Петр посмотрел в ночь.

Мутно, бесформенно, редкими огнями раскинулся вокруг Полынск. А далее, если в одну сторону – ничего не видать, заслоняют гора Тожа и Лысая гора, только густое звездное небо над ними. В другую же сторону, в степь, видно лучше, но тоже не беспредельно, все теряется в темноте.

– Представь, – сказал Иван Захарович, – что люди поверят в тебя. Объявят величайшим человеком. Тебе будут доступны все земли, золото, власть. Красивейшие женщины, лучшие яства и вина будут в твоем распоряжении…

– Я бы виски шотландского попробовал, – задумчиво сказал Петр. – Ребята рассказывали: убойная вещь. И негритянку бы это самое. Интересно же, ты белый, а она черная. Вкусно, должно быть.

– Все у тебя будет, – пообещал Иван Захарович. – Но за это ты должен заплатить.

– Это чем?

– Душой, проданной дьяволу.

– Ффе! Душа – понятие нематериальное, сознание вторично, материя первична, – вспомнил Петр уроки обществоведения в десятом классе. – И добавил уж заодно, словно отвечая на экзамене: – Бытие определяет сознание. Прибавочная стоимость. Проклятие наемного труда. Пролетариату нечего терять, кроме собственных цепей.

– Не ерничай! – осадил Иван Захарович. – Подумай и скажи: согласился бы ты властвовать над миром?

– А ну его на хрен! – легко ответил Петруша. – Хлопот много. Ладно. Не май месяц, холодно. Давай спускаться.

И они спустились, и Иван Захарович так и не понял, выдержал ли Петр третье искушение или не выдержал.

Впрочем, тут его вина: плохо искушал.

Или, возможно, Бог другое испытание приготовил. Было же испытание поруганием, когда они попали в милицию. А сколько их еще впереди, неведомых испытаний?

В Евангелии сказано, что после трех искушений Иисус начал проповедовать, Иоанн же вскорости попал под стражу. Но Петр к проповедованию явно не готов, поэтому оставлять его и отдаваться под стражу нельзя.

Но можно пока заняться обличением власть имущих, что делал Иоанн, следует сделать первый выпад против Антихриста, против дяди Петра по деду, Петра Завалуева, пристроившегося к власти.

И Иван Захарович отправился к зданию городского Совета. Именно там служил Петр Завалуев, а не в более почетном в то время райкоме партии, чутким нюхом своим заранее чуя, что вот-вот райкомам да и самой партии придет каюк.

То, что Петр Завалуев – Лже-Христос и Антихрист, Иван Захарович открыл для себя не так давно. Обаяющий, светлоликий, к власти бодро идущий – все признаки коварного Антихриста, прячущегося под личиной добродетели. Но главное доказательство было записано Иваном Захаровичем в его заветной тетради. Зная, что число Антихриста высчитывается по буквам имени, он долго трудился, складывая и вычитая эти буквы – соответственно их номерам в алфавите. Но как ни комбинировал, число 666, число Антихриста, не получалось. Несколько недель он потратил, по-разному переставляя цифры, умножая первую и вторую буквы имени на две последние буквы фамилии, деля итог умножения цифр фамилии на сумму сложения цифр имени – ну, и так далее.

Хитер сатана, думал Иван Захарович, ловко замаскировал Антихриста. И лишь недавно, когда он узнал о дате рождения Петра Салабонова – и тем самым Петра Завалуева, который родился, как было сказано, в один день с Петрушей, Ивана Захаровича осенило. Рука сама набросала цифры, и с первой же попытки получился нужный результат. От числа 2512 (день и месяц рождения) он вычел число 1960 (год рождения), вышло: 552. Остальное проще простого: к 552 прибавляем сумму буквенных цифр имени и фамилии ПЕТР ЗАВАЛУЕВ (16-7-19-17, 9-1-3-1-12-20-6-3), что составляет 114, и имеем (552 + 114) ровнехонько 666! [1] С этими выкладками Иван Захарович познакомил Петра, тот отнесся недоверчиво. Иван Захарович увидел в этом еще одно свидетельство Петрушиной доброты, ведь он любит и врага своего. Правда, по Писанию, воскресший Христос должен биться с Антихристом, но ведь Петр пока себя Христом не осознал, так что…

Петр Петрович для здоровья ходил на работу пешком.

И вот путь ему преградил Иван Захарович Нихилов – в ржавом каком-то тулупе, в валенках (октябрь начался морозами в том году).

И повел разговор.

Содержание которого записал, и вот эта запись.

«Я сказал ему: Здравствуй, Антихрист.

Он сделал вид, что не понял: Кто ты и каким именем зовешь меня?

