Карельская тропка

Такие рассказы всегда кажутся страшными, будто и придумывают их или по-своему пересказывают для того, чтобы напугать другого. И наверное, без этих рассказов не собрались бы все женщины деревни вместе, и тогда дальнюю дорогу за брусникой придется мерить одной — медведь, конечно, не съест, но куда веселей идти вместе, да и ягоду брать вместе скорей получается, а ягоды много — всем хватит.

Так и проходит у нас шумная и веселая брусничная пора, и почти тут же на смену развеселой ягоде-бруснике является уже вызревшая по болотам клюква…

Клюкву можно было собирать у нас рядом с деревней на широкой болотине, что тянется от нижнего конца острова богатым клюквенником. Но сюда, на эту болотину, наши женщины приходили лишь перед зимой, за последней ягодой, что оставалась от дачников и горожан.

Болотину у острова все наши женщины, видимо, согласно и без особых возражений отдавали приезжим людям, а сами, невзирая на лесные страхи и страсти, о которых совсем недавно рассказывали друг другу, с утра пораньше, а то и затемно незаметно расходились по своим любимым клюквенным уголкам и там, оставшись наедине с лесом, чуть ли не до ночи обирали и обирали тяжелые от ягод клюквенные кочки.

У каждой нашей женщины были свои собственные клюквенные уголки либо на лесном болотце, либо в углу заросшего озера, либо по лесному ручейку. Рвать там ягоду наши женщины не торопились, но наведываться наведывались и ждали, когда белобокой ягоды совсем не останется — когда клюква вызреет вся-вся…

Право на такие клюквенные уголки женщины друг у друга никогда не оспаривали, но особенно и не делились рассказами об урожаях в персональных владениях, хотя друг за другом внимательно следили, угадывали точно, кто сколько набрал клюквы, и всегда были готовы тут же отправиться искать подругу, если та не возвращалась из леса в положенное время…

Ирина Кузьминична, или просто Кузьминична, жена Степана Дмитриевича Тюмина, ушла за ягодами раненько и, как всегда, прихватила с собой Тобика, собачку ласковую, умную, горячо любимую хозяевами, но пустую для охоты. Что именно произошло в лесу в тот день, мы узнали позже, когда Кузьминична сама прибежала домой. А до этого в деревню на остров раньше срока, положенного Кузьминичне на возвращение, примчался Тобик…

По всем лесным законам собаке, ушедшей с хозяином в лес, возвращаться самостоятельно домой не полагалось. Она должна была все время находиться рядом с человеком, и если и не разгонять медведей, волков, рысей и прочих «ужасных зверюг», то хотя бы рассеивать лесные страхи своим присутствием. Но Тобик вернулся в деревню один, да еще вид у него был такой, будто его только что очень сильно напугали-наполохали.

Степан Дмитриевич, разумеется, встревожился и тут же обратился ко мне, единственному охотнику на острове. Куда именно пошла Кузьминична, Тюмин знал, и я, не мешкая, направился туда с ружьем и собакой, более решительной и злобной, чем злополучный Тобик.

Степан Дмитриевич сопровождать меня в лес не смог: у него разболелись старые раны, он еле передвигал ноги, а потому остался переживать неизвестность дома.

Я быстро добрался до указанной болотинки, и собака тут же прихватила след медведя. Медведь, судя по следу, был небольшим. Он выскочил на болотинку из леса и, миновав с ходу болотце, почему-то полез прямо на скалу.

Ни Кузьминичны, ни следов предполагаемой Тюминым трагедии я не отыскал. Собака по медвежьему следу поднялась на скалу, спустилась вниз с другой стороны, остановилась около лесной дороги и дальше не пошла.

Здесь увидел я следы мотоцикла с коляской, а рядом в траве отыскал следы крови. Медвежий след оборвался у дороги, и по смятой траве, по следам крови я мог догадаться, что медведя тут либо убили, либо тут он скончался от ран, нанесенных ранее. На месте ни зверя, ни шкуры не было — выходило, что добычу кто-то увез на мотоцикле.

