Живущие во льдах

Усиленный промысел моржей, развивавшийся столетиями, естественно, не мог не отразиться на их численности. Еще в сравнительно недавнем прошлом область распространения животных была значительно обширнее современной. Моржи обитали не только в арктических водах, там, где их встречают в наши дни, но и на севере Атлантического и Тихого океанов. Как мы уже видели, они населяли Белое море, были нередки также у берегов Шотландии, северного побережья Норвегии, в Охотском море. По-видимому, колоссальной была и их общая численность на земном шаре: например, в XVIII веке только с Европейского Севера поступало на рынок до тридцати тонн бивней в год, добывалось же моржей по меньшей мере пять-шесть тысяч в год. В Беринговом море, по современным подсчетам, за последние сто лет было уничтожено от двух до трех миллионов моржей.

Запасы животных стали сокращаться особенно быстро с середины прошлого века, когда зверобоями были уже выбиты в Арктике гренландские киты и моржи наряду с тюленями стали здесь главным объектом промысла. В это же время распадалось в стойбищах Крайнего Севера натуральное хозяйство. Эскимосы и чукчи становились добытчиками и продавцами пушнины. Промысел пушных зверей требовал огромного числа упряжных собак, собак нужно было кормить мясом…

Современная общая численность моржей в Баренцевом море ничтожно мала, а в Карском море они уже практически исчезли. Неблагополучно положение с поголовьем животных, обитающих у берегов Западной Гренландии и Восточной Канады. Стадо, населяющее море Лаптевых и Восточно-Сибирское море, впрочем, и в прошлом самое малочисленное, состоит не более чем из пяти-шести тысяч голов. На побережье Аляски сто лет назад добывалось до десяти тысяч моржей в год, а шестьдесят лет назад — лишь тридцать моржей. Вообще стадо, обитающее в Чукотском и Беринговом морях, еще в середине XVII века (до широкого развития коммерческого промысла) насчитывало около двухсот тысяч моржей, а сейчас оно не превышает пятидесяти — шестидесяти тысяч особей (из них около сорока тысяч обитают в СССР).

Техника и способы добычи животных, применявшиеся в последние семьдесят — восемьдесят лет (за это время они мало изменились), истребительны не только в силу высокой производительности труда охотников, но и потому, что ведут к бесцельной гибели большого количества моржей, сокращают и без того медленный прирост их поголовья. При промысле в море, как правило, большая часть туш не достается зверобоям и тонет (загарпунить моржа гораздо труднее, чем его убить). Гоняясь за крупными самцами, охотники уничтожают их в первую очередь и тем самым нарушают нормальное соотношение самцов и самок, взрослых и молодых зверей в стаде.

Судьба моржей, особенно атлантического стада, вызывает в мире большое беспокойство. Полное истребление моржей означало бы — оставляя в стороне чисто научный интерес к этому виду — добровольный отказ человечества от использования обильных даров северных морей, вовлекаемых в хозяйственный оборот с помощью этих исполинов. В самом деле, у побережий Гренландии, в Баренцевом, Беринговом, Чукотском морях на одном квадратном метре дна нередко обитает свыше трехсот и даже пятисот граммов различных живых организмов, в основном поедаемых моржами моллюсков. Лишиться моржей — а ведь у них практически нет конкурентов — значит потерять доступ к этим богатствам. Моржи, следовательно, имеют большую не только прямую, но и косвенную хозяйственную ценность.

Отношение чукчей, эскимосов и других коренных жителей Крайнего Севера к своим кормильцам-моржам могло бы служить примером бережного, рачительного использования запасов животных. Вот лишь один пример. В начале нашего века, когда количество моржей на Инчоунском лежбище (на Чукотке) стало заметно сокращаться, местные чукчи по своей инициативе организовали охрану животных и выделили для этого специальную стражу. Стражники следили за тем, чтобы исполинов, особенно в первые дни их появления на берегу, не беспокоили, чтобы до конца существования залежки поблизости не жгли костров, чтобы охотники не добывали здесь зверей больше, чем было действительно необходимо для жизни людей, причем на промысле разрешалось использовать только пики. Нарушителей ждала суровая кара. Эти простые меры оказались весьма действенными, лежбище с каждый годом все увеличивалось.

В последние десятилетия охрана моржей получила практическое выражение и в государственной политике стран, владеющих Арктикой, причем начало ей было положено Советским Союзом. С 1956 года в советской Арктике полностью прекращен государственный промысел зверей; в ограниченном количестве их разрешается добывать теперь для своих нужд только коренным жителям Севера; штраф за незаконную добычу моржа составляет девятьсот рублей. В СССР запрещено также строительство маяков и других сооружений там, где моржи устраивают свои лежбища. В 1976 году на острове Врангеля, где располагается крупнейшая в мире залежка исполинов, как уже упоминалось, организован государственный заповедник, и эта мера, несомненно, будет играть большую роль в сохранении и восстановлении запасов животных. Очень заманчива перспектива восстановления стада моржей в Белом море. Энтузиасты выступают с такими проектами, да и сами звери словно пытаются восстановить свой ареал и все чаще показываются в последние годы в беломорских водах.

Государственный промысел моржей прекращен в США, Канаде, Норвегии, и численность животных стала сокращаться медленнее, а кое-где даже восстанавливается. И все же угроза истребления полярных исполинов не миновала. В Красных книгах как Международного союза охраны природы и природных ресурсов, так и СССР значатся моржи двух подвидов — атлантического и лаптевского. Это редкие животные нашей фауны с «негарантированными условиями для дальнейшего выживания», как говорится о них в официальных документах. Судьба их, следовательно, вызывает опасения. Моржи требуют действенной опеки. Они должны сохраниться на земном шаре.

РАЗГРЕБАЮЩИЕ СНЕГ

Кончался обычный экспедиционный день. Уже лежа в спальных мешках, мы неторопливо делились впечатлениями о сегодняшних маршрутах по Таймырской тундре (в то лето здесь проходила наша работа), обсуждали завтрашние планы.