Я сказал: От лица Пославшего меня зову тебя настоящим твоим именем: Лже-Христос, Антихрист, враг рода человеческого.

Он спросил: Кто послал тебя?

Я сказал: Бог.

Он сказал: Нет Антихриста на земле.

Я сказал: Есть, и ты – он, хоть, может, не ведаешь того.

Ибо как Христос послан Богом, так ты послан дьяволом. Ты послан на завоевание мира, погубитель людей и прельститель их. Властолюбие твое не имеет предела. Чернота души твоей не имеет дна. И на этом дне вынашиваешь ты коварные планы свои. Но знай: пришел уже Тот, Кто победит тебя.

Он спросил: Кто Сей?

Я сказал: Узнаешь о Нем.

Он спросил: Что еще скажешь мне?

Я сказал: Остальное сам скажешь себе. И дал ему лист».

Листом была бумажка, на которой Нихилов начертал результаты своих вычислений:

П Е Т Р З А В А Л У Е В

16+7+19+17+9+1+3+1+12+20+6+3 = 114

2512 – 552 = 1960

552+114 = 666

Доказано число зверя, ПЕТР ЗАВАЛУЕВ, родившийся 25.12.60, – АНТИХРИСТ!

Бог да спасет нас!!!

Меж тем Петр Завалуев, приучивший себя к тому, что следует вступать в разговор с любым простолюдином (он знал, какими бывают последствия небрежения народным мнением), не очень-то вникал в бормотания, но бумажку взял, думая, что это какая-нибудь жалоба или просьба. Сунул в карман и забыл о ней.

Три дня носил он ее в кармане и вот, сидя на каком-то заседании, скучая, залез рукой в карман, теребил, теребил бумажку, заинтересовался: а что это такое теребит рука? – достал, развернул, прочел.

Чертовщина какая-то.

Надо бы выкинуть, но корзины для бумаг под рукой нет, – сунул опять в карман, приказав своей памяти не забыть выкинуть сразу же после заседания.

Но память подвела.

Лишь вечером, снимая костюм, он опять вспомнил про бумажку.

Развернул, прочел.

Чертовщина какая-то.

Петр Петрович огляделся, словно ища того, кто объяснит ему, что тут нацарапано.

Но никого в квартире он не увидел, потому что был холост.

Петр Завалуев знал, что на холостяков в его сферах смотрят несколько косо. Человек его положения должен быть добропорядочно женат, должен содержать дом и семью, ведь забота о семье – обязательная принадлежность администратора в нравственном смысле.

Петр Завалуев знал это, но знал и то, что еще более косо смотрят на тех администраторов, кто разводится.

Почему же ему казалось, что если б он женился, то обязательно развелся бы?

Очень просто.

Петр Петрович был не просто честолюбив, а – тут Иван Захарович угодил в самую точку – болезненно честолюбив.

Редко кто в двадцать лет скажет себе не в мечтании и грезах, а трезво, серьезно, глядя при этом в зеркало: в пятьдесят пять лет я стану Генеральным секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. А именно это сказал себе Петр Завалуев в двадцать лет, в 1980 году, но потом, году примерно в 87-м, далеко загодя почувствовав крушение Коммунистической партии Советского Союза и даже самого Союза Советских Социалистических Республик, он сделал поправку в своем плане (именно плане, а не прожекте): стать Президентом. Удивительность решения заключалась в том, что тогда еще не было ни постов Президента СССР, ни Президента России, никто не помышлял о таком повороте, а Петр знал, что так будет, хотя не понимал, откуда он знает.

Так вот, наблюдая загадочную, но все-таки видимую своей малой частью жизнь высших людей (по телевизору и газетным снимкам), Петр видел, как они, бедняги, вынуждены влачить за собой своих подруг комсомольской юности, с которыми опрометчиво связали судьбу. Они бы теперь и рады избавиться от состарившихся своих благоверных, ан хрен: нельзя! Нет, Петр не так, он сперва поднимется на достаточно высокую ступень, а уж потом выберет себе женщину: молодую и красивую, и это тем легче будет сделать, чем выше будет ступень.

Пока подъем совершался гладко, по графику. Все силы Петр Петрович отдавал работе, соблюдая, однако, ту черту, переходя за которую работяга становится слишком очевидным карьеристом.

И вот этот человек, скучный для моего ума, но неизбежный в жизни, как декабрь после ноября, вглядывается в бумажку с цифрами, и ему тревожно.

Словно кто-то подслушал его сокровенные мысли – и вознамерился разоблачить его.

Петр Петрович хотел порвать бумажку, но почему-то забоялся это сделать.

Хотел сжечь, но представил пепел и опять забоялся.

