Василий Шукшин как латентный абсурдист, которого однажды прорвало

Мелочь, конечно. Никто не погиб. Но в подсознании доверчивых читателей отложилась определённая схема поведения, которую они при случае охотно воспроизведут на сельских танцульках.

О том, как вызревают замыслы в буйных русских головёнках:

«Сегодня утром Ларька открылся Федору: он придумал, как умертвить княжну. План был варварски прост и жесток: к княжне разрешалось входить ее брату, молодому гордому князьку, и он иногда — редко — заходил. Пусть он войдет к сестре в шатер и задушит ее подушкой. За это Ларька — клятвенное слово! — сам возьмется освободить его из неволи. Здесь — Астрахань, здесь легко спрятать князька, а уйдут казаки, воеводы переправят его к отцу. Объяснение простое: князек отомстил атаману за обиду. У косоглазых так бывает. Федор изумился такой простоте.

— Да задушит ли? Сестра ведь…

— Задушит, я говорил с им. Ночью через толмача говорил: Только боится, что обману, не выручу.

— А выручишь?

— Не знаю. Можа, выручу. Это — потом, надо сперва эту чернявочку задавить. Как думаешь? Надо ведь!..

— Давай, — после некоторого раздумья сказал Федор.

Так они порешили сегодня утром.»

Это два положительных героя задумали спасти казачий коллектив от раздора.

Чуть далее, те же положительные герои:

«Посмотрели на княжну. Княжна грустила по няньке своей, которую решил этой ночью Фрол Минаев. Няньку так и не вытащили из воды — оттолкнули плыть.»

Неужели благонамеренным почитателям Шукшина не понятно, что подобными описаниями закладывается в мозги пренебрежительное отношение к чужой жизни? Это никакой не реализм и даже не литературное выпендривание, а самовыражение порочной личности, которая не очень опасна лишь при условии, что милиция худо-бедно исполняет свои обязанности в обществе.

И наконец вот она, кульминация, ради которой пришлось просматривать эту шукшинскую писанину:

«— Будет про это, — сказал Степан. Помолчал: Посмотрел на реку, на безоблачное небо, промолвил, вроде как с сожалением: — Ясно-то как!.. Господи! Конец лету. — Глянул на есаулов, остался недоволен. — Ну, пошли глаза пялить! Вёдро, говорю, стоит! Стало быть, хорошо! И нечего глаза пялить… Есаулы молчали. Таким они своего атамана еще не видели: на глазах двоился — то ужас внушал, то жалость. Степан поднялся, пошел в нос струга. На ходу легко взял княжну, поднял и кинул в воду. Она даже не успела вскрикнуть. Степан прошел дальше, в самый нос, позвал: — Идите ко мне!»

Как два пальца обмочил (в Волге). Всё. Княжны нет. Проехали, то есть проплыли.

Я полагаю, что уже в одном только в шукшинском «Степане Разине» достаточно материала, чтобы заключить, что популярный русский писатель Василий Макарович Шукшин не только абсурдист, но ещё и моральный урод. Я даже подозреваю, что Шукшин втайне мечтал стать уголовником (причём низкопробным: насильником, грабителем и душителем), но боялся, что разбитый язвой желудок в тюрьме не выдержит. В литературных и экранных шукшинских произведениях эта мечта прорывалась наружу. Тянущиеся к Шукшину читатели-зрители — это родственные душонки: латентные или уже состоявшиеся «казаки». А если женщины, то мазохистки и дуры.

Кстати, по поводу Стеньки, воли и т. п. Иван Бунин в «Окаянных днях» приводит следующий отрывок из Костомарова:

«Народ пошёл за Стенькой обманываемый, разжигаемый, многого не понимая толком… Были посулы, привады, а уж возле них всегда капкан… Поднялись все азиатцы, всё язычество, зыряне, мордва, чуваши, черемисы, башкиры, которые бунтовались и резались, сами не зная за что… Шли „прелестные письма“ Стеньки — „иду на бояр, приказных и всякую власть, учиню равенство…“. Дозволен был полный грабёж… Стенька, его присные, его воинство были пьяны от вина и крови… возненавидели законы, общество, религию, всё, что стесняло личные побуждения… дышали местью и завистью… составились из беглых воров, лентяев… Всей этой сволочи и черни Стенька обещал во всём полную волю, а на деле забрал в кабалу, в рабство, малейшее ослушание наказывал смертью истязательной, всех величал братьями, а все падали ниц перед ним…» (4 мая 1919 г.)