Однако ночь на этот раз выдалась беспокойная. Беседу на полуслове прервал странный шум. Вначале это походило на далекие порывы ветра, вскоре они слились, и казалось, где-то, прорвав плотину, зашуршал водяной поток. Все выскочили из палатки. Понять сразу, что происходит, было трудно. На нас катилась какая-то темная волна. В сгустившихся сумерках можно было рассмотреть только, что она «двухслойная»: сплошная снизу и более редкая, похожая на дымку, сверху. Волна быстро приближалась. Стали различимы топот и сухой треск копыт, чавканье шагов на болотинах, грубые, хриплые голоса. Недоумение рассеялось. Шло стадо диких северных оленей, и лощина, где мы разбили свой лагерь, оказалась на пути животных. Теперь было видно, что олени движутся широким сомкнутым фронтом, что над ними колышется ажурная чаща рогов (вот чем оказалась «дымка»), что в их рядах среди взрослых темными пятнами мелькают телята. Стадо охватывало нас справа и слева. Олени вот-вот могли смять палатку, растоптать все наше имущество, а «за компанию», возможно, и нас самих. Ничего другого не оставалось, как схватить ружья и начать палить в воздух.

Размахивающие руками человеческие фигуры, крики, яркие вспышки и грохот выстрелов заставили ближайших к нам оленей шарахнуться в стороны, и живая лавина сразу же стала обтекать лагерь. К счастью, — поскольку запас патронов у нас был ограничен — опасность быть смятыми этой живой лавиной довольно быстро миновала. Стадо постепенно отвернуло и скрылось из виду, но долго еще, и час, и два, слышались шуршание, гул, казалось, даже вздрагивала земля под ударами множества копыт. Наделавшее суматоху стадо выше нашего лагеря переправилось через реку, и потом целый день как память о происшедшем по поверхности воды плыла оленья шерсть.

Даже для наших дней это переселение оленей было довольно миниатюрным, но и оно производило впечатление. А ведь еще недавно встречались многотысячные их стада; они шли непрерывно, по многу дней, переправляясь через большие реки, например через Юкон, и заставляя сутками простаивать пароходы, а их рога издали напоминали бескрайний движущийся лес!

Поражает не только размах миграций северного оленя, хотя их протяженность достигает пятисот — семисот и даже иногда превышает тысячу километров и в этом отношении олень может соперничать с перелетными птицами. От всех оленей мира эти животные отличаются тем, что рога у них имеют и самцы, и самки. Какой в этом заключен биологический смысл, сказать трудно. Советский эколог П. П. Тарасов предполагает, что именно рога помогают самкам (конечно, уступающим в весе и физической силе самцам) отстаивать зимой «право на лунку» в снегу и тем самым «право на корм». Казалось бы, логично. Ведь именно самцы лишаются рогов еще осенью, а последними, уже весной, сбрасывают их беременные самки. А с другой стороны, стада «дикарей» зимой однополы, и соперничать самкам, следовательно, не с кем. Среди домашних оленей нередки комолые животные, и они оказываются упитанными не хуже своих рогатых сородичей. В общем здесь не все еще ясно, и вопрос этот ждет своего решения.

Но пожалуй, самое удивительное в северном олене — способность стойко переносить морозы, добывать корм из-под глубокого и плотного снега, не проваливаясь, ходить и по снегу, и по топким болотам. Словом, — если допустимо использовать здесь техническую терминологию — его можно назвать «оленем в северном исполнении».

Зимний мех животного необычайно густой, состоит из длинных остевых волос, очень ломких, потому что они наполнены воздухом, и нежных извитых волос подшерстка, между которыми также содержится воздух. Олень одет, следовательно, как бы в «двойную шубу». Шерсть его настолько плотна, что ее не продувает ветер, а обилие в ней воздуха придает оленю прекрасную плавучесть, поэтому-то не страшны ему переправы через широкие реки. Следует добавить также, что у северного оленя покрыто шерстью все тело, включая и кончик морды (тогда как у большинства оленей нос остается голым). Как уже говорилось, роль окраски меха в сохранении животными тепла остается неясной. Но тем не менее обращает на себя внимание, что наиболее северные расы этого вида становятся зимой очень светлыми, даже белыми, в то время как мех «южан» остается бурым или темнобурым.

Не так давно было обнаружено, что подкожный жир на ногах у оленя (как и на ногах овцебыка) плавится при температуре более низкой, чем жир других частей тела, а ток крови здесь замедлен. В этом тоже заключен большой биологический смысл, поскольку именно ноги соприкасаются со снегом и наиболее уязвимы для холода. Потерю тепла животное уменьшает за счет слабого кровообращения в ногах, а ноги в свою очередь не мерзнут благодаря особым свойствам находящегося здесь подкожного жира.

Замечательны копыта оленя. В роговые «башмаки» одеты все четыре пальца, причем на боковых пальцах «башмаки» эти длинные и касаются земли (у других оленей они расположены высоко над землей). На средних пальцах роговые чехлы необычайно широки и изогнуты в виде совка. Зимой они разрастаются и становятся еще шире. При ходьбе по топкой почве или рыхлому снегу, когда животное раздвигает пальцы, копыта его превращаются в своего рода «снегоступы» или «болотоходы». Кроме «башмаков» важную роль играют здесь также «щетки» — пучки длинных и жестких волос, растущих между пальцами. Волосы «щеток» торчат в разные стороны, и поэтому копыта северного оленя не только имеют большую опорную поверхность (например, у лося она в четыре раза меньше), но и не скользят, когда животное идет по льду или обледеневшему снегу.

Американское (английское) название дикого северного оленя caribou (карибу) происходит от «ксалибу» индейцев-микмаков. В переводе это индейское слово значит «разгребающие снег». Название очень удачное, поскольку копыто служит оленю не только снегоступом, но и орудием для разрушения снежного покрова. Сильные, подвижные в суставах ноги (а олень без труда чешет себя задней ногой за ухом) в сочетании с прочными и широкими копытами дают оленю возможность добывать корм из-под почти метровой толщи снега, разгребать заструги, едва поддающиеся железной лопате.

Еще недавно, вплоть до конца прошлого столетия, северный олень был очень широко распространен в тундрах, таежной полосе и на арктических островах Европы, Азии и Северной Америки. В начале нашей эры он обитал на территории современной Украины и, по-видимому, в Центральной Европе. В периоды же оледенений животные обитали во всей Западной Европе, вплоть до ее южной части, и на большей части современной территории США.

В Евразии кроме диких широко распространены и даже численно преобладают домашние северные олени. И своим внешним видом, и образом жизни они не очень сильно отличаются от своих диких предков.