Судьба медведя и путь-дорога браконьера, убившего зверя в неположенное время и в неположенном месте, меня пока интересовала меньше, чем судьба женщины, не вернувшейся из леса. Я снова обошел всю болотинку, покричал, а потом пошел домой и в лесу перед самой деревней встретил ковылявшего мне навстречу Тюмина. Степан Дмитриевич, будучи человеком порядочным, собрал все свои силы, прихватил батожок и побрел в лес, чтобы сообщить мне добрую весть, мол, Ирина Кузьминична вернулась живая и здорова.

Еще не придя в себя, Кузьминична вслух переживала приключившуюся с ней историю, которая, с ее слов, подтвержден-них и моими наблюдениями, началась и закончилась примерно так…

Кузьминична пришла на болотце и принялась за ягоду. Тобик вертелся рядом, далеко не уходил. Ягод уже было собрано достаточно, когда Кузьминична услышала выстрел, правда далековато, и не придала этому большого значения — мол, гоняет кто-то рябчиков по лесу. Прошло немного времени, выстрел позабылся, но тут раздался рев Тобика. Тобик, вздыбив шерсть на холке и поджав хвост, кинулся в сторону и чуть не сбил с ног хозяйку. Напуганная женщина повернулась в ту сторону, откуда только что вылетел Тобик, и увидела медведя…

Медведь, по словам Кузьминичны, был небольшим, но бежал шибко, не разбирая дороги. Кузьминична, завидев обезумевшего зверя, кинулась в сторону, не забыв все-таки прихватить корзинку с клюквой.

Медведь вроде бы прошел мимо, а Кузьминична бежала и бежала по болоту, потом в гору, потом, обогнув стороной скалу, оказалась на дороге, где услышала новые выстрелы и увидела мотоцикл, на котором поспешно увозили убитого зверя.

Так и закончилась эта история — Кузьминична вернулась домой другой дорогой, раненый медведь пронесся мимо и не тронул женщину, а Тобик, сбежавший домой, потерял уважение хозяйки.

Такие истории даже в самые ягодные годы редки, но в тот год, о котором рассказ, история, приключившаяся с Кузьминичной, повторилась в нашем лесу еще раз, правда, при несколько иных обстоятельствах…

На остров, не помня себя, прибежал дачник-мужчина, человек в силе, не обиженный ростом и быстрыми ногами. Дачник, то есть человек не местный, а приехавший в отпуск, пошел в лес за клюквой, нашел богатую болотинку и увлекся ягодой… А потом поднял голову и в нескольких шагах от себя увидел спину медведя. Медведь тоже собирал ягоды…

Оставив на месте корзинку с ягодами и кружку, дачник как-то, скорее всего пятясь задом, выбрался из болота, а когда почувствовал под ногами твердую лесную тропу, со всех ног кинулся в деревню и здесь рассказал о своей неожиданной встрече с медведем, которого он, дачник, все-таки успел заметить: «Это прямо сила какая подтолкнула, подсказала, а говорят, что никакой силы такой нет…»

Дачника успокоили и посоветовали попозже сходить в лес и забрать брошенные там вещи, но дачник и слышать пока не хотел о новом походе на опасное болото.

Слушатели стали расходиться, а по дороге взялись припоминать, на какую же ягодную болотинку забрел приезжий мужчина. Припомнили и догадались, что эта болотинка «принадлежала» тете Поле, и тут же спохватились, что тети Поли дома нет, что она, кажется, с утра пошла в лес за клюквой… Догадливые женщины стали смеяться, но дачнику пока ничего не сказали. А вечером, действительно, из леса вернулась тетя Поля и принесла с собой полное ведро ягод да еще брошенные кем-то на болоте корзинку и кружку. Корзинку и кружку дачнику вернули, а о тете Поле, напугавшей человека, умолчали…

Тетя Поля, да и все, кто шел за ягодами по осени, редко одевали в лес новую одежду: старая телогрейка-ватник, коротенькая ветхая душегрейка или драная дошка — вот и все наряды. В такой старенькой дошке-шубке и была на болотинке тетя Поля. Эту драную шубку дачник и принял за медвежью шкуру и бежал с болота, а тетя Поля, увлеченная ягодой, тоже не слышала и не видела, что рядом с ней ползал по кочкам другой человек.