Ещё у Бунина:

«Уголовная антропология выделяет преступников случайных: это случайно совершившие преступление, „люди, чуждые антисоциальных инстинктов“. Но совершенно другое, говорит она, преступники „инстинктивные“. Эти всегда как дети, как животные, и главнейший их признак, коренная черта — жажда разрушения, антисоциальность.»

«В мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками, в мирное время они сидят по тюрьмам, по желтым домам. Но вот наступает время, когда „державный народ“ восторжествовал. Двери тюрем и желтых домов раскрываются, архивы сыскных отделений жгутся — начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все до нее бывшие — и весьма изумила и огорчила даже тех, кто много лет звал на Стенькин Утес, — послушать „то, что думал Степан“. Странное изумление! Степан не мог думать о социальном, Степан был „прирожденный“ — как раз из той злодейской породы, с которой, может быть, и в самом деле предстоит новая долголетняя борьба.» («Окаянные дни», 11 июня 1919 г.)

Да уж, Иван Бунин — очень нерасположенный к шукшинизму автор.

* * *

В недавние времена было вылито много чего на головы чеченцев по поводу их «набеговой» экономики. Любопытно, а какая экономика — если не «набеговая» — была у донских казаков во времена Степана Разина, а также чуть раньше и чуть позже? И не только у донских. Вообще, «двойные стандарты», «двойная мораль» — это типично русское, в чём убеждаешься уже через несколько минут общения на темы политики с любым патриотическим русаком. Поэтому когда праведствующая «русня» начинает гневаться по поводу применения к русским «двойных стандартов», у меня случается недобрый смех: да чем боролись, на то и напоролись, други!

Дело ведь даже не в справедливости, а в здравости. Если плюхаться в приятных эмоциях типа обиды на весь свет («У России только два настоящих друга: русская армия и русский флот») вместо того, чтобы трезво, рационально, утилитарно смотреть на вещи, никакое сложное и действительно нужное дело не удастся. Хуже того, не возникнет даже понимания того, что такое дело возможно и нужно.

Националист (не только русский) считает, что для нации важно быть не справедливой, а сильной. Если ты силён, не имеет значения, справедлив ли ты в общем мнении: у тебя будет возможность навязать всем свой вариант справедливости. Но проблема в том, что попытка навязывания обычно заканчивается тем, что либо слабые объединяются и совместно ставят сильного на место (или вовсе уничтожают его), либо сильный начинает заниматься самоуничтожением: притеснением и истреблением лучших «своих», которые выступают за более дифференцированный и более дальновидный подход к разным сложностям. Внешняя политика и внутренняя политика всегда делаются по одним и тем же правилам, потому что задают её одни и те же люди, с одним и тем же мусором в головах. Поэтому если во внешних действиях нация начинает руководствоваться принципом «кто сильнее, тот и прав», она сползает к нему и во внутренней политике. Вплоть до абсурдных массовых репрессий и последующего зряшного пускания покаянных соплей ещё лет сто.

* * *

О том, как воспринимала Шукшина при его жизни значительная часть народа — далеко не самая худшая, наверное. Шукшин пишет («Нравственность есть Правда»):