Разозлившись на себя, хотел использовать бумажку в туалете и спустить в унитаз, но ясно увидел, как, скомканная, размокшая, она выплывает в речке Моче (ударение на первом слоге), ее выуживают палкой вездесущие огольцы, со смехом читают слова и цифры, которым ничего не сделалось от влаги, – и бегут к нему, Петру Петровичу, дразнить и пугать его; ведь для детей, как понял Петр Петрович, помня самого себя в детстве, нет ничего святого, пусть и возражает против этого общепринятое мнение.

Тогда Петр Петрович придумал напиться до беспамятства, чтобы не запомнить, что он сделает с бумажкой в пьяном виде.

Он никогда не напивался, не знал, сколько ему для этого нужно. Выпил бутылку: все понимает, все чувствует. Выпил еще полбутылки. И упал на пол, не дойдя до постели.

Утром встал и увидел бумажку на столе.

Он проанализировал свои знания о том, как напиваются некоторые из его сослуживцев. Вроде человек на ногах держится, говорит ясно, только лишь чересчур горячо, а утром смеется: ничего не помню!

Значит, спрятать бумажку нужно, еще будучи не вполне напившимся, а уж потом напиться.

Он так и сделал. Выпил бутылку, спрятал бумажку в щель за плинтус, выпил еще полбутылки. Причем кому-то звонил, отдавал распоряжения, утром к нему в кабинет принесли на семи листах сводку об удойности мелкого рогатого скота по району начиная с 1923 года, – и он убей не помнил, что велел составить эту сводку, а вот про бумажку помнил отлично: за плинтусом!

Он и в мусорное ведро ее бросал, и зарывал в песок, куда ходила его любимица кошка Люся, и вкладывал в 38-й том Полного собрания сочинений В.И. Ленина, но наутро, не помня ничего другого, твердо помнил одно: бумажка в ведре, в песке, в 38-м томе.

Так и спиться недолго, подумал Петр Петрович и бросил это занятие, швырнул листок на шкаф: пусть пылится, так его так!

7

Мария, мать Петруши Салабонова, не замечала сперва изменений, происходящих в сыне. Но вот однажды, в воскресенье, глянула раз-другой на него, неподвижно лежащего с толстой книгой, и спросила:

– Заболел ты, что ли?

– Да нет…

– Жениться тебе надо.

– Чего?

– Жениться, говорю. Тридцать лет дураку, пора бы уж.

Она говорила это потому, что всякой ведь матери хочется видеть семейными своих выросших детей, хочется нянчить внуков, то есть она знала это про других матерей, но о себе не могла этого сказать. Ей, если по правде, было все разно, о будущих внуках не тосковала, даже побаивалась, что, появись они, придется за ними присматривать и бросить работу, – а как же без работы? Она не может без работы. Если б пенсионный возраст, а у нее возраст еще рабочий, ей еще потрудиться хочется.

И все же она сказала опять то, что матери сказать положено:

– Женись, нечего балбесничать.

– Запросто! – ответил Петр. – Щас вот пойду и женюсь.

На другой день, лежа в объятиях Кати, он сказал ей:

– Я тут, знаешь… Жениться, что ли, решил…

Нет, Екатерина не отодвинулась, не шевельнулась даже. Помолчала и спросила ровно:

– Кого выбрал?

– Выбрать не проблема. Главное – решить.

– То есть – ты в принципе?

– Ага.

– Меня, значит, тебе мало?

– Я б женился на тебе. Но ты замужем – раз. И тетка моя – два. Ты соображаешь? И главное: нормальную семью хочу. Детей, – сказал Петр без убеждения.

– Хочешь, рожу от тебя? Дураку своему скажу, что от него.

– Нельзя, – сказал Петр. – Мы родственники. Потомства нам иметь не нужно.

– Что ж, женись… – сказала Катя. И только теперь отодвинулась.

Петр любил ее, очень любил. Поэтому решил сказать правду.

– Понимаешь, Катюша. Замучил меня старик Иван Захарович. Я понимаю, псих. А на нервы действует. Долбит и долбит: ты, говорит, Иисус Христос. Вот я и думаю: женюсь – и отстанет он от меня. Иисус-то неженатым был. А я – женюсь. Значит, никакой я не Иисус! – Петруша засмеялся.

Катя холодно молчала.

– Как думаешь? – спросил он.

– Я сказала уже: женись.

– Правда? Но я тебя не брошу!

– Как бы я сама тебя не бросила.

– Нет, и ты меня не бросай. Я нарочно на какой-нибудь похуже женюсь, чтобы не влюбиться в нее. Лишь бы здоровая была, чтобы дети.

– Дурак ты, Петруша, – сказала Катя, но со вздохом облегчения – и прижалась к нему всем своим девическим телом.