Салведь

– Терпение, Егор. Скоро ты сам всё увидишь, – заверила мама. – ОНИ почти созрели. Через несколько дней ОНИ помогут нам.

– Кто они, Нина? – спросил отец, оцепенев от сказанного.

– Скоро, уже скоро, Егор! Я ночи не спала, просила не губить семью, и ОНИ услышали. ОНИ пришли и теперь помогут нам.

Затем она широко открыла глаза, будто вспомнила что-то очень-очень важное.

– Ты должен кое-что сделать! – вдруг заявила она. – Я скажу тебе, что ты должен сделать!

Отец замолчал. Он внимал сказанному с завидным спокойствием, хотя прекрасно понимал, что если пустить дело на самотёк, в скором будущем он может лишиться жены.

– ОНИ сказали мне, что помогут, – будто в бреду повторила мама. – ОНИ многое знают. ОНИ не обманут.

Лицо её при этом стало неузнаваемым, как у сумасшедшей.

– Это ты про заполненные амбары зерна в Москве? – сглотнув, спросил отец. – Про то, что хлеб продают иностранцам, а нам, крестьянам, в ссуду дают?

– ОНИ помогут, – вторила мать, не замечая его слов, – но ИМ нужно кое-что взамен. Да-да! Ты должен сделать это для нас всех!

– Ты про что говоришь, Нина? – взмолился отец.

Я думал, что он вот-вот схватит маму за плечи и начнёт приводить её в чувство, но мама опередила его, не дав вставить и слова:

– Иди сюда и слушай внимательно, что я тебе скажу. Завтра с утра ты…

Дальнейшего я, к сожалению, не расслышал, видел только, как мама нашёптывает что-то папе на ухо. А он тем временем менялся в лице. Обуявшее его отчаяние вдруг сменилось на сомнение, а затем в его серых глазах появилась надежда.

Салведь

Скажи-ка мне, внучек, что ты больше всего кушать любишь? Горох на масле? Мда, не дурна губа у тебя. А как ты думаешь, какое самое любимое угощение было у меня в детстве? Нет, не петушки. Когда мне было лет пять или шесть, баловала нас матушка по воскресеньям особым угощением. Любили мы деревянными ложками из общего блюда рассол хлебать, а если ещё и лист капустный попадётся! М-мм, Колька! Это сейчас смешно говорить, а тогда нам, соплякам, знаешь, какой вкусной казалась окрошка из кислых огурцов и капусты! Ой, да не дай тебе Бог испытать такую «сладость». Прошло то время, и на том спасибо! Это я к чему вспомнил-то, Колька? А вот к чему.

Поначалу отец сильно волновался за психическое здоровье матери, но потом смирился. И всё же в глубине души надеялся, что ещё не всё потеряно. Возможно, поэтому он однажды согласился пойти вместе с ней до погреба и посмотреть на НИХ. Ой, Колька, до сих пор перед глазами у меня стоит его вмиг побледневшее лицо. Вот таким вот удивлённым взглядом, Колька, уставился он в пустой погреб, когда мать открыла крышку и показала ему причину своих странных похождений. Что он там увидел, я не знаю. Только после этого отца будто подменили. Он стал внимательней прислушиваться к бредням матери и внимать её словам, словно она проповедник какой. Мне казалось, он ей верил, и от этого мне было не по себе. Иногда стало казаться, что отец тоже… Ну, того!

Так вот, на следующий день после очередного разговора с мамой отец очень рано куда-то ушёл. Сначала я подумал, что он снова отправился проверять ловушки, но его охотничий нож так и остался в ножнах, подвешенных высоко на стене, чтобы мальцы не дотягивались. Пока отца не было, мать ходила из угла в угол, туда-сюда, туда-сюда. Ждала чего-то. Вид у неё был сильно озабоченный. Вот ходит она по избе, ходит, да как бросится к окну! А там нет никого. Не воротился ещё отец. Снова ходит, снова ждёт и приговаривает:

– Сейчас, мои дорогие, сейчас! Скоро я ВАС накормлю!

Эх, от таких слов, Колька, у меня все внутренности в животе перевернулись. Тут же я представил, как на пороге появится отец, а в руках у него свёрток пирожков вишнёвых, горячих, только из печи! И неважно, откуда они возьмутся! Я надеялся, что именно так всё будет, что папа вернётся не с пустыми руками, что непременно на столе должны сами собой появиться и пироги, и суп мясной, и лапша с яйцом. И с каким всепоглощающим наслаждением мы будем уплетать и сметать эти невиданные доселе блюда, с какими жадными глазами мы будем заедать картошку с укропом малиновым вареньем! Ох, и вспомнить страшно, что я тогда себе навыдумывал. Голод мне картинки в голове рисовал, оттого я и истёк слюной, как услышал, что мама накормить нас хочет. Только вот ошибся я, внучек. Сильно ошибся.