В первый год жизни на острове с ягодой у нас в доме было плоховато. Ягода-то в лесу была, но большим любителем собирать ее я не слыл и всегда надеялся в этом деле только на жену. Возможно, вместе мы как-то еще и набрали бы всяких ягод, но вместе пойти в лес мы не могли: сынишка не сделал к ягодной поре и первого самостоятельного шага, а оставить его с кем-то мать никак не соглашалась. Вот и получалось: я за ягодой ходить не любил, жена одна идти в лес боялась, а всем вместе с сыном отправиться в лес жена не соглашалась после недавнего случая, приключившегося с нами…

В лесу к тому времени пошел гриб, и мне не сиделось дома. Любила собирать грибы и жена, и я откровенно сочувствовал ей, привязанной к дому, а потому предложил закутать парнишку потеплее, посадить его в рюкзак и взять с собой за грибами, что мы и сделали.

С ружьем, собакой и корзинками для грибов мы отправились в лес. Займись мы только грибами, и не было бы никаких переживаний, но у меня частенько в те времена два, три а то и большее число дел находили друг на друга. Случилось так и на этот раз. Собака нашла под корнями дерева какого-то зверька и принялась его громко облаивать. Я передал жене рюкзак с сыном и пошел на лай собаки…

Под корнями дерева я рассмотрел зверька. Это была норка. Корни дерева так переплелись перед норой, что добраться до зверька собака не могла, а зверек, будто зная о своем прочном убежище, высунул головку из норы и через сплетение корней поглядывал на беснующуюся собаку. Зрелище было столь удивительным, что я вернулся к жене и позвал ее посмотреть норку.

Лезть через заросли с сынишкой было неудобно. Я снял ватник, постелил его около большого, приметного пня и положил на ватник спящего парнишку. Уходили мы на минуту, и за это время с сыном ничего не могло произойти…

Зверьку, видимо, надоело выслушивать собачий лай, и он ушел в глубь норы. Жена так ничего и не увидела, повернула обратно и вместе с ней за сыном вернулся и я…

Большой, приметный пень был на месте, но ни сына, ни рюкзака, ни телогрейки рядом с пнем не было. Еще можно было предположить, что сынишка проснулся и уполз куда-то вместе с рюкзаком, но куда делся тогда ватник?

Состояние жены мне было понятно… Пенек был тот самый, полянка та же самая, но где ребенок?..

Я окликнул собаку. Собака наконец прибежала, видимо, поняла, что от нее требуется, сразу шмыгнула в кусты и за кустами остановилась, повиливая хвостом.

Жена кинулась туда — и там, на точно такой же полянке, у точно такого же большого и приметного пня, на моей телогрейке-ватнике, в рюкзаке мирно спал наш сын, а наша собака осторожно, боясь разбудить, вылизывала мальчишке лицо…

С тех пор заводить разговоры с женой о семейных походах в лес за грибами и даже за ягодами, не имело никакого смысла. Потеряв однажды в лесу ребенка, она не соглашалась теперь ни на какие мои посулы и ее нельзя было соблазнить даже самыми красочными рассказами о богатейших ягодниках…

На будущий год парнишка подрос, и, когда жена соглашалась оставить его на время у какой-нибудь опрятной старушки-бабушки, мы и отправлялись вдвоем на клюквенные болота.

Конечно, собирать клюкву интересно, интересно присесть у ягодной кочки и удивляться, как эта кочка на твоих глазах становится все богаче и богаче, будто ягода так и ждала, чтобы ты присел около нее, поклонился ей.