«Как у всякого, что-то делающего в искусстве, у меня с читателями и зрителями есть еще отношения „интимные“ — письма. Пишут. Требуют. Требуют красивого героя. Ругают за грубость героев, за их выпивки и т. п. Удивляет, конечно, известная категоричность, с какой требуют и ругают. Действительно, редкая уверенность в собственной правоте. Но больше удивляет искренность и злость, с какой это делается. Просто поразительно! Чуть не анонимки с угрозой убить из-за угла кирпичом. А ведь чего требуют? Чтобы я выдумывал. У него, дьявола, живет за стенкой сосед, который работает, выпивает по выходным (иногда — шумно), бывает, ссорится с женой… В него он не верит, отрицает, а поверит, если я навру с три короба; благодарен будет, всплакнет у телевизора, умиленный, и ляжет спать со спокойной душой. Есть „культурная“ тетя у меня в деревне, та все возмущается: „Одна ругань! Писатель!“ Мать моя не знает, куда глаза девать от стыда. Есть тети в штанах: „грубый мужик“. А невдомек им: если бы мои „мужики“ не были бы грубыми, они не были бы нежными. В общем, требуют нравственного героя.»

«Философия, которая — вот уж скоро сорок лет — норма моей жизни, есть философия мужественная. Так почему я, читатель, зритель, должен отказывать себе в счастье — прямо смотреть в глаза правде? Разве не смогу я отличить, когда мне рассказывают про жизнь, какая она есть, а когда хотят зачем-то обмануть? Я не политик, легко могу запутаться в сложных вопросах, но как рядовой член партии коммунистов СССР я верю, что принадлежу к партии деятельной и справедливой; а как художник я не могу обманывать свой народ — показывать жизнь только счастливой, например. Правда бывает и горькой. Если я ее буду скрывать, буду твердить, что все хорошо, все прекрасно, то в конце концов я и партию свою подведу.»

Вот, оказывается, почему Шукшин в своих творениях выводил в люди всяких психических уродов: не хотел подвести родную коммунистическую партию. Обсуждать идеал человека он мог позволить себе, наверное, только в лесу — с В. Беловым.

Если люди с явными психическими дефектами (шукшинские психопаты, к примеру) демонстрируются часто и без чёткой отрицательной оценки, это всего лишь прививает массе представление о них как о приемлемом феномене, даже как о норме. Такая «правда» — это малая часть правды. А показывать только худшую малую часть правды — значит лгать и заниматься подрывной работой. Если бы Шукшин был тайным врагом русского народа, это ещё можно было бы посчитать нравственным, а так — увы.

* * *

Можно сравнить писательскую карьеру Василия Шукшина с писательской карьерой его ровесника Валентина Пикуля (1928–1990), тоже флотского человека и тоже очень русского, много пившего в молодости, только выступавшего в другом варианте русскости.

Оба не диссидентствовали и не пресмыкались, но по-разному. Оба были русские патриоты, но Пикуль был, можно сказать, больше патриот, а Шукшин — больше русский (в дурном смысле).

Так вот, творчество Пикуля — охранительное. У Пикуля — другая припыленность. И Пикуль физиономией не вышел. И кино с собой в главных ролях он не снимал (но могли ведь про него снять другие!). И официальное внимание к Пикулю в 1960-е и 1970-е было куда меньшее, чем к Шукшину, хотя как писатель Пикуль много шире и занимательнее.

Из Википедии:

«По утверждениям родственников и знакомых, Пикуля часто преследовали угрозами, а после опубликования романа „Нечистая сила“ он был жестоко избит. (…) за Пикулем был установлен негласный надзор по личному распоряжению М. Суслова.»

Шукшина за его правду, вроде, не били. Потому что ту правду, за которую могли побить, он доверял разве что Василию Белову, да и то в лесу. А публично он нёс только ту правду, за которую давали Государственные премии.

* * *

Есть факт: Василий Шукшин был популярен, причём добился этого в основном сам, то есть без решающей помощи еврейства, партийных органов и т. п. Объяснить это можно, среди прочего, тем, что в обществе была довольно значительная доля «шукшинского контингента»: людей энергичных, но не очень образованных, не довольных своим местом под солнцем, не склонных к упорному простому труду и гораздых на всякие вредные удовольствия. Поскольку казачество, каким оно было при Степане Разине, давно в Лету кануло, а «озорничать» по лесам стало уже несподручно ввиду значительной вырубки оных, податься этим людям было некуда — разве что в Сибирь на заработки. Или в кино — смотреть на себя в очередном фильме Шукшина.