Отец вернулся, когда за окном был полдень. Где был отец, я не знаю до сих пор, и только Богу было известно, откуда он достал то, что было у него за пазухой.

– Принёс?! – бросилась к двери обезумевшая мать.

Она запустила руку ему под рубаху и, широко улыбнувшись, нащупала там то, от чего в её нездоровом взгляде зародилась надежда.

– Нина, это дорогого нам стоило, – пояснил отец. – Дети голодные, Нина!

– Тихо! – рявкнула мать. – Сказала я тебе, больше получим, если сделаешь так, как говорю. Послушайся меня, не перечь!

С обречённым видом папа опустился на корточки и прислонился спиной к холодной печи. Он был силён духом, потому и доверился матери. Доверился, Колька, полностью, хотя и видел, как тяжело нам всем приходится, как смерть под окошком шастает и ждёт удобного момента, чтобы войти. Она не будет лезть в окно, нет. Она ждёт, и я знал, что дождётся, когда дверь сама распахнётся перед ней. И мама это знала. Поэтому-то она и попросила отца принести сморщенные свекольные сухари. Он выложил их на стол один за другим, осторожно и медленно, словно они были из золота. Как только последний кусок оказался на столе, мать собрала их в одну кучу и вдохнула полной грудью, напоследок довольствуясь запахом сушёных овощей.

– Иди к детям! – приказала она. – Я сделаю всё сама!

Отец повиновался. Не послушался, а именно повиновался. По-другому и не скажешь, так как сию же секунду он опустил голову и оставил маму в покое. Почему папа потакал матери, я ещё не понимал. Наверное, он доверился внутреннему голосу, который уверял его не наломать дров и прислушаться к любым просьбам жены, какими бы бредовыми те не показались. Даже в условиях дикого голода отец закрыл глаза на правду жизни и, Бог знает откуда, раздобыл нам эти сухари. Как оказалось позже, сделал он это не зря.

Мама суетилась подле стола. На свекольных сухарях она выстояла небольшую бочку кислого кваса, в который добавила несколько листов капусты, единственной растительной пищи в доме, не считая зелёного щавеля и редьки.

Салведь – значит, рассол, Колька, холодный суп то есть, окрошка. Раньше в такую окрошку чего только не добавляли: лук, картофель, огурцы, варёное мясо. С приходом голода и мора из всего в тарелке остались лишь квас и капуста. Вот такой вот салведь, бывало, хлебали мы деревянными ложками, причмокивая от удовольствия. Кто же знал, что в такое ужасное время мама вдруг задумает баловать своих детей подобным угощением. К тому же я понятия не имел, чего стоило отцу добыть сухари для будущего кваса. Но и тут я ошибался, внучек. Лакомство было уготовано не для нас.

Каждый день, пока настаивался квас, мы умоляли родителей налить кружечку, на что нам всегда отвечали:

– Терпите, детки! Очень скоро вы будете кушать досыта!

После этого мама снова пропадала у погреба, а после бочку с квасом и вовсе вынесла в сарай, подальше от голодных ртов.

Матушка разливала салведь в глиняные горшки и вместе с отцом несла их к погребу. Он расставлял их в ряд около крышки, а мама по одному подавала их кому-то внизу. Отдавала ИМ, Колька! Да сколько, внучек! Я насчитал шесть горшков, прежде чем проглотил сухую слюну и занюхал испачканным рукавом своей нестираной рубахи. За всем этим мы, словно завороженные, наблюдали в окно, не смея пикнуть. Не принято было родителям перечить.

Когда они вернулись, мы заметили, что отец кое-что держал в руках. Это был последний горшочек с окрошкой. Седьмой, который, видимо, оказался лишним, поэтому-то мама с папой тут же принесли его в дом. Как же обрадовались мы! Салведь из горшка разлили по тарелкам. Мы визжали от счастья, как поросята, внучек. Ещё бы! Усердно работая ложками, мы даже не вспомнили, что родители спрятали в погребе гораздо больше.