Интересно и споро собирать эту крупную, крепкую ягоду, чуть холодноватую от ранней осени. Красиво светится она в ладной корзиночке, сплетенной специально для ягод из тонкой сосновой дранки. Приятно чувствовать в руке тяжесть собранной клюквы, которая выручит тебя по зиме. Приятно еще сейчас, в раннюю осень, думать о кружке горячего чая, сдобренного горстью уже прихваченных морозцем кисловато-сладких ягод…

Все это так, но по дороге на клюквенное болотце, которое уже успел разведать, присмотреть, я непременно должен был собирать грибы, а потому никогда не вел жену прямо к ягодам. Придумывая самые разные оправдания неожиданным поворотам и глубоким загогулинам, называя такие пути-дороги к клюквенному болотцу самыми короткими, я умудрялся по дороге к клюкве обогнуть все известные грибом березняки и ельники и только тогда направлялся за ягодой.

На обратном пути с корзинками, полными ягод и грибов, я, разумеется, и сам не желал тащиться домой по кривым, обходным тропам, сразу выходил с болотца на дорогу, и через полчаса мы были уже на острове. Оказавшись неожиданно на хорошо знакомой дороге, жена, конечно, разгадывала мой утренний обман и клялась, что больше никогда-никогда не пойдет со мной вместе в лес за ягодой…

— Лучше медведь пускай напугает, чем тебя слушать!

Это был страшный приговор, но уже на следующий день мы снова колесили по ельникам, осинникам, березнякам, разыскивая по пути к ягоде последние осенние грибы-боровики.

На моем клюквенном болотце в конце Долгой ламбы было всегда очень тихо и очень уютно. Кочки по болоту торчали высоко, местами над кочками поднимались густые кустики багульника, и мы нередко теряли друг друга из виду. А когда снова оказывались рядом, я заранее готовился выслушать очередной упрек жены: «Я вот сколько набрала за это время, а чем ты занимался?..»

Чем я занимался на ягодной болотинке?.. Собирал клюкву, наедался этой осенней клюквой до кислой ломоты в зубах, а потом, скрываясь за высокими кочками, незаметно пробирался к сосенкам, а уж из сосенок смело шел в густой ельник, где всегда водились рябчики и глухари. Следом за мной прибегала и собака, и мы принимались разыскивать птиц и зверей.

Мы не были никогда безнравственными преступниками, всегда помнили о безоружной женщине, оставленной нами на болоте, и возвращались обратно очень скоро и так же незаметно. Правда, о нашем походе жена почти всегда тут же догадывалась. Выскочив впереди меня из леса, пес несся сразу к жене и лез лизаться, будто чувствовал за собой какую вину. Это-то нас и подводило. Пес выдавал наш тайный поход, и мне как следует доставалось.

Правильнее, на мой взгляд, было бы ругать не меня, а пса — это он, подав голос, сманил меня в лес, но собаке жена все прощала, как верному другу и отважному заступнику, который, по ее мнению, не только предупредит в лесу об опасности, но и самоотверженно бросится на выручку.

В мужестве своему псу я отказать не мог, а вот желания все время находиться рядом и охранять от лесных страхов даже свою горячо любимую хозяйку, я у него пока не замечал. Пес был излишне вольным и чрезмерно самостоятельным и, оказавшись в лесу, забывал все и вся, кроме своей охоты, и уходил от нас бог знает куда чуть ли не на полдня. И нередко я ловил себя на мысли, которую, мстя псу и за измену, и за открытие тайны наших лесных вылазок с болота, вслух высказывал жене. И она вынуждена была соглашаться со мной, что случись что на лесной тропе, потребуйся срочно собака, и нашу собаку ни за что не дозовешься… И однажды, столкнувшись нос к носу с лосем, я окончательно убедился, что мой пес, хоть и отличается великой отвагой, все-таки не обладает бесценным даром добродушной дворняжки, для которой самое дорогое — ее хозяин.

С лосем я встретился на той же самой болотинке за Долгой ламбой, где мы часто собирали клюкву. Жена пойти за ягодой не смогла, и я отправился один. Присел за кочку, рвал клюкву и не заметил, как на болото вышел лось.

Сухое моховое болото не чавкало под копытами лесного быка, и он подошел к той самой кочке, за которой я сидел. Я поднял голову и почти рядом увидел горбатую морду лося. Я не испугался, но удивиться удивился, как это чуткий лесной зверь не заметил на своем пути человека… А тем временем рогатый лесной бык тоже пришел в себя и, круто повернувшись на задних ногах, кинулся в сосняк, ломая подвернувшиеся ему деревца.