Ещё одна причина популярности Шукшина — индустриализация: появилось большое количество горожан в первом-втором поколениях, а Шукшин как раз выражал их глубокую печаль по оставленным «малым Родинам».

Наконец, симпатяга он был, но без приторности. Самое то, что надо. «Бабам» нравился.

* * *

Я верю, что Шукшин «макал перо в правду»: он всего лишь понимал её несколько своеобразно, в меру своей неглубокости и своей приабсурженности.

Если выбросить художественное наследие Шукшина из российского кино и русской литературы, потеря почувствуется немногими и не лучшими. А дети в школах даже получат облегчение. Впрочем, из русской литературы можно выбросить почти любого: она великая и выдержит.

Отношение к Шукшину — не вопрос личного выбора, сводящийся к «нравится — не нравится»: это вопрос о том, какую русскость пропагандировать, то есть в какую сторону трансформировать русское массовое сознание. Одно дело — не препятствовать распространению произведений Шукшина (кроме совсем уж уродливых «До третьих петухов», разумеется) на общих основаниях, другое — совать его школьникам как образчик чего-то якобы хорошего. Полагаю, что в компактный багаж среднего образования можно (точнее, НУЖНО) поместить куда более ценные и более занимательные вещи, чем шукшинские колхозно-уголовные шедевры.

Литература:

Василий Белов «Тяжесть креста».

Юрий Данилов «Василия Шукшина убили?»

Сергей Залыгин «Герой в кирзовых сапогах», предисловие к Собранию сочинений в пяти томах, «Венда», 1992.

Юрий Нагибин «Тьма в конце туннеля».

Марк Цыбульский «Высоцкий и Шукшин», газ. «Панорама», Лос-Анджелес, США, 11–18.02.1998 г.

Василий Шукшин «До третьих петухов».

Василий Шукшин «Нравственность есть Правда».

Василий Шукшин «Я пришёл дать вам волю».

Сайт shukshin.narod.ru

Приложения:

По мнению некоторых национально-озабоченных истинно русских людей Василий Шукшин умер не сам по себе, а был уморен — предположительно евреями или КГБ — за стремление снять почему-то особо нежелательный для некоторых фильм о Степане Разине. Про основание этой версии, можно почитать, к примеру, у Юрия Данилова, статья «Василия Шукшина убили?» (сайт culturavrn.ru):

«Вечером 1 октября 1974 года Шукшин вместе с другом и коллегой Георгием Бурковым сходили в баню, потом вернулись на теплоход „Дунай“. До глубокой ночи смотрели по телевизору хоккейный матч СССР — Канада. Затем разошлись по своим каютам.

Василий Шукшин из своей каюты больше не вышел. „Умер от сердечной недостаточности“, — сказали врачи. Георгий Бурков говорил: „Я думаю, они его убили. Кто они? Люди — людишки нашей системы, про кого он нередко писал. Ну, не крестьяне же, а городские прохиндеи… сволочи-чинуши…“

Главный патологоанатом Москвы, прилетевший для вскрытия, в анамнезе написал: „Сердечная недостаточность“. Но у вдовы Лидии Федосеевой-Шукшиной до сих пор хранятся кардиограммы кремлевских врачей, снятые за месяц до событий, которые показывают, что сердце писателя было здоровым.

Перед смертью Шукшин был у тещи в Ленинграде по издательским делам, и выглядел он прекрасно: свежий, красивый, молодой. „Тело его играло. Он не был усталым, погашенным“.

Вспоминает Александр Панкратов-Черный:

— Жора Бурков говорил мне, что не верит, что Шукшин умер своей смертью. Василий Макарыч и Жора в ту ночь стояли на палубе. И так получилось, что после разговора Шукшин прожил всего 15 минут. Василий Макарыч ушел к себе в каюту веселым, жизнерадостным. И сказал Буркову: „Ну тебя, Жорка, к черту, пойду попишу“. Потом Бурков рассказывал, что в каюте чувствовался запах корицы. Запах, который бывает, когда пускают „инфарктный“ газ. Шукшин не кричал, а его рукописи, когда его не стало, были разбросаны по каюте. Причем было уже прохладно, и, вернувшись в каюту, ему нужно было снять сапоги, галифе, гимнастерку: Василия Макарыча нашли в нижнем белье, в кальсонах солдатских. Он лежал на кровати, только ноги на полу. Все говорили, что Шукшин был очень аккуратным человеком».