Урядник Емельян

За две недели в деревне умерло пять человек. Старуха с косой бродила по Вихляевке, заглядывая в каждый двор, и решала сама, кто пойдёт с ней сегодня, а кто завтра. Боялись мы, что рано или поздно проклятая и в нашу калитку постучится, но чем больше горшочков отправляюсь в погреб, тем меньше переживали за нас родители. Каждую среду и пятницу, будто по расписанию, мама с папой опускали в погреб шесть полных горшков, а в четверг и субботу забирали оттуда уже пустые. Животы сводило от голода, но два раза в неделю нам всё же доставалось немного кислой окрошки с капустой. Мы и подумать не могли, что спустя две недели, когда рассол в бочке почти иссякнет, мама вдруг подаст на стол пшеничные лепёшки. Это был первый раз, когда мы ВСЕ поели досыта! Какой это был праздник, внучек! В тот вечер отец полез на крышу и насадил дырявое ведро на трубу, чтобы запах свежей выпечки не разнёсся по селу. А то, чего доброго, и к нам незваные гости пожаловать могли, как когда-то к Максимовым. Мы думали, что это разовое, мимолётное счастье вскоре закончится и на следующие несколько месяцев можно будет позабыть о такой вкусной еде. Однако через три дня мама снова нас порадовала. На этот раз из печи она достала чугунок с овсяной кашей. Лицо матери светилось от счастья. По красным от печного жара щекам бежали струйки пота, а крепкие руки уверенно сжимали ручку ухвата, что держал чугунок. Отец сидел рядом и наблюдал, как мы с нетерпеньем ёрзали на месте, держа ложки наготове.

– Ешьте, ребятки, ешьте, – с умилением говорила мать. – Я вам ещё сделаю.

И мы верили ей. Нам хотелось верить в то, что она не перестанет творить чудеса и из печи вдруг полетят ржаные лепёшки, тарелки с лапшевником, сладкие ароматные пироги с малиной и много ещё того, что только может пожелать ребёнок.

Я уж начал думать, что жизнь становится прежней, что больше не будет этих страшных голодных дней, что весь кошмар закончился. Казалось, что у других тоже всё как-то потихоньку наладится. Смертельные болезни от недоедания со временем сгинут, а на улице вновь появятся здоровые дети, играющие в салки. Как только я позволил себе допустить мысль о счастливом будущем, к нам пожаловал Емелька. Было это так, Колька.

В среду, как обычно, отец помогал матери спускать горшочки с едой в погреб, а мы наблюдали за ними в окно. Чувство невосполнимой потери уже не мучало нас, когда горшочки скрывались за земляным рвом. Не мучало, потому что мы были уверены, что вечером мама снова достанет из печи какое-нибудь лакомство. Только она закрыла крышку погреба, как отец вдруг силой схватил её за локотки и поволок к крыльцу. Он будто увидел привидение, Колька.

– Ты чего, Егор? – возмутилась матушка.

– Тише ты, дура! В избу давай! – не своим голосом приказал отец.

Он втащил мать в дом, а нам велел не издавать ни звука. И лишь тогда я услышал снаружи нарастающий топот копыт. За дверью сердито фыркнула лошадь. С опаской глядя на нас, отец приложил палец к губам:

– Сидите тихо.

– Кто там? – нарочито громко спросила мама.

– Открывай, Нина! – прогремел за дверью уверенный мужской голос.

– Ты, Емелька? – спросил отец.

После короткой паузы за дверью ответили:

– Здравствуй, Егор. Только не до любезностей сейчас. Отворяй!

– Не заперто! – крикнул отец.

Порог переступил до блеска начищенный сапог с кожаной подошвой. Пара властных шагов – и внутрь вошла статная фигура в полицейском мундире с застёгнутым на шее воротом. Узкий ремешок драгунской шашки наискосок пересёк два ряда блестящих пуговиц, а росту Емельяну значительно добавила фуражка с железной кокардой. Его длинные чёрные усы причудливо завивались, отчего могло показаться, что они являются продолжением его самодовольной улыбки. Он зашёл в дом без лишних раздумий и стеснений, будто в свой собственный. На правах хозяина Емельян брезгливым взглядом ощупал нашу избу и только потом начал говорить:

– Доброго здравия вам. Вижу, помогает вам Господь с бедою справиться: печь протоплена, в доме прибрано, детишки, вон, розовые какие. Не чета другим.

– А почто нам за других-то переживать? – подала голос мать. – Время тяжёлое. О себе думать надо.

– И так сказать, верно, – подметил Емельян, не переставая шарить глазами.

Он остановил взгляд на прикрытом деревянной чуркой чугунке возле стола.

– Зачем пришёл? – в упор спросил отец.