На треск и шум откуда-то выкатил мой пес, все сразу уразумел и ринулся за лосем. И долго потом по-над берегом озера слышал я настырный лай своей собаки, которая старалась задержать непрошеного гостя.

Лай собаки и треск кустов под ногами лося мне скоро надоели, и я отозвал собаку. Пес вернулся, правда, не сразу, сел рядом и, высунув красный язык, послушно наблюдал, как я собираю ягоды. Но это занятие мой быстрый охотничий пес, видимо, считал недостойным для отважных лесных скитальцев, а потому снова незаметно сбежал от меня в лес на охоту.

Устав ползать по болоту на корточках, я порой начинал соглашаться со своим псом, но прощать ему постоянные измены не собирался и по пути к дому не раз объяснял ему, что к любому делу, даже к такому определенно женскому, как ягода, мы охотники, должны относиться по крайней мере честно…

ГРИБЫ

Какие только страсти и увлечения не приходили ко мне: я ловил птиц и разводил рыбок, возился с охотничьими собаками, выращивал зимой на окне огурцы, плел рыбацкие сети, искал камни, разводил кроликов и, конечно, собирал грибы. Многие находившие на меня страсти оставляли о себе добрую память, приносили новые знания, знакомили с новыми местами и новыми людьми и покидали меня когда на время, а когда и навсегда, и только три страсти, три спутника и друга — удочки, охотничий пес и корзинка для грибов — вечно живут со мной, вечно оказываются рядом, куда бы ни заносили меня мои беспокойные тропы…

Я люблю ловить рыбу, люблю забыться над поплавком, смотреть на листья кувшинок, на белые цветы лилий и под этими широкими листьями, под этими белыми цветами угадывать неглубокое дно тихой речной заводи.

Я люблю ружейную охоту, люблю собак и верное ружье. Ружья и собаки пришли ко мне еще тогда, когда охота была тише и неторопливей и когда, войдя в лес с ружьем, ты сразу оставался один на один с лесными тайнами. Потом охота стала громче и беспокойней. По лесам бродили малограмотные стрелки с дорогими ружьями и выстрелами по бутылкам и квартальным столбам разносили вдребезги всю торжественность настоящей охоты-таинства.

Позже кое-где необузданных стрелков поуняли, но прежняя страсть бродить дни и ночи с ружьем по лесам у меня как-то поугасла, и я оставил себе лишь единственную охоту — охоту по зиме с лайкой, когда отряды стрелков редели и в лесу оставались только охотники-промышленники, охотники-работяги…

Может быть, я и не прав, но много горького принесла охотнику, выросшему на традициях Аксакова, Пришвина, Зворыкина, наша недавняя охота, многих заставила повесить на стену ружье и вспоминать о ружье лишь раз в год, когда подходил срок уплатить охотничьи взносы.

Говорят, что сегодняшние охоты за лосем и кабанами как-то возрождают истинный дух охоты. Я бывал на таких охотах. Но об этом как-нибудь потом.

А сейчас мне хочется рассказать об одной своей охоте, которую люблю страстно и к которой готовлюсь порой так же тщательно, как некогда готовился к любимой охоте по перу…

Среди всех известных мне добрых старых охот, пожалуй, только собирание грибов не претерпело пока таких изменений, которые оттолкнули бы от себя человека, ищущего в лесу покоя и тихих тайн.

Правда, местами за грибами устремляются так шумно и многолюдно, что через год-другой нет-нет да и начинаются разговоры о вытоптанных грибницах, о пропавших грибах. И все же есть еще на нашей земле места, где гриб тебя ждет в тиши раннего лесного утра, и только присмотрись повнимательней.

Я часто сравниваю собирание грибов с настоящей ружейной охотой и считаю здесь себя правым…

Ни рыбная ловля, ни сбор ягод, ни ловля птиц не уводят человека так далеко и неизвестно, как ружье и корзинка грибника. За грибами, как и за охотничьей собакой, надо идти по лесным тропинкам, идти тихо, незаметно для леса, обходить все лесные опушки, полянки, заглядывать в частые ельники и прозрачные по осени березняки. И наверное, поэтому нигде, как с ружьем или за грибами, не увидишь и не услышишь в лесу столько разного и всегда нового.