«Инфарктный газ» почему-то фигурирует в интернете только в связи с представленным выше эпизодом. Ещё заметим, что для курильщика и выпивальщика, чрезмерно отдающегося работе, вдобавок любителя кофе («Шукшин выпивал по банке кофе за ночь»), умереть в 45 лет от внезапной сердечной недостаточности — это нормально.

* * *

Вот отрывок из автобиографической повести Юрия Нагибина (1920–1994) «Тьма в конце туннеля», рассказывающий о том, как Нагибин совершил насилие над Василием Шукшиным на почве межэтнических отношений:

«В Доме кино состоялась премьера фильма Виталия Шурпина „Такая вот жизнь“, в котором Гелла играла небольшую, но важную роль журналистки. С этого блистательного дебюта началось головокружительное восхождение этого необыкновенного человека, равно талантливого во всех своих ипостасях: режиссера, писателя, актера. И был то, наверное, последний день бедности Шурпина, он не мог даже устроить положенного после премьеры банкета. Но чествование Шурпина все же состоялось, об этом позаботились мы с Геллой.

В конце хорошего вечера появился мой старый друг режиссер Шредель, он приехал из Ленинграда и остановился у нас. Он был в восторге от шурпинской картины и взволнованно говорил ему об этом. Вышли мы вместе, я был без машины, и мы пошли на стоянку такси. Геллу пошатывало, Шурпин печатал шаг по-солдатски, но был еще пьянее ее.

На стоянке грудилась толпа, пытающаяся стать очередью, но, поскольку она состояла в основном из киношников, порядок был невозможен. И все-таки джентльменство не вовсе угасло в косматых душах — при виде шатающейся Геллы толпа расступилась. Такси как раз подъехало, я распахнул дверцу, и Гелла рухнула на заднее сиденье. Я убрал ее ноги, чтобы сесть рядом, оставив переднее место Шределю. Но мы и оглянуться не успели, как рядом с шофером плюхнулся Шурпин.

— Вас отвезти? — спросил я, прикидывая, как бы сдвинуть Геллу, чтобы сзади поместился тучный Шредель.

— Куда еще везти? — слишком саркастично для пьяного спросил Шурпин.

— Едем к вам.

— К нам нельзя. Гелле плохо. Праздник кончился.

— Жиду можно, а мне нельзя? — едко сказал дебютант о своем старшем собрате.

— Ну вот, — устало произнес Шредель, — я так и знал, что этим кончится.

И меня охватила тоска: вечно одно и то же. Какая во всем этом безнадега, невыносимая, рвотная духота! Еще не будучи знаком с Шурпиным, я прочел его рассказы — с подачи Геллы, — написал ему восторженное письмо и помог их напечатать. Мы устроили сегодня ему праздник, наговорили столько добрых слов (я еще не знал в тот момент, что он куда комплекснее обслужен нашей семьей), но вот подвернулась возможность — и полезла смрадная черная пена.