Полицейский двинулся вперёд, оставив за спиной незапертую дверь, в которой показалась голова его лошади. Он прошёл мимо хозяев, замер возле того самого чугунка, в котором мама ещё утром наварила овсяной каши.

– Две недели назад на склад уездного города из Симбирска прибыло шестьдесят пудов зерна, – начал издалека Емельян, поглядывая на нас, босых и испуганных, но сытых детишек. А затем пояснил:

– Две дюжины холщовых мешков. Для отправки в Москву готовили. Вы что-нибудь слышали об этом?

– Куда клонишь, сказывай, – с искусственным спокойствием проговорил отец. – Али уличить в воровстве нас пытаешься? Скрывать нам нечего. Проверяй, коли пришёл!

Емельян насторожился. Облачённый в мундир, он не привык к такому обращению. Тем более от крестьянина.

– Жизнь-то как повернулась, Емелька, – не вставая с места, сказал отец. – С тобой, помнится, вместе на речку босые бегали, а теперь ты на меня, как на врага смотришь. Ты вон в погонах, при форме, а я без лаптей перед тобой стою. Проверяй же, не стесняйся. Да и к Максимовым зайди. У них дочка недавно померла. Сорока дней ещё нет. И в сарай зайди и погреба наши пустые проверить не забудь!

На последних словах маму вздрогнула. Она постаралась не выдавать себя, но на щеках появился предательский румянец. К счастью, Емельян ничего не заметил, так как его внимание было направлено на чугунок. Он ответил, не сводя с него глаз:

– Не время сейчас ругаться, Егор. О другом думать надо. А если по молодости ты на земле остаться решил, то моей вины тут нет.

– Нет, говоришь?! – вспылил отец. – Ты скажи мне лучше, отчего из Симбирска хлеб в Москву идёт, а в уездном городе и деревнях жрать нечего?

Лицо Емельяна вмиг побагровело от возмущения. Глаза налились кровью, а рука сама потянулась к длинной шашке, которая так и норовила выскочить из ножен.

– Что, заколешь меня? – сквозь зубы процедил отец. – Убьёшь прямо здесь, на глазах семьи?

Вспыльчивый Емельян мог запросто это сделать. К тому же, пользуясь привилегиями воинского звания, ему ничего не стоило уйти от ответственности. Крепко сжав рукоять шашки, его пальцы дрожали от напряжения. Одно лишь движение – и голова с плеч! В тот момент мне стало настолько страшно за жизнь своего отца, что я не выдержал и закричал. Закричал что есть мочи, во всё горло, и это помогло. Вздрогнув от неожиданности, Емельян оставил шашку в покое.

– Богом прошу, Емелька, не губи! – взмолилась мать и упала на колени. – Неужто не видишь ты, что нет у нас ничего. Погреб пустой, а сарай того гляди обвалится. Мы с пелёнок друг друга знаем! Не губи, умоляю.

Брезглив скривив губы, Емельян отступил от матери.

– Крестьяне о пощаде молят, а сами за спиной зерно воруют, – проворчал он. – А кто же заботиться о вас будет, если не государь?

С этими словами он двинулся к двери.

– И запомни, Егор! – крикнул напоследок Емельян, взгромоздившись на скакуна. – Если я узнаю, что в игры со мной играешь, то поверь, рука у меня не дрогнет!

Развернув коня, он помчался прочь вдоль гряды покосившихся домов. Вместе с ним ушла из избы опасность и какой-то внутренний страх. От сердца отлегло. Побледневшая мать вздохнула с облегчением, не в силах отвести глаз от того самого чугунка на полу, возле которого только что стоял полицейский.

В тот день нам повезло. Наверное, это слово не совсем подходящее. Нас спас Господь! Кто знает, что могло случиться, если бы Емельян открыл чугунок? Что бы сделал после этого отец? Зная его, могу сказать, что в такой ситуации он бросился бы на Емельяна с кулаками. Слава Богу, Емельян не опрокинул чугунок, и на пол не пролилась овсяная каша. Отец ни за что не дал бы Емельяну покинуть дом, а коня пустили бы галопом в лес – и поминай как звали. Сгинул царский слуга, и дело с концом.