К ружейной охоте и к грибам всегда положено готовиться заранее. Конечно, и в поле за тетеревом можно пойти кое-как, с расхлябанным ружьем, с негодной собакой и наспех забитыми патронами. И грибник другой валит в лес «наломать» гриба чуть ли не с грязным мешком из-под недавней картошки и с кухонным ножом в руках… Но это все не охота, это все не грибы. Поэтому и начинаются для меня грибы каждый год с новой, удобной корзинки…

Каждый год перед грибами я обязательно иду к Степану Дмитриевичу Тюмину и завожу, как положено, обстоятельный разговор о видах на ягоду, на рыбу и, конечно, на грибы. И только в конце разговора выражаю свою просьбу — желание получить из рук мастера новую корзинку.

Степан Дмитриевич медленно поднимается с лавки, открывает дверь кладовки, и глядят на меня светлые, только что сложенные из сосновой драночки, мелкие и глубокие, маленькие и большие корзинки и корзиночки с темными ручками из березовых прутиков-стрелочек.

Дома новая корзина дожидается грибной поры не в кладовке, а в избе, я вижу ее каждый день и каждый день нет-нет да и загляну в лесок за заливом проверить, не появились ли еще первые грибы — подберезовики, не пора ли в лес…

Суховато пока в лесу — нет для гриба силы подняться из-под земли. Не видно гриба и в осинниках — там тоже все сухо, жарко. Скорее бы дождь…

И вот дождь пошел, сильный, за день промочил землю на огороде, полил и на другой день, а потом показалось солнце — и запарило, задышало в лесу настоящим грибным духом.

Знаешь уже, что пришел гриб, но гонишь от себя непроверенную мысль и пока без корзинки, чтобы не промахнуться, не просчитаться, не спугнуть гриб, идешь по распаренным березнякам… И вот он, первый, молодой, крепкий от молодости, от первого дня жизни, в темно-бурой шапочке гриб подберезовик. А там еще и еще. И несешь домой в кепке первые грибы, несешь осторожно, будто они живые и могут убиться, удариться друг о друга.

В шапке грибов приносишь совсем мало — только рассказать домашним и еще раз поверить самому, что завтра будет настоящий гриб. А назавтра с утра пораньше с корзинкой и ловким ножичком уходишь по лесной тропе на встречу с грибами…

У ружейной охоты и у грибов, кроме общих троп и встреч в лесу, кроме томительного ожидания начала охоты, есть и еще одна главная, общая суть.

Может, кто и не знает, но было так, что ходил охотник с ружьем в лес не вообще на охоту, были, да и сейчас еще помнят люди, не забывшие истинную охотничью науку, самые разные охоты, смешивать которые ни один настоящий охотник никогда не станет…

Охота с гончими за зайцем — охота красивая, голосистая, охота-гон, которой отдает весь бег, весь голос и ум твоя собака и которую ждешь, слышишь ты, собрав все свои душевные силы, весь слух, все зрение. На такой охоте собакам выпадает поднять и лису, и тогда по полям и перелескам пойдет красный гон — гон за красным зверем, за рыжей лисой.

Заяц на охоте с гончими и лиса — это свой тонный зверь. И не поднимет охотник, уважающий гон, ружье на рябчика, порхнувшего в стороне, не станет пуделять по выводку тетеревов, сбитых гончими из кустов. Гон есть гон, и на гону не положено мешать по жадности или по глупости в одну кучу шерсть и перо…

А охота с легавыми по перу на болоте или в лесу? Да разве охотник, что вывел сеттера или пойнтера на луг за осенним дупелем или на рыжую от осени полянку за вальдшнепом, бросится за дурным зайцем или разрядит ружье по рябчику, метнувшемуся без собаки в кусты?.. Да и больше того, ходили раньше еще и специально либо за вальдшнепом, либо за дупелем. И собаки для этих охот были разные там и там. За вальдшнепом стелился по лесной опушке сеттер-ирландец, а на болоте тянул к дупелю чутьистый пойнтер. И говорили, писали, рисовали тогда дупелиные, тетеревиные охоты, охоты за бекасом и вальдшнепом каждую в отдельности.