Диких представителей этого вида зоологи подразделяют на большое количество подвидов, однако все они могут быть объединены в две большие группы — лесных и тундровых животных. Лесные олени, как правило, более крупные, живут оседло или совершают лишь небольшие перекочевки и даже в прошлом не были очень многочисленны. Тундровые олени объединяются подчас в громадные стада и совершают регулярные, иногда очень дальние миграции.

Северные олени — главные потребители тундровой растительности. Летом они едят травы, листья ивняков, грибы. Зимой важное место в их питании занимают ягель и другие лишайники, которые олени хорошо чуют сквозь толстый слой снега. В общем они очень неприхотливы к кормам, благодаря чему и распространены на Севере столь широко.

Животное это, конечно, травоядное. Однако у оленя, особенно домашнего, проявляются и «хищные» наклонности. Он не упустит случая поймать и проглотить лемминга, найдя птичье гнездо, съест яйца или птенцов. Несколько раз мне приходилось видеть, как олень охотился за куропатками: осторожно подбирался к птице, уверенным, прицельным ударом копыта убивал ее, а затем очень долго, перекладывая с одной стороны на другую, пережевывал и съедал целиком, вместе с перьями. Олень очень падок также на соль, охотно гложет кости, а рога — не только найденные на земле, но и на голове соседа. Впрочем, если учесть, что большую часть года он кормится лишайниками, а они очень бедны белками и минеральными солями, оленя можно понять и даже оправдать.

Нетрудно объяснить также, почему домашний олень в большей степени «хищник», чем дикий. Первый ограничен в своем передвижении, а значит, и в выборе кормов. Второй пасется свободно, меню его разнообразнее, и лишайники не играют в нем столь большой роли.

Дикие олени, относящиеся к тундровым подвидам, в большинстве случаев весной откочевывают на север, к побережьям Северного Ледовитого океана, а на зиму отходят к югу, к границам лесотундры, в саму лесотундру или даже проникают в таежную полосу.

В пути к местам зимовок, в октябре — ноябре, когда олени собираются в самые крупные стада, их застает брачный сезон. Самцы в это время преображаются: у них как бы распухает шея — здесь накапливается толстый слой жира, они становятся драчливыми и неосторожными, далеко по тундре разносятся хрип возбужденных соперников, сухие удары их рогов. Но кончаются турниры, бойцы сильно худеют, а затем сбрасывают рога (самки сохраняют рога до весны) и вообще становятся невзрачными на вид.

Зимой стада разбиваются. Самцы, объединившись в небольшие компании, продолжают свои переходы к югу. Самки и подростки обычно остаются у южных подступов к тундре, может быть, потому, что здесь не так глубоки снега и легче добывать корм. Ранней весной начинается путешествие животных к северу, причем первыми идут взрослые самки. В конце апреля — в мае они добираются до известных им в тундре укромных мест и задерживаются здесь, чтобы произвести на свет потомство, дать оленятам возможность окрепнуть.

Летом самцы и самки с телятами пасутся врозь, а осенью они вновь собираются в общие стада. Домашние олени, хотя они и живут под надзором пастухов, совершают примерно такие же кочевки. В отличие от диких оленей примерно на месяц раньше проходят у них гон и отел.

Но не все олени откочевывают на зиму к югу, где и отдельные деревья все же умеряют силу ветра. Часть животных остается зимовать в открытых тундрах и переносит здесь все невзгоды долгой полярной ночи.

Как выяснилось при изучении императорских пингвинов, обитающих на Антарктическом континенте, им в их противоборстве с морозом и пургой очень помогает жизнь большими колониями. Установлено, например, что температура тела у столпившихся пернатых на два градуса выше, чем у тех, что держатся поодиночке. В сильный холод и ветер (а размножаются пингвины зимой) родители вместе с птенцами сбиваются в тесную толпу. Крайние пингвины все время протискиваются внутрь, под защиту соседей. Толпа поэтому постоянно перемешивается и медленно перемещается то в одну, то в другую сторону. Округлой формой и неторопливым движением эти пингвиньи скопления напоминают какую-то исполинскую черепаху. Именно так биологи их и называют.

«Но ведь это тоже «черепаха», — подумалось мне, когда я впервые увидел, как спасаются олени от холода и ветра зимой на острове Врангеля.

Было около сорока градусов мороза. Пока наш вездеход поднимался по склону, гребни заструг таяли в потоках поземки, а значит, здесь как следует задувало. Затем, когда мы скатились в лощину, поземка слегка утихла, хотя все равно колючая снежная пыль насквозь пронзала брезентовую обтяжку машины. Здесь, в лощине, нам и встретились стадо. Оно выглядело чем-то единым, до предела плотным, и его, как перина, окутывало облако пара. Животные подпустили к себе очень близко, и стало хорошо видно, что крайние олени минуты не стояли спокойно, стремясь оказаться внутри этой живой стены, отчего стадо находилось во вращательном движении и постепенно изменяло свои очертания.

Хотя дело происходит у противоположных полюсов Земли и составляют «черепах» животные, относящиеся к разным классам, природа решает задачу одним и тем же, и, наверное, единственно возможным, путем.

Но не только это преимущество получают олени, живя стадами. Летом «черепаха» помогает им спасаться от гнуса. Олени спокойно лежат и пережевывают жвачку, лишь находясь в компании. Одиночные животные, не чувствуя себя в безопасности, всегда насторожены и практически не отдыхают. Зимой, добывая корм, они ходят по тропам, а то и по траншеям, проложенным наиболее сильными оленями, и тем самым экономят немало сил. В стаде животные меньше доступны и для хищников.

Созревают северные олени в двух-трехлетнем возрасте. Самки рождают оленят — чаще одного, а иногда двух, — как правило, ежегодно и способны приносить потомство до глубокой старости (олени, во всяком случае домашние, доживают до двадцати пяти и даже до двадцати восьми лет). Поэтому годовой прирост в их стадах довольно высок и составляет около двадцати пяти процентов. Однако велика и убыль в поголовье животных.

Стадам домашних оленей наносят ощутимый урон волки, тем более что хищники имеют привычку загрызать оленей больше, чем они могут съесть. Здесь все ясно. А вот взаимоотношения хищников и диких оленей выяснены недостаточно. Конечно, «серые пастухи» берут и здесь постоянную, и немалую, дань. Но можно видеть, особенно летом, как «дикари» мирно пасутся бок о бок с волками и что неожиданное появление волка не вызывает среди них паники. Значит, олень не столь уж беззащитен перед этим хищником! И в самом деле, взрослые, здоровые «дикари» имеют преимущества в беге (домашние олени бегают хуже, они более коротконоги и, конечно, не так тренированы), могут обороняться, используя рога и сильные передние ноги. Поэтому-то достаются волку преимущественно больные, раненые, старые или неполноценные по другим причинам животные. Не исключено, следовательно, что волки для стада «дикарей» (в разумном, конечно, количестве) не только вредны, но и полезны.