Позже я слышал от людей, что в уездном городе Ардатове пропали несколько мешков с зерном, предназначенных для отправки в Москву. Да не просто пропали, а так, что ни следов взлома, ни признаков проникновения обнаружено не было. Никто не рвал добротные кованые петли, никто не пытался сломать надёжный железный замок. И потом, склад посменно охраняли два сторожа. Поначалу именно их и заподозрили в воровстве. Обоих забрали на допрос. История стала обретать огласку. Допрос продолжался до тех пор, пока не обнаружилась новая пропажа. Когда и на третий день не досчитались царского добра, поползли слухи о чертовщине и проделках Сатаны. Кто-то, наоборот, объяснял происходящее проявлением Божьей воли, дескать, надоело Ему наблюдать за бесчинством и издевательством над крестьянами. Вот и решил Он таким образом наказать власть имущих. Что бы ни говорили, факт оставался фактом: бесследно исчезли четырнадцать мешков, то есть, испарились, растворились в воздухе, как туман пополудни. Как бы ни старались полицейские найти следы воришек – ничего, ни малейшего намёка на стороннее вмешательство. Одни загадки. Чтобы взвалить на спину мешок весом в пятьдесят килограммов и пройти по песку почти три десятка метров, да не оставить при этом ни единого следа, нужно быть легче воздуха. Не родился ещё на Земле человек, который смог бы добросить такой тяжёлый мешок до входной двери. И как при этом он не наследит, когда будет уходить?

Слухи уже подбирались к Москве. На поиски пропажи бросили все силы. В голодающие сёла отправились конные полицейские, чтобы любой ценой найти четырнадцать мешков с зерном. Одним из них и оказался Емельян Богачёв, который даже не подозревал, насколько был близок к разгадке самого таинственного и необъяснимого дела в своей жизни.

Топот копыт ушёл далеко за горизонт, за окном восстановилась мёртвая тишина, а мама всё стояла на коленях и смотрела на чугунок – ту самую нить, дёрнув за которую можно было бы распутать весь клубок. Отец поднял чугунок и засунул его глубже в печь. От греха подальше.

– Слава Богу, – прошептал он, вытерев со лба пот. – Слава Богу.

Мама тенью прошмыгнула к окну и уставилась на земляную насыпь возле сарая. Около крышки погреба валялся брошенный в спешке пустой горшок.

Заключение

– И что было дальше? – спросил вполголоса мальчонка. – Как же так случилось, деда, что мешки-то пропадали, а у вас в доме каждый день каша да лепёшки?

С задумчивым взглядом старик провёл рукой по бороде, а после скупо улыбнулся.

– Да я же почём знаю, внучек?

–???

– Да не знаю я.

Тогда я не смог справиться с любопытством, которое пересилило страх перед сверхъестественным.

– Сверхъестественным?

– Да, есть такое слово. Необъяснимым, значит. Я однажды спросил отца напрямик, кто живёт в нашем погребе и откуда у нас зерно?

– А он что?

– Он ничего не ответил. Решил промолчать и не принимать во внимание вопрос, ответ на который всем нам мог стоить жизни. А я видел, как он по ночам вытаскивал из погреба холщовые мешки и уносил их в сарай. А на утро на нашем столе была полная чашка каши и кувшин с травяным чаем. Когда в бочке закончился салведь, отец перестал доставать мешки из погреба. Мама как-то проговорилась, что те, кто нас кормит, хотят кушать, а если ИХ не кормить, то ОНИ и работать не станут.

– Работать?

– Ага. Я долго размышлял над тем, кто же ОНИ такие, маленькие воришки. За рассол с листьями капусты ОНИ могли творить неведомые вещи. Например, воровать царское добро так, чтобы никто ничего не заподозрил. Ума не приложу, как ОНИ у нас завелись? Я думал об этом, Колька, дни напролёт, и чем больше я думал, тем больше возникало вопросов. В конце концов, мне надоело себя изводить, поэтому я принял странных гостей у нас в погребе за данность, а после и вовсе позабыл про них.

К счастью, следующий год был не таким плохим, как предыдущий. Земля дала урожай, жизнь вошла в свою колею. Мешки с зерном сами собой куда-то пропали. Не знаю, куда. Может быть, отец закопал их в лесу или раздал. Скорее всего, второе. Со временем наша семья выплатила государству хлебную ссуду, в доме вновь появились кое-какие продукты, а по воскресеньям, как и прежде, матушка готовила нам окрошку. И мы больше не боялись, что половину она отнесёт в погреб. Я думаю, ОНИ покинули его. Тяжёлые времена миновали, и ОНИ отправились к тем, кому было гораздо хуже, чем нам. Туда, кто ИХ позвал.

– ОНИ больше не приходили?

– Наверное, нет, внучек. На следующий год отец закопал погреб и выровнял земляную насыпь так, что и следа от него не осталось. Летом родители соорудили другой на месте сарая, который пошёл на дрова.

– Деда, а зачем ОНИ просили кушать?