Может, поэтому и появились сейчас среди людей, далеких от охотничьих троп, думы про охотников — мол, все они люди жестокие и чуть ли не убийцы — только потому, что завелись по нашим лесам неразборчивые охотники-стрелки.

Испортили местами и утиную охоту, накидываясь на уток с дворняжками, с гончими, врываясь в тростники на моторных лодках и бесконечно тарарахая по ошалевшим от пальбы уткам из скорострельных ружей.

Не охота это вот так вот, не охота, и все тут, а разбой, такой же грубый и беззастенчивый, как разбой в нерестовое время с сетями на воде, как разбой по утиным гнездам за утиными яйцами, как разбой по весенней черемухе за букетом-веником и разбой по лесным местам за грибами с криком, шумом, топотом, с грязными корзинами, кухонными ножами и недопитыми поллитровками в рюкзаках.

Как и ружейная охота, гриб требует тишины и определенной цели. И никогда настоящий грибник не будет валить валом в корзину все подряд. Пойдет он в еловые заросли за боровиком, в осинник за подосиновиком, а на полянку под сосны за маслятами. А когда не выпадет ему собрать одних белых или одних красных грибов, попадутся ему и подберезовик, и свинуха, и груздок, разложит он их в корзине чисто, по разным сторонам, и будут лежать они, грибы-подарки, каждый на своем месте, не окиснут, не испачкают один другого. Прикроет охотник грибы легкой веточкой от солнца и принесет домой через весь лес, будто только что нашел.

Красива эта спокойная, неторопливая охота, как красив вальдшнеп, вставший на крыло в свете осенних берез и осин из-под рыжего ирландца. И нет оправдания в лесу ни крику, ни шуму, ии грязной жадности, откуда бы они ни приходили…

Первыми после хороших дождей встают по нашим березнякам грибы-подберезовики. Показывают они свои темные головки сначала у края низинки, где воды собралось побольше, а потом, с новыми дождями, поднимаются все выше и выше, к самой верхней березке на лесном холме… И уходил я в березовый лес надолго, слышал шум легкого ветерка в березовых ветвях, видел, как кружится вокруг белого ствола первый желтый лист, и не торопясь, разыскивал подберезовики.

Стоило грибам подберезовикам потянуться из сырой низинки вверх по холму, как следом за ними показывались на краю лесных выкосов и пашен осанистые белые грибы боровики. Поднимали они свои бурые шляпки сначала среди густых трав, а там выбирались с дождем на место почище, не заросшее так травой. Здесь и видел я эти чудо-грибы по два, по три рядком или кучкой. Брал не все, а только помоложе, покрепче, раскладывал по корзине осторожно, боясь задеть, повредить литую коричневую шапочку гриба.

Следом за боровиком наступал черед буйному грибу-подосиновику, яркому красноголовику. Любил я эти веселые грибы, видные издалека среди редких осин, радовался им, как малое дитя нарядной игрушке, но брал редко. Рос этот гриб по летнему времени быстро и так же быстро портился, червивел. Возьмешь такой красноголовик, посмотришь — вроде хорош, а придешь домой и становится тебе горько: загнил, зачервивел летний подосиновик прямо в корзинке… Поэтому и заглядывал я редко в осиновый лес по теплой поре, не тянуло к гнилому грибу даже тогда, когда первый срок подберезовика и белого гриба проходил.

Красный гриб еще торчал по осинникам, но чаще шел я тогда к соснам на поляне, где среди старой опавшей хвои, перепутанной прошлогодней и лотошной травой, силились показаться солнцу светло-коричневые шляпки грибов-маслят.

Первая буйная грибная пора отходила, а ты все еще по привычке шел в лес и искал, искал по знакомым местам и подберезовики, и белые грибы, и маслята. Но гриб уже уставал, прятался и ждал новых дождей.