Летом оленям сильно досаждают комары, мошки, слепни. Ища от них спасения, животные поднимаются в горы, на вершины увалов, скапливаются на пятнах нестаявшего снега, где веет прохладный ветер и тучи гнуса не так густы. Но особенно беспокоят оленей оводы. Взрослые насекомые, хотя их появление и вызывает в стадах панику, ничем не питаются и сами по себе безобидны. Но они оставляют на теле оленя свои яички (кожный овод) или личинок (носовой овод). И нет у оленей страшнее врага (кроме разве волка), чем эти «подарки».

Из яичек кожного овода, приклеенных насекомым к шерсти животного (кстати, овод никогда не приклеит их к старому волосу, который вот-вот должен выпасть), выводятся затем личинки, а те проникают в кожу и поселяются здесь до нового лета. Через год, достигнув уже размеров желудя, они вновь пробуравливают кожу и выпадают на землю, чтобы пройти стадию куколок и превратиться во взрослых насекомых. На теле одного оленя развиваются подчас сотни личинок; такое животное худеет, теряет силы, а спина его превращается в сплошную рану. Носовой овод забрасывает в ноздри оленю уже готовых подвижных личинок. Они добираются до носоглотки, где развиваются тоже около года и приносят хозяину не меньше мучений, а иногда и гибель.

Перечисляя невзгоды, что ждут в природе северного оленя, нельзя не вспомнить и о пагубных последствиях зимних оттепелей. Что же здесь, казалось бы, плохого, если среди зимы вдруг отступили морозы? Но ведь они вернутся, скуют снег ледяной коркой, и тогда беда. Животные уже не смогут добраться до корма, их ждет голод, истощение и гибель. Первая половина нашего столетия была периодом «потепления» Арктики, периодом участившихся оттепелей и гололедиц и поэтому трудным временем для северных оленей.

Не будь здесь оленьих стад, не перезимовать бы на Севере и волку. Труднее жилось бы и песцу. Раскапывая снег, олени облегчают ему добычу леммингов. Песцу, как и ворону, достаются остатки волчьих трапез, туши павших животных, а если олени домашние, то и съедобные отбросы, которые можно найти около человека. Зимой кормятся при стаде куропатки, белые и тундряные, и даже зайцы. Там, где разрыт снег, и им легче найти корм. И хотя одна-другая птица рискует попасть под копыто, десятки куропаток благополучно зимуют на оленьих «копаницах».

И летом олени играют заметную роль в жизни тундры. Они опустошают птичьи гнезда, но в то же время и привлекают насекомоядных птиц — не сами, конечно, а их спутник «гнус». Поедая осоку, пушицу, олени местами становятся заметными конкурентами гусей, леммингов, других травоядных животных. Впрочем, они не только поедают растительность, но и сильно изменяют ее; под их воздействием преображается подчас сам характер местности. Животные разрыхляют копытами моховую дернину, и тогда глубже протаивает грунт, на месте осок и пушиц появляются злаки, тундровая растительность сменяется луговой. Да и лишайники, если ими не кормятся олени, постепенно стареют и вымирают. Оленьи пастбища нетрудно опознать издали, например с самолета, с большой высоты, по густой сети проложенных здесь тропинок. Все это, однако, происходит, если животные не пасутся особенно подолгу на одних и тех же участках тундр. При чрезмерной нагрузке на пастбища (такое бывает только при пастьбе домашних оленей) они превращаются в топкие черные болота, а при очень сильном протаивании грунта здесь образуются даже новые озера.

На протяжении тысячелетий там, где обитал дикий, а потом и домашний северный олень, он был едва ли не главным кормильцем человека. Да еще и недавно, пятьдесят — сто лет назад, олень обеспечивал многие народы севера Европы, Азии и Северной Америки пищей, материалами для шитья одежды, постройки жилищ, освещения и отопления. И хотя люди осваивали разные районы Севера не одновременно и двигались сюда различными путями, здешние народности и племена используют северного оленя, если опустить мелкие детали, всюду одинаково. Одежда здесь шьется из меха телят (пыжиков) и оленей-подростков (неблюев) Шкура взрослых животных чаще используется для покрытия чумов и яранг, шитья верхней одежды, спальных мешков, как подстилка в жилищах. Шкура с жестким, грубым волосом, снятая с ног (камус), идет на шитье обуви и рукавиц; подошва для зимней обуви шьется в большинстве случаев из «щеток» и шкуры, снятой со лба оленя. Нитки, ссученные из оленьих сухожилий, необыкновенно прочны и не преют от сырости. Съедобны не только мясо и жир оленя, но и кровь, содержимое рубца, молодые, еще не затвердевшие рога. В общем, если учесть, что из костей вытапливается жир, что некоторые кости, рога и даже копыта используются на разные поделки, можно сказать, что практически все части оленьей туши находят себе применение в хозяйстве.

В прошлом, когда охотник владел только луком и копьем, добыча оленей основывалась на хорошем знании их биологии. Оленей регулярно кололи на воде, «на плавях», — при переправах стад через большие реки. Места таких переправ, поскольку они более или менее постоянны, были собственностью стойбищ или родов. По свидетельству Ф. П. Врангеля, известного русского путешественника прошлого века, местные жители здесь «с таким же боязненным нетерпением ожидали появления сего животного, с каким земледельцы других стран ожидают времени жатвы». Кое-где, чтобы направить стадо к переправе, строились длинные изгороди из кольев и дерна — «махавки»; их следы до сих пор сохранились на Таймыре. Направляющие изгороди длиной в несколько километров использовались и для того, чтобы загнать стадо «дикарей» в сеть.

Хитроумны способы охоты с «манщиком» — прирученным животным, чаще самцом. Пользуясь им как прикрытием, человек подбирался близко к пасущимся «дикарям». Осенью, во время гона оленей, к его рогам подвязывали кожаные петли или короткое копье: в первом случае «манщик» ловил дикого соперника живым, во втором — наносил ему смертельные раны. Конечно, с появлением огнестрельного оружия добыча оленей значительно упростилась.

