимали на улице шляпу, то ей обижаться не стоило – так она избегала назойливости прохожих или неудобных ситуаций. Зато мужчину обязательно приветствовали первыми люди из низшего, чем он, сословия. Никогда не снимать шляпу дозволялось аристократам, рыцарям, мужчинам из второго сословия (но именно им – не в случае приветствия короля) и, конечно, всем женщинам без исключения. Высота головных уборов у дам являлась статусной и даже среди аристократок распределялась от титула к титулу. С уже знакомыми женщинами первыми заговаривали те особы, что были выше по положению, но кивок головы или поклон должна была сделать особа, что была ниже по положению. То же касалось и общения с аристократами: их требовалось молча приветствовать поклоном, но ни в коем случае не заговаривать с ними первой.

Маргарита с интересом изучала эти тонкости, правда, применить их ей едва выпадал случай. Ее жизнь в темно-красном доме была тихой, полной достатка и спокойствия. Юная жена градоначальника совсем не выходила в свет и не устраивала званых обедов. В празднество Перерождения Огня она появилась с мужем в храме, а в Возрождение, когда первый год, сорокового цикла лет, сменялся вторым, Маргарита, как все верующие меридианцы, отстояла на коленях двухчасовую ночную службу и со слезами на глазах возрадовалась. Больше молодую красавицу не видели ни в городе, ни на торжествах. В Сатурналий она сама отказалась идти в ратушу, ведь это веселое празднество было для нее связано с умиравшей мамой. После Возрождения, когда всю первую триаду Веры горожане предавались увеселениям, уже Ортлиб Совиннак оказался чем-то занят – не ходил по гостям и никого к себе не звал.

Из-за непоявлений в свете молодую красавицу жалели как узницу, но, вопреки всем предсказаниям и опасениям самой Маргариты, суровый градоначальник Элладанна стал ей нежным супругом, подарив счастье взаимной любви, и она распускалась цветом среди зимы, будто редкий бутон розы. Госпожа Совиннак только радовалась тому, что не общается со сказочно богатыми патрициями из «новых домов», чванливыми господами из «старых домов», насмешливыми поэтами или менестрелями, любимчиками торжеств. Размеренное, беззаботное, лишенное труда существование, хоть и губило ее душу, очень ей полюбилось. Особенно ей нравилось не просыпаться более с рассветом.

«Эту битву я еще не проиграла, – оправдывала себя Маргарита. – Первое из добрых дел – это молитва, значит, Лености у меня пока нет, – и поспать можно подольше. Да и один Порок можно себе позволить. С одним Пороком душу даже берут в Элизий. Я лучше с Унынием и Любодеянием буду бороться сильнее прежнего! А вот раньше шестого часа из постели точно более не вылезу».

Договорившись со своей совестью, Маргарита лишь к полудню спускалась вниз, в часовню, где домочадцы и вся прислуга собирались в час Веры. Люди из первого и второго сословий очень гордились тем, что жили благочестиво и являлись примером для прочих мирян: в доме градоначальника никогда не трапезничали в часы Воздержания и Веры, а молитвы так вообще читали каждый час. Для этого у Маргариты кроме молитвослова появился красочный часослов, с которым она не расставалась в течение дня. Уроки Боговедения с епископом Камм-Зюрро пока отложили, поскольку всё время у госпожи Совиннак занимали иные науки и умения. Она изучала Культуру, Географию и Историю, деликатности меридианского языка, изящество движений в танцах и мастерство верховой езды в женском седле при быстром шаге лошади, а потом и при рыси. Ортлиб купил для жены небольшой орган, потому что образованная дама должна была играть хоть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Еще ей надлежало вышивать, как делали другие женщины света. К примеру, Енриити и Диана Монаро трудились над алтарным покрывалом, даром храму Пресвятой Меридианской Праматери. Маргарита никогда не любила рукоделие, но покорилась и терпеливо осваивала хитрости ажурного шитья, ненавидя коварную тоненькую иглу и вертлявую шелковую нить почти так же, как когда-то стирку простыней.

К окончанию первой триады Веры снег еще не выпал. Горожане зябли, проклиная дождливую зимнюю сырость, пробиравшую до костей, и ждали короткой белой сказки. Вести из Нонанданна приходили неизменные: противостояние успешно продолжалось, дорога на Элладанн надежно охранялась, вражеское войско осадили в Тронте – и там «варвары уж сглодали с голодухи всех лошадёв». Поговаривали о новом наборе пехотинцев, дабы в решающей битве прогнать прочь ладикэйцев и мрачного герцога в черных доспехах из родной Орензы. Нинно и Синоли вместе с другими кузнецами работали над колоссальной пушкой, что, метнув каменные ядра к самому горизонту, посрамит громовые бочонки Лодэтского Дьявола.