Новые дожди приходили лишь в сентябре, приходили другой раз с холодом, и в это холодное время все-таки снова показывались и подберезовики, и белые, и все остальные летние грибы. И опять уходил ты в сырое, туманное утро, снова радовался каждой встрече и приносил домой полную корзинку грибов.

За лето и грибную осень корзинка успевала потемнеть изнутри, состариться, и ты вечером после леса колдовал над этой, уже повидавшей лес корзинкой, разбирая грибы — гриб к грибу, раскладывая грибы по кучкам какие куда — какие сушить, варить, жарить, мариновать. Но почему-то никогда за этим, казалось бы самым кухонным, занятием не виделось и не слышалось мне ничего утробного. Наоборот, отбирая будто по привычке грибы для ужина, для завтрака и про запас, я снова и снова переживал сегодняшние лесные тропы, а снимая со шляпки боровика или масленка прилипший березовый листик либо сухую сосновую иглу, еще и еще раз видел ту самую лесную полянку, на которой был утром…

Летний гриб в осеннюю пору держался в лесу недолго, быстро проходил. Иногда ночной морозец разом сгонял все грибы с опушек и лесных полян, и только по берегам лесных озер да ручьев, куда мороз сразу не добирался, стояли среди шумной седой травы рыжие грибы волнушки.

Не знаю почему, но почти по всему Европейскому Северу нашей страны волнушки называют рыжиками. Есть рыжики и здесь, их собирают немного, также мочат и, не отваривая, солят, но все равно волнушки — это рыжики, и не собрать рыжиков-волнушек на зиму никак нельзя, ибо без этого соленого гриба нет по зиме северного стола.

Если все летние грибы неприхотливы, непривередливы и растут почти повсюду, был бы над ними лес, то волнушки считаются грибом пугливым и разборчивым и растут не везде, местами, ходить за ними приходится порой далеко, но там, на своих местах, волнушек бывает так много, что от их лохматых с рыжиной шляпок рябит в глазах.

Росли волнушки в наших местах среди берез по берегам лесных озер и ручьев и были грибом чистым и здоровым. Собирать их было весело, как хороший урожай на огороде. Но тащить из леса две большие корзины, полные тяжелого осеннего гриба, было не так легко, как корзиночку с маслятами или боровиками, а потому собирать волнушки сразу и много я не любил, боясь превратить свою любимую охоту в тяжелую, а оттого поспешную работу.

За волнушками я ходил каждый день, приносил только по корзиночке небольших, самых крепких грибов, не торопился сразу засолить целую бочку и обычно никогда не успевал собрать волнушек на полную зиму.

Ночной морозец опережал меня, добирался все-таки и к берегам лесных озер и останавливал, сгонял холодом и рыжики-волнушки. Грибные тропки подходили к концу, подходили чуть грустно, как всякая добрая дорога при расставании. Я прощался с грибным летом и грибной осенью, убирал свою корзинку или отдавал ее домашним под иные нужды и начинал готовиться к другой охоте, к охоте с ружьем и лайкой.

Но до ружейной охоты еще оставалось время, и я иногда просто навещал лес, заглядывал по крепкой от мороза тропе в старые грибные места и нет-нет да и находил по этим памятным местам схваченные морозом маслята и свинухи. Маслята дома оттаивали и расползались, а вот свинухи оказывались крепкими и вполне годными.

Корзинку в такие поздние дороги я никогда не брал, за плечами был лишь маленький рюкзачок, и в этот рюкзачок на еловые лапки я осторожно укладывал твердые и хрупкие, как стекло, мороженые грибы.

Летом и осенью свинухами у нас почему-то брезговали, но сейчас, по первому морозу, было необыкновенно приятно перебрать оттаявшие грибы, почистить, а потом затопить печку, погреться у печного огня самому и почувствовать в тепле дома оживший запах гриба — запах леса, опавшего листа и последней осенней травы…

С этими морожеными грибами и оканчивалась совсем моя грибная пора, оканчивалась до следующего лета, до первых грибных дождей, до первых нетерпеливых грибов подберезовиков, для которых еще с начала лета припасу я новую корзинку, плетенную из легких сосновых драночек…