Считается, что олень был приручен и одомашнен еще в конце первого тысячелетия нашей эры, и произошло это в горах юга Сибири. Отсюда оленеводство распространилось к северу, достигло тундры и постепенно превратилось для местных жителей в такое Же важное занятие, как и охота. В Северной Америке до недавнего времени домашнее оленеводство не было известно. Но в тундрах Евразии им стали заниматься все народности, за исключением разве что нганасан, обитающих на Таймыре (в последние десятилетия и они освоили эту отрасль хозяйства). Сложились даже разные приемы ведения оленеводства. К западу от Лены, например, пастухи пользуются услугами специальных «оленегонных» собак, запрягают оленей в сани как летом, так и зимой. На востоке Якутии и на Чукотке собак при пастьбе оленей не используют и летом оленей не запрягают. В таежной же полосе олень служит человеку как верховое животное. Чтобы уже не возвращаться к домашним оленям, остается сказать, что общее поголовье их составляет в СССР около двух с половиной миллионов.

В прошлом, даже сто — двести лет назад, в тундрах Евразии дикие олени численно преобладали над домашними. Но позже, с развитием оленеводства и ростом населения в этих краях, «дикарей» стали вытеснять с пастбищ их домашние сородичи. Считается, что еще в середине XIX века поголовье диких оленей в нашей стране исчислялось несколькими миллионами. К 1920 году оно сократилось до полумиллиона, через десять лет — примерно до трехсот тысяч, а затем — и до двухсот тысяч оленей. Исчезновению животных способствовали участившиеся в период «потепления» Арктики гололедицы и, конечно, усилившееся, а главное, беспорядочное преследование их со стороны человека.

Однако в последние десятилетия стада «дикарей», как правило, стали восстанавливаться, хотя промысел животных продолжается и даже растет и вообще усиливается воздействие человека на природу Севера. В середине 60-х годов общая численность диких оленей снова поднялась до трехсот тысяч, а к середине 70-х годов даже превысила семьсот тысяч голов. Причиной этого были, во-первых, климатические изменения (гололедицы в тундрах стали случаться реже); во-вторых, укрупнение колхозных и совхозных стад домашних оленей, осуществленное в те же годы, высвободило кое-какие пастбища для «дикарей». Но еще более важную роль сыграло в этом изменившееся отношение к животным, более хозяйский подход к их использованию, начало которому положило постановление Совета Министров РСФСР «О мерах охраны животных Арктики», принятое в 1956 году.

До недавнего времени судьба одного из обитающих в СССР подвидов северного оленя — новоземельского вызывала особое беспокойство. Он был включен, как редкое животное нашей фауны, в Красную книгу СССР, а в Красной книге Международного союза охраны природы и природных ресурсов фигурирует даже как исчезающее животное. Это самый мелкий в СССР, а зимой и самый светлый по окраске представитель вида, обитающий только на островах Новой Земли. Как-то поздней осенью мне пришлось наблюдать здесь за табунком оленей. Земля была пестрая, в низинах давно уже лежал снег, а увалы все еще чернели голыми россыпями сланцев. Стоял редкий в этих местах полный штиль, и олени подошли ко мне очень близко, несмотря на то что я сидел открыто на вершине увала. До тех пор пока они не оказались рядом, я все не мог понять, материальные это существа или призраки. Олени неожиданно появлялись и вновь будто растворялись в светлых сумерках — настоящего дня в это время года здесь уже не бывает. Но все объяснилось просто: это были уже безрогие самцы (иначе их выдали бы рога), и они в своем белом меху каждый раз, когда ступали по снегу, становились невидимками! Тогда мне представилась возможность вообще хорошо рассмотреть этих животных. Они казались, наверное из-за очень густой и длинной шерсти, какими-то пухлыми, даже раздутыми, коротконогими и короткомордымй. А когда олени все-таки заметили меня и побежали, бросилось в глаза, что их заколыхавшиеся гривы необыкновенно длинны и пышны.

Биология этого подвида изучена слабо. Но видимо, эти «дикари» отличаются от живущих на материке. Например, в их рационе существенное место занимают собранные на берегах морские водоросли Эти олени, очевидно, более склонны к ожирению и быстрее накапливают запасы жира. До конца прошлого века они были обычны на обоих островах Новой Земли и совершали более или менее регулярные кочевки: осенью — с западного побережья на восточное и с Северного острова на Южный, весной — в обратном направлении. Происходившее в начале текущего столетия «потепление» особенно резко проявлялось в приатлантических районах Арктики, в том числе на Новой Земле. И не удивительно, что здешние олени несли наиболее сильный урон от гололедиц.

Бедственное положение оленей, несомненно, усугублял и их промысел, хотя население на островах никогда не было большим. Так или иначе, но с начала нашего столетия численность животных здесь быстро уменьшалась. Если в 10-х годах одному охотнику за год удавалось добыть сотни оленей и их шкуры большими партиями вывозили в Архангельск, то уже в 20-х годах добыча всех новоземельских охотников редко превышала десяток оленей за год. К концу 30-х годов общее количество животных, по-видимому, исчислялось лишь сотнями, а еще через двадцать лет, возможно, даже десятками.

Но вот каковы последние известия об этих оленях. Весной 1980 года был проведен специальный их учет — и с самолета, и с суши. Он показал, что на Новой Земле, преимущественно на Южном острове, обитает около четырех с половиной тысяч животных и что пастбища их кое-где даже истощены. Значит, стадо новоземельских северных оленей близко к полному восстановлению (если еще не восстановилось) и тревога за их судьбу спадает.

ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ КЫТАЛЫК

Сначала мне встретились загадочные следы. Один палец спереди, два, под прямым углом к нему, — по бокам, четвертый, маленький, зачаточный, — сзади. Каждый палец толщиной с человеческий, но вдвое длиннее. Несомненно, оставила их на илистой отмели большая птица. Но какая именно?

Следы были свежие и четкие, на некоторых хорошо оттиснулись даже морщины птичьей «ступни». Перепонок между пальцами не было. Значит, отметалось самое первое предположение, что это бродил лебедь.

Дело происходило в тундре, между большими сибирскими реками Оленёком и Анабаром. Из крупных птиц здесь можно встретить еще полярную гагару, но она не в состоянии разгуливать по суше так уверенно да еще полуметровыми шагами, а кроме того, у нее на лапах, как и у лебедя, есть плавательные перепонки. Залетает сюда также орлан-белохвост, но ему нечего делать на топком иле, у него не может быть таких широких шагов, да и вообще это следы не хищной птицы. Но чьи же?