Я взял его за ворот, под коленки и вынул из машины. „Садись!“ — сказал я Шределю. И тут, за какие-то мгновения, во мне разыгралось сложное драматическое действо. Я держал на руках маленькое, легкое тело притихшего и будто враз постаревшего человечка, и это походило на „Снятие с креста“ одного старого немецкого художника: человек, держащий тело Христа — я не удосужился узнать, кто это, благочестивый Симон или апостол Иоанн, — выглядит растерянным, словно не знает, что ему делать с бесценной и горестной ношей. Я тоже не знал, ибо в моем обостренном и сбитом алкоголем сознании происходила стремительная смена образов: еврей истинный, которым я признавал себя некогда, требовал прислонить его бережно к стене, русский, которым я и тогда был, не зная о том, хотел размозжить его об эту стену, еврей, которого я, воспитанный в долгом рабстве, тайно нес в себе и сейчас, просил о пощаде, русский, каким я грозил стать, толкал под руку размозжить Шределя, а сородича взять с собой и уложить в постель. И тут легкую тяжесть его тела я почувствовал как бы через ощущение моей жены и все понял про него и Геллу. И сразу исчезла гнусная муть, остались человек против человека. И тот человек, который истинно был во мне, мог бы прикончить Шурпина, если б не понял каким-то счастливым, освобождающим чувством, что уже не любит Геллу страстью. Это сняло с души много тяжелого, освободило от собственной вины и обязанности играть в то, чего уж нет. Я с какой-то нежностью ощущал кошачий вес Шурпина на своих руках. Тут я увидел испуганное лицо моего старшего друга, режиссера Донского, что-то, видать, ухватившего в происходящем. В молодости он играл в футбол — вратарем, я крикнул ему: „Держите!“ — и метнул тело Шурпина. Он поступил вполне профессионально: пружинно присев, выбросив вперед согнутые в локтях руки, принял послание в гнездо между ляжками и грудобрюшной преградой.

Я сел в машину, и мы уехали.

В толпе на стоянке находился Валерий Зилов, злой карлик. Он стал распространять слухи, что я избил пьяного, беспомощного Шурпина. А что же он не вмешался, что же не вмешались многочисленные свидетели этой сцены?..

Я встретился с Шурпиным через много лет на заседании редколлегии журнала „Наш сотрапезник“, тогда еще честного и талантливого. Это была совсем другая жизнь, из которой ушла Гелла и многие другие, обременявшие мне душу. Главный редактор журнала Дикулов представлял нам нового члена редколлегии. Шурпин, знаменитый, вознесенный выше неба, трезвый как стеклышко — он бросил пить и сейчас добивал свой разрушенный организм крепчайшим черным кофе, курением и бессонной работой, — обходил всех нас, с искусственным актерским радушием пожимая руки. Дошло дело до меня.

— Калитин, — неуверенным голосом произнес Дикулов, видимо, проинформированный Зиловым о моем зверском поступке.

— Не надо, — улыбнулся Шурпин своей прекрасной улыбкой. — Это мой литературный крестный.

И поскольку я сидел, он наклонился и поцеловал меня в голову…»

Ну, это, разумеется, лишь версия одной из сторон. Всё же обратим здесь внимание на «маленькое, легкое тело». Похоже, некрепок был Василий Макарыч наш… Но — «мал клоп, да вонюч».

Комментарии:

Анна Гр. по поводу того, почему же ей всё-таки не симпатичен Василий Шукшин (25.10.2015)

«Хорошо, попробую объяснить, тем более мое врожденное чистоплюйство всегда оберегает меня от темной стороны жизни, и я так и живу в счастливом неведении многих безобразий внутреннего плана. Я не люблю шансон, потому что у нас он какой-то зэковский, да и содержание многих песен в этом стиле тюремное. И вот Шукшин, он как запах этого шансона, как запах какой-то, как говорят, тюремной романтики. Его еще нет, но что-то зреет. Оттенок, за которым начинается приблатненность. Намек на пошлость, на какое-то подобие актерского фиглярства. Что-то похожее по ощущению было у Людмилы Гурченко. И при этом внутренняя слабость. Замах, который никогда не превратится в удар. Возможно, на этом и вообще держится актерское мастерство. Но именно держится. А основываться оно должно на вечном. Причем это чистое ощущение. В смысле ничего личного, у меня нет знакомых, похожих на Шукшина.»

«Замах, который никогда не превратится в удар.»

Анна, между прочим, Вы прекрасны! Я считаю себя неплохим аналитиком и прицепчивым критиком, но когда сталкиваюсь с ТАКИМИ замечаниями, поджимаю хвостяру, поскольку вижу, что ещё очень даже есть куда расти.