Беати, Ульви и Залия, согласно расчетам астролога, ожидали родов примерно в одно и то же время: после празднества Перерождения Воздуха. И всем троим астролог пообещал сыновей. Маргарита к концу первой триады Веры еще не понесла, из-за чего расстраивалась. Ее супруг, если не оставался ночевать в ратуше, всегда приходил к ней, но часто они засыпали, не дождавшись окончания часа Целомудрия. Муж говорил Маргарите, что устал, и просить понять его, старика. Она понимала и забывалась безмятежным сном в его объятиях. Утром Ортлиб Совиннак всегда вставал на рассвете и покидал постель, пока девушка дремала.

«Некуда спешить с детьми, – успокаивала себя Маргарита. – Мне через восьмиду и две триады только пятнадцать исполнится».

Енриити едва общалась с Маргаритой. Юные падчерица и мачеха, имея год с небольшим разницу в возрасте, мирно терпели друг друга, осознавая, что их общее проживание в темно-красном доме скоро закончится. Идер с началом зимы появлялся всё реже и реже, исполняя таинственные поручения своего отца. Диана Монаро холодно вела себя с Маргаритой, однако никак не пыталась ей вредить. Ортлиб Совиннак уверил жену, что эта гордая санделианка более ему не любовница, но с Дианой он многое пережил, доверяет ей и желает, чтобы она оставалась рядом, чтобы занималась хозяйством в доме и воспитывала его дочь. Постепенно Маргарита привыкла и к ее обществу, вот только девушка догадывалась, что Диана терпеливо ждет, когда она оступится – и Ортлиб Совиннак охладеет к новой жене, а затем вернется в объятия своей верной сероглазой подруги.

________________

Все «драгие каменья» красного цвета в Меридее звали лалами, синие – сапфирами, голубые – аквамаринами, желтые – хризолитами, коричневатые – топазами, черные – морионами, зеленые – изумрудами, радужные – опалами. Речной жемчуг именовали «перл». Купцы делили каменья на четыре цены, как на четыре сорта. Более всего ценились рубины – «прочные лалы»; красный рубин стоил вдвое дороже розового, розовый – вдвое дороже мясного, мясной – вдвое дороже жидкого (бледного или мутного). Очевидно, что за рубины в этом случае принимали и шпинель, и гранаты, и турмалин, и даже аметист. Отдельно стоял мистический карбункул – он не только завораживал глаз ярко-красным сиянием, но и менял цвет на солнце – точно вспыхивал уголек, что явно доказывало: этот камень живое существо. Далее, по шкале ценности шли сапфиры: чем синее – тем лучше, чем серее – тем хуже. Сапфиром нередко величали лазурит или аметист. В изумрудах ценили равномерность окраса, прозрачность и размер. Чистый, большой и красивый изумруд, мог стоить дороже, чем карбункул. Хризолит – это «золотой камень, золотисто-желтый; топаз – «теплый камень», «аквамарин» – «морской камень», морион – «камень тьмы», опал – «благородный камень», горный хрусталь – «ледяной камень», янтарь – «солнечный камень». Сочные цвета были в моде, оттого за яркие камни и просили высокую цену. Из бледных и непрозрачных самоцветов делали талисманы. Среди алмазов наиболее ценилась форма острого октаэдра, диаманта. Аметисты считались окаменевшими фиалками – значит, они годились для девичьих украшений. Еще, по поверьям, аметисты отгоняли бесов – из аметиста делали кубки, дабы не опьянеть сверх меры, печати, пуговицы, обложки для Святой Книги; синими бриллиантами из аметистов расшивали мантии священников («бриллиант» – это «сверкающий камень», то есть не кабошон, а ограненный самоцвет). Янтарь, привозимый с севера, еще лишь входил в моду. Особенно модникам и модницам нравились бусины из янтаря.