Шли дни. Время от времени мне вновь попадались загадочные отпечатки лап, и старые, полусмытые дождями, и совсем свежие. В одном месте встретилась целая россыпь этих следов. Они виднелись не только на речной отмели, но и на сыром прибрежном лугу, где голубели куртинки цветущих незабудок. Здесь птицы даже обронили несколько белых перьев. Но и вещественные доказательства не давали ответа. А так как в здешних равнинных тундрах нет никаких укрытий, это было особенно странно.

«Ну где им здесь скрыться?» — думал я, в очередной раз доставая бинокль и пристально просматривая и небо, и сушу. Как-то мы повстречались с местным охотником — он пришел сюда поправлять ловушки на песцов. Однако и этот старожил не смог рассеять моего недоумения.

Разгадка пришла неожиданно. Ранним утром меня разбудили какие-то необычные звуки, нежные и одновременно мощные, торжественные и волнующие, будто рождались они какой-то диковинной флейтой. Трудно было даже определить, откуда, с какой стороны они неслись — издалека или из близи, с земли или с неба. А когда я расстегнул вход палатки, то обомлел…

На бугре среди болота, шагах в пятидесяти от меня, разыгрывалось потрясающее представление. Пять стройных, белоснежных птиц ходили по кругу одна за другой, то убыстряя, то замедляя шаг. Временами они останавливались и церемонно приседали, сгибая свои длинные ноги, затем выпрямлялись, распускали крылья и начинали кланяться друг другу либо отвешивать «общие поклоны», направив головы в центр круга.

Птицы подпрыгивали высоко, чуть ли не на метр, замирали на месте, подняв головы и плотно прижав к туловищам крылья, — в это время и неслись в небо их изумительные клики — опять начинали «водить хоровод», проделывали какие-то другие танцевальные движения, и казалось, разнообразию этих движений нет конца. Поражала пластичность танцоров, согласованность их действий, словно у них был свой дирижер. Вообще изумляла какая-то цельность и законченность этого танца.

Так вот чьи следы так долго не давали мне покоя! Это стерх, белый журавль, по-якутски «кытальрс». Недаром эта птица считается в Якутии олицетворением красоты и изящества, недаром ей посвящено так много легенд, песен, стихов и с ней связано так много названий рек, озер, урочищ.

Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я поспешно вытягивал из-под спящего товарища телеобъектив и прилаживал его к фотоаппарату. Всё это Удалось сделать довольно быстро. И тем не менее я опоздал. Птицы либо заметили движение в палатке, либо услышали шорох, а может быть, вообще подошло время их отлета, но они. на мгновение замерли и тут же взмыли в воздух. Кричали стерхи и на лету, но это были уже совсем не те звуки, что разбудили меня: было теперь в них что-то обыденное, скрипучее, похожее на гусиное гоготанье.

Стерх — одна из самых крупных и приметных наших птиц. Длина его тела превышает метр, размах крыльев — два метра, а вес достигает семи-восьми килограммов. За исключением первостепенных маховых перьев (они черные), все оперение взрослой птицы чисто-белое, а клюв, голая кожа «лица» и ноги кирпично-красные.

Нетрудно догадаться, что название его происходит от немецкого Storch, что значит «аист». Понятно также, как родилась эта ошибка. Первыми путешественниками по Сибири в большинстве случаев были немцы, приглашенные на службу царем Петром I. Встречая больших птиц с красными клювами и ногами, услышав о них от местных жителей, европейцы, не задумываясь, сочли их привычными для себя аистами. Это «ученое» название и перешло в русский язык как «сторх», «стерех» или «стерх».

Еще сто — двести лет назад белый журавль был, по-видимому, немногочисленной, но широко распространенной в Сибири птицей и обитал здесь среди открытых пространств, от степной зоны до тундровой. Однако позже на большей части Сибири он исчез. Причиной тому могли быть и пересыхание водоемов (особенно усилившееся во второй половине прошлого века), и распашка степей, их осушение, и прямое преследование птиц человеком, в том числе сбор яиц стерхов. Теперь они размножаются только в двух изолированных очагах: на северо-востоке Якутии, в лесотундре и тундрах междуречья Яны и Алазеи, и в очень небольшом числе в заболоченной тайге Западной Сибири, в бассейнах рек Конды и Сосьвы (в левобережье Оби). Холостые журавли кочуют летом на более обширной территории, и в том числе на северо-западе Якутии, где мне и посчастливилось встретиться с ними и даже подсмотреть их «увеселения». Зимуют они в Южной Азии — Индии, Пакистане, Китае.

На места гнездовий стерхи прилетают одновременно с гусями, в последних числах мая, в то время, когда здесь бурно тает снег и пробиваются первые зеленые ростки трав. Летят они небольшими стаями и, прежде чем приступить к гнездовым делам, так же как и другие журавли, какое-то время посвящают своеобразным «танцам». Впрочем, как я сам убедился, танцуют также и холостые птицы, причем не только весной, но и в другие сезоны года. Значит, это не ток, не составная часть брачного ритуала. Скорее всего птицы выражают так свое возбуждение по тому или иному поводу, свои чувства, а может быть, это просто игра.

Местами гнездования стерхи избирают топкие берега озер либо речных проток среди равнинной заболоченной тундры, окраины труднодоступных болот в лесотундре или тайге. Гнездо они устраивают на кочке и скудно выстилают его собранной здесь же растительной ветошью, поэтому заметить его, когда поблизости нет хозяев, трудно. Если птиц не беспокоят, они из года в год селятся на одном и том же месте, лишь возобновляя весной гнездовую выстилку. Самец и самка поровну делят все заботы по насиживанию яиц и воспитанию журавлят. В начале июня они заканчивают кладку, которая состоит из одного, а чаще двух крупных зеленоватых с коричневатыми и фиолетовыми пятнами яиц. А примерно через месяц из яиц появляются птенцы.

Запомнилась мне и такая встреча со стерхами. Дело происходило в низовьях Яны. Ранним утром в густом, липком тумане я брел по болоту. Время от времени видимость все же улучшалась и можно было хоть немного осмотреться.

Один из просветов застал меня у неширокой речной протоки. На противоположном ее берегу маячили два белых пятна. Одно из них, вытянутое, округлое, казалось, висело в воздухе. Второе лежало немного поодаль на земле и было похоже на снежный ком.

Набегала очередная волна тумана. Но белые пятна, прежде чем скрыться в ней, превратились в двух стерхов. «Висящий в воздухе» выпустил вторую ногу, которую, как оказалось, он держал поджатой, и выпростал из-под крыла голову на длинной шее. Лежащая птица только подняла голову. Стерхи спали, и я застиг их врасплох. Не шевелясь, я дождался следующего просвета, но птиц на месте уже не было.

На бугорке можно было рассмотреть пустое гнездо. По-видимому, в нем недавно вывелись птенцы (было начало июля), и один из родителей заснул, когда согревал их. Поняв свою оплошность, старшие, конечно, улетели, а журавлята скорее всего затаились где-то поблизости.

Случай этот, разумеется, необычный: стерхи всегда очень осторожны, а в сезон размножения их бдительность особенно возрастает. Обычно, едва заметив опасность, они стараются незаметно отойти от гнезда, а если птенцы уже большие, то и увести их с собой. Впрочем, защищая потомство или самих себя, когда они линяют и не могут летать, стерхи храбро нападают на песцов, на оленей и даже иногда на человека. Как раз здесь, на Яне, несколько охотников рассказывали мне, как они с трудом унесли ноги от разъяренных журавлей.

Птенцы стерхов вылупляются покрытыми густым рыжеватым пухом и уже через несколько часов начинают разыскивать корм. При опасности малыши прекрасно маскируются среди рыжеватого ковра болотных трав. К осени они достигают размеров взрослых птиц, но одеваются пока не в белое, а в серое оперение. Весной, на следующий год, молодые прилетают на свою родину уже в почти белом наряде, однако достигают полной зрелости и начинают размножаться эти пернатые не раньше чем на третьем — четвертом году жизни.

Чем кормятся стерхи, стало известно относительно недавно. Как выяснилось, они преимущественно вегетарианцы и едят то же, что и гуси: корневища, стебли и побеги трав, ягоды. Так же как и у гусей, их желудки наполнены камешками, которые облегчают им перетирание грубой растительной пищи. Однако иногда журавль не прочь проглотить лемминга, поймать в озере или речном заливе мелкую рыбешку.

Одновременно с гусями, в конце августа — начале сентября, стерхи улетают на юг и примерно через месяц или несколько позже достигают мест своих зимовок, расположенных в Афганистане, Индии, Китае. Здесь они держатся семьями или небольшими стаями среди болот, речных мелководий и разливов. На них они и добывают пищу, и отдыхают. Птицы не летают кормиться на окрестные поля, и поэтому местное население в большинстве случаев относится к ним вполне дружелюбно.

Как рассказывают недавно побывавшие там орнитологи, около шестидесяти стерхов регулярно проводят зиму в заповеднике Гхана-Бхаратпур в Центральной Индии. Если год выдается влажный, семьи журавлей кочуют по бескрайним мелководьям, а в маловодные годы все они скапливаются на нескольких небольших водоемах. Там же зимует и местный журавль-антигона, причем в стерхах он видит конкурентов и нередко изгоняет их с общих мест кормежки. А поскольку с каждым годом воды в заповедник попадает все меньше — ее разбирают на орошение полей, — конкуренция между птицами усиливается, и в этом, возможно, заключается главная причина исчезновения западносибирских стерхов.

«Великолепный» — значит сочетающий в себе красоту и величие, и мне кажется, что это определение можно с полным основанием отнести к стерхам. Сохранилось этих птиц очень мало, возможно меньше тысячи, и будущее их вызывает сильную тревогу, тем более что для нее есть особые причины.

Стерх очень похож на американского белого журавля, хотя можно заметить между ними и некоторые различия. У американского собрата «лицо» не голое и на нем черные «усы», которых нет у стерха. На голове «американца» алая шапочка, а у нашего «сибиряка» ее нет.

Как-то мы беседовали с гостем из США, известным орнитологом и большим специалистом по систематике птиц доктором Чарлзом Вори. Дело происходило в Зоологическом музее Московского университета. Просмотрев коллекции шкурок стерхов, Вори задумался и сказал:

— Очень они похожи, эти журавли, — наш и ваш, сибирский. Может быть, следует даже объединить их в один вид. Но я человек суеверный и боюсь, что стерха тогда постигнет участь его американского собрата.

А участь его действительно трагична.

Когда-то американские журавли были широко распространены в Новом Свете от степной до тундровой зоны, но особенно многочисленны даже в далеком прошлом они тоже не были. С наплывом в Америку европейских переселенцев, с распашкой земель и осушением болот журавли лишались привычных мест гнездования. К тому же с каждым годом все больше охотников поджидало пернатых на путях их перелетов (не то ли происходило и со стерхом?). И птицы капитулировали перед «белым» человеком. Последнее гнездо американских белых журавлей нашли в 1883 году в штате Айова, шестью годами позже — в штате Миннесота, а еще через восемь лет птицы вообще перестали размножаться в Соединенных Штатах. На территории Канады последнее гнездо их было найдено в Саскачеване в 1922 году.

После этого многие годы никто уже не встречал их гнезд, хотя примерно тридцать птиц еще сохранилось: их видели и во время пролета, и на зимовках. Специалисты уже были готовы внести журавля в «черный список» — перечень вымерших животных земного шара. Но у него оказалось много друзей, и их усилиями пока удается избежать роковой развязки.

В 1937 году на побережье Мексиканского залива было взято под охрану основное место зимовки птиц. Здесь, в заказнике Аранзас, тогда проводили зиму восемнадцать журавлей. К 1942 году их осталось лишь пятнадцать, но, судя по тому, что в стае были не только взрослые, но и молодежь, они где-то продолжали размножаться (где именно, пока не было известно).

С этого времени кампания по спасению журавлей приняла в США и Канаде невиданный размах. Радио и газеты сообщали о местонахождении пернатых, вновь и вновь рассказывали об их трагической судьбе, призывали к их охране. В густонаселенных районах пролетных журавлей сопровождали самолеты. Несколько раз летчики разыскивали отбившихся птиц и подгоняли их к стае. И эти меры были не напрасны: к 1945 году количество пернатых увеличилось до двадцати двух.

Затем число белых журавлей в мире то сокращалось, то увеличивалось. В 1954 году было наконец обнаружено место их гнездования. Оказалось, что оно располагается в Канаде, на не тронутых человеком землях национального парка Вуд-Буффало (Лесные Бизоны). А еще через три года натуралистов ждала новая радость. В зоопарке Нового Орлеана впервые в истории пара журавлей вывела и благополучно вырастила двух птенцов.