Астрология учила, что на Гео существовало восемь миров – мир плоти, мир огня, мир воздуха, мир вод, мир металлов, мир трав, мир камней и мир Бога. Камни могли излечивать, привлекать удачу, однако, и насылать беды тоже. Юные дамы, уже вышедшие замуж, стремились приобрести амулет из опала – многоцветный камень помогал сохранить красоту и девичью свежесть. А Маргарита неожиданно купила кулон из мориона, хотя опалы, как никакие другие самоцветы, благоприятствовали ей. Морионов же опасались – камень тьмы считался лучшим любовным амулетом, но, кто знает, какое еще заклинание могли в него засунуть колдуны. Морион, что принес Маргарите дядя, более чем двадцать лет назад нашел в Безымянном проезде, прямо на дороге, их сосед-корзинщик. Некоторое время корзинщик хранил морион, ожидая, что красивый, гладко полированный черно-черный кабошон будут искать, а затем продал его пуговичнику за двести регнов. Пуговичник сделал из камня кулон, заключив его в тонкую золотую оправу, добавил золоченый шнурок, и подарил дочери на свадьбу. Теперь же, в непростые времена, семья решила продать семейное сокровище – и просили они всего-то два золотых альдриана, даже соглашались на торг. Что ж, украшение Маргарите приглянулось, два альдриана у нее имелись для мелких расходов, а бедствий камень не принес своим хозяевам, впрочем как и удачи.

________________

Пятого дня Любви, за сорок один день до Возрождения и начала нового года, дядюшке Жолю исполнилось сорок три. Уже на втором году сорокового цикла лет, двадцать четвертого дня Веры, во второй день Юпитералия, Нинно отметил бы свой двадцать пятый день рождения, но чествовать живых в празднество мертвых запрещалось, и кузнецу приходилось жить без подарков или поздравлений. В его день рождения он и Беати поехали на кладбище за город, к могилам родителей. Тетка Клементина с дядюшкой Жолем и Филиппом отправились туда же. Ортлиб Совиннак и Енриити, посетив погост у храма Пресвятой Меридианской Праматери, оставили угощение на могиле первой супруги градоначальника. Маргарита вынесла горшочки с едой к Западной дороге, как поступали те, кто не имел возможности прийти к захоронениям родных. Всё, что оставалось после пиршества накануне, в первый день Юпитералия, надлежало раздать – такие угощения вдоль дорог, хоть они и ставились для утешения грешных душ, мог взять, кто хотел. Маргарита всегда любила из-за подобных гостинцев именно это мрачное празднество, а не веселый Сатурналий. Раньше она и ее братья с удовольствием искали «сокровище», добыв таковое, наконец наедались и потом еще год ждали чудесные два дня в середине восьмиды Веры.

Сразу после Юпитералия, двадцать пятого дня Веры, Альдриану Лиисемскому исполнялось тридцать шесть лет – он достигал возраста Возрождения, заканчивал свой первый цикл жизни, и по такому важному поводу в белокаменном замке намечалось грандиозное торжество. Герцог Лиисемский желал видеть градоначальника с его новой супругой, о красоте которой много слышал, поэтому еще в самом начале второго года в Малиновой гостиной появился знаменитый сундук Гиора Себесро вместе с самим черноволосым суконщиком. А случилось это в пятый день Веры, что совпал с Патроналием – негласным празднеством отцов и покровителей. Гиор привез лучшие наряды из своей суконной палаты, но градоначальнику не угодил.

– Дурость одна! – злился Ортлиб Совиннак, отбрасывая женские платья, одно за другим, на широкую, с высокой резной спинкой, скамью. – Я же говорил: «Чтобы было как при Альбальде Бесстрашном, но модно!» Ну чего сложного-то?!

Гиор Себесро остался непроницаем. Портниха, прибывшая с ним, испуганно сделала шаг назад и спряталась за спину суконщика. Градоначальник, видя, что его не понимают, сдвинул току на макушку и стал громко объяснять, переходя на крик, чем только усиливал страх и робость портнихи:

– Сделай ее другой! Проклятье, как бы это объяснить… Глянь на нее!

Гиор Себесро окинул Маргариту внимательным взглядом. Она же хлопала глазами, ничего не понимая, и тоже попыталась себя осмотреть: красное платье из шелка и шерсти соблазнительно очерчивало ее фигуру, двурогий белый колпак на голове выглядел достойно супруги градоначальника, да еще и во лбу поблескивал изящный кулон с морионом, – до того, как спуститься вниз, Маргарита казалась себе привлекательной, а теперь слова мужа ее обескуражили.

– Ну, посмотрел? – спрашивал тем временем градоначальник Гиора. – Понял? Ааа, – махнул он рукой. – Тебе это объяснять тщетно… Так, одурни ее! – вновь поразил всех присутствующих Ортлиб Совиннак. – Еще сделай так, чтобы всем было ясно, что она благочестива и даже скучна, – выдохнул он. – Не так, как сейчас. Точно без шелка! Что-то потяжелее и побесформеннее! Любимая, – поцеловал он руку ошеломленной жены. – Я пошел работать. Ты заканчивай с нарядами одна.