В начале 1962 года дикая стая состояла уже из тридцати восьми журавлей, и семь птиц жили в неволе, причем казалось, что сотрудники зоопарков уже научились их разводить. Однако тут же пришло и разочарование: летом стая сократилась на четверть и впервые за многие годы в ней не было молодых. Не удалось получить приплода и от птиц, живущих в неволе. Но зато через два года на зимовку прилетели сорок две птицы.

В 1967 году американские зоологи приступили к осуществлению давно задуманной операции. Из гнезд диких журавлей в парке Вуд-Буффало начали отбирать по одному яйцу (второй птенец из выводка все равно редко вырастает во взрослую птицу), чтобы подкладывать их в специальных питомниках под журавлей другого вида или класть в инкубатор.

В том же году в неволе жило уже двенадцать птиц, а на зимовку прилетело сорок восемь. К 1976 году общее количество пернатых приблизилось к восьмидесяти (в дикой стае — к пятидесяти). Любителям природы удалось совершить почти невозможное: птицы, казалось бы давно обреченные на вымирание, дожили до наших дней, их можно видеть, слышать. Однако считать, что теперь они уже вне опасности, увы, все равно нельзя.

Стерхов пока сохранилось больше, чем американских журавлей, может быть, в десять или в двадцать раз (по подсчетам последних лет, в Якутии гнездится не менее пятидесяти — шестидесяти пар стерхов). Будущее их не выглядит так мрачно, тем более что начало их спасению уже положено. Охотничьим законодательством СССР они отнесены к абсолютно охраняемым птицам. Как вид, находящийся под угрозой исчезновения, стерх включен в Красные книги Международного союза охраны природы и природных ресурсов и СССР. Полный запрет торговли птицами и любыми продуктами их промысла (включая шкурки и яйца) предусматривается конвенцией о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения. Начаты опыты по размножению стерхов в неволе, и с этой целью советскими учеными в 1977 году было взято несколько яиц из гнезд птиц для закладки в инкубатор. А еще через год при Окском государственном заповеднике, в центре России, был организован питомник по разведению редких видов журавлей. В 1981 году там жило уже тринадцать стерхов (всего в мире в неволе жило двадцать восемь стерхов). Они вывелись из привезенных сюда яиц «диких» птиц или попали сюда со своей родины еще птенцами. Однако есть надежда, что они тоже станут родителями, начнут здесь размножаться.

Трагедия американского журавля разыгрывалась на наших глазах. Нельзя допустить, чтобы она повторилась со стерхом.

ПОТОМКИ СЫНА СОЛНЦА

Больше восьми тысяч видов птиц обитает на нашей планете. Разнообразие их чрезвычайно велико. Одни поражают своими размерами: они либо крошки, либо гиганты, другие — причудливой формой или ярким оперением, третьи — голосом: то мелодичной песней, то громкими, пронзительными криками.

Все это не относится к соколам — птицам средней величины, одетым в скромный по окраске наряд и уж отнюдь не выдающимся певцам. И тем не менее прежде всего их можно было бы назвать самыми совершенными из пернатых. Среди многочисленных хищных птиц соколы занимают такое же место, как тигр или лев среди хищных млекопитающих: только у этих птиц можно видеть такое замечательное сочетание силы, ловкости, отваги, быстроты и изящества полета. В строении их тела, окраске оперения нет ничего лишнего, ничего броского, крикливого. Вызывает невольное уважение их поведение. Они нападают на добычу открыто, как правило, не обращают внимания на неподвижную, а тем более на мертвую дичь, и поэтому не случайно крупных соколов (а именно о них идет речь) называют также благородными соколами.

Орнитологи давно уже считают их хорошей «моделью», и на примере этих птиц было открыто немало общих биологических закономерностей. Соколы очень ценились в прошлом как ловчие птицы, они занимали видное место в истории многих народов, в том числе народов и нашей страны. Они часто фигурируют в фольклоре, с ними связаны на Руси даже истоки охраны природы и организации заповедников.

На севере СССР можно встретить два вида соколов — сапсана и кречета. Как и другие виды соколов, это птицы очень плотного телосложения, с большой головой, крупными темно-карими глазами, окруженными кольцами голой желтой кожи (возможно, поэтому взгляд их кажется таким острым, пронзительным), крепкими ногами и острыми длинными крыльями. Важный отличительный признак соколов — острый зубец на верхней половине клюва. Сапсан мельче кречета. Верх его тела обычно темно-серый с сизоватым отливом, низ более светлый, с «рябью»; чем старше птица, тем менее заметной становится эта «рябь». На щеках четко выделяются длинные черные «усы».

Кречет отличается от сапсана не только более крупными размерами, но и особенностями телосложения: весь он массивнее, хвост у него значительно длиннее, а крылья короче. Окраска оперения кречета может быть различной — и темно-серой с темным поперечным рисунком, и светлой, почти белой.

Сапсан встречается на всех материках, кроме Антарктиды. В тундрах и лесотундрах СССР обитает особый его подвид — тундровый, или белощекий, сокол. Кречет живет только на севере Евразии и Северной Америки и в Гренландии; лишь один из подвидов его (может быть, это близкий к нему вид) встречается в горах юга Сибири и Тянь-Шаня.

Сапсана называют также странствующим соколом (это буквальный перевод его латинского названия Falco peregrinus). Особенно оправданно это название для тундрового сапсана, поскольку он совершает регулярные перелеты: зимует на крайнем юге Европы, в Южной Азии, на юге Северной Америки. Выбирая места для устройства гнезд, сапсаны проявляют, если можно так сказать о пернатых, большой вкус: селятся на вершинах скал, на высоких обрывистых речных берегах — словом, в наиболее живописных местах с хорошим кругозором. Такие участки встречаются не часто, и, должно быть, поэтому так привязаны к ним птицы. Например, в 80-х годах XIX века английский путешественник Зибом нашел гнездо сапсана в низовьях Печоры, на том же самом месте, где оно располагалось и в XVII веке. Скалы или мысы, на которых соколы гнездятся в течение пятидесяти, а то и ста лет (сами птицы за это время, конечно, сменялись), и вовсе не редкость. Кстати, они часто так и называются — Соколий мыс, Соколий утес или остров.