Время неба

Он вспыхивает, вспыхиваю и я.

— Привет этому дому. У тебя классно, Май. — Тимур шарахается в сторону первым и прочищает горло. — Знаешь, что я подумал. Я испугал тебя утром, ведь так?

— А сам как считаешь? Твое поведение нормально?.. — вешаю сумку на крючок и сбрасываю с усталых ног обувь. Прохожу в комнату и зажигаю свет.

Он плетется за мной и, скромно притулившись на краю дивана, ловит мой взгляд.

— Я не маньяк. И не дилер — все случилось по глупости. Просто нам нужно ближе узнать друг друга. Станем друзьями, и тогда, возможно…

Подпираю плечом стену и долго смотрю на него.

Он словно выпал из другого мира и непонятно как оказался в моей покрывающейся паутинами и плесенью норе с дурацкими шторками на окнах. Благодаря ему эта ночь не будет наполненной тошнотворным одиночеством, оглушающими мыслями и традиционным самобичеванием. Но он же олицетворяет собой все неслучившееся. Ушедшие мечты, несбывшиеся надежды и рассыпавшиеся в пыль планы. Он — это то, что уже никогда со мной не произойдет.

— Тимур… Какая дружба, мне тридцать два, — выдыхаю и принимаюсь деловито забрасывать на полки разбросанные вещи. После этих слов должен был грянуть гром, а парень в ужасе свалить, но ни черта не происходит. Он кивает:

— Окей. Прикольно. Май, у тебя, случайно, «дошика» нет?

Мой апломб моментально сдувается.

Откуда он знает, что из съестного у меня — только рамен, фитнес-завтраки, кофе и зеленый чай?

Подивившись здоровой наглости и пофигизму гостя, удаляюсь на кухню, наполняю чайник холодной водой и нажимаю на кнопку. Возвращаюсь в комнату и углубляюсь в шифоньер — там, на самом дне, давно забытыми лежат нефорские футболки. Одну из них, побывавшую на мне на всех легендарных опен-эйрах в счастливых нулевых и десятых — безразмерную, черную, с принтом одухотворенного Че Гевары на груди, я вытягиваю на свет божий.

— Держи. Тебе надо переодеться. А это давай сюда, запущу быструю стирку.

Тимур с восторгом оценивает артефакт, улыбается и вдруг без всякого стеснения стягивает с себя толстовку вместе с футболкой и протягивает мне.

Прежде чем отвернуться, я вижу его тело. Совершенное, гладкое подтянутое тело — ключицы, плечи, мышцы, рельеф вен…

Чайник щелкает, вздрогнув, я спасаюсь бегством, прислоняюсь к холодному кухонному кафелю и судорожно пытаюсь дышать.

***

11

11

В приоткрытое окно с любопытством заглядывает желтый глаз убывающей луны, влетают запахи гари и черемух, собачий лай и бормотание соседского телевизора.

Одетый в мою футболку Тимур, расположившись на скрипучем табурете напротив, поглощает лапшу быстрого приготовления, но проделывает это с таким достоинством, словно находится на ужине при дворе королевы Елизаветы.

Он учтив, спокоен и вполне мил, ничто не предвещает беды, но случайно подсмотренное мною зрелище пуще абсента туманит мозг и парализует волю. Общаться с обладателем такого тела, хоть и скрытого под слоями мешковатой одежды, все равно что держать в руке гранату с выдернутой чекой — непоправимое неизбежно произойдет, если не действовать предельно продуманно и осторожно.

— Скромность — явно не твой конек, — подпираю подбородок ладонью и вопрошаю тоном строгой училки: — Почему попросил именно «Доширак»?

— Привык к нему, и полюбил. Почти так же сильно, как тебя, — брякает он, и я зависаю.

Его лицо трагически серьезно, но в черноте зрачков отчетливо читается вызов.

Невозможное существо проверяет меня на прочность, и я не могу ему противостоять.

Нервно улыбнувшись, вскакиваю и линяю в гостиную, приношу оттуда подушку и одеяло и складирую на диван. Тимур пристально следит за моими действиями, шарит глазами по телу — я чувствую это и злюсь, стараюсь не поворачиваться к нему задом и не наклоняться, но навязчивая идея уложить его рядом с собой все равно прорывается из подсознания, превращая мысли в кашу.

— Это ты? — он наконец отводит взгляд и указывает на фото, стоящее в рамочке на холодильнике.

"Москва, 2011 год. Концерт группы Linkin Park".

На нем я примерно в возрасте Тимура — худая, как тростинка, похожая на эльфа с розовыми волосами, с улыбкой до ушей, позирую любимому парню. Через месяц он меня цинично предаст, а еще через пять лет, получив ответку от кармы, сопьется и опустится на самое дно.

— Ну, да… — уставившись на фотографию, живо припоминаю детали того дня и усмехаюсь. — Июнь одиннадцатого. Красная площадь. Мы сорвались туда спонтанно и добирались автостопом, но оно того стоило.

— Я бы все отдал, чтобы там побывать — жаль, что поздно родился. Тогда еще была настоящая свобода… — Темные глаза парня заволакивает грусть. — Скажи мне, каково это — чувствовать ее?

В нынешнем окружении никто не задает мне вопросов о душе, и я битый час распинаюсь перед ним, что тогда было опасней и веселее, на пределе адреналина, честно и по-настоящему, а люди умели мечтать и с оптимизмом смотрели в будущее… Рассказываю о реальных попадосах и отважных приятелях, злобных скинхедах и дворовой гопоте, о поездках на фесты и ночевках в палатках, о музыке, любви и дружбе, которая не прошла испытание временем.

Он слушает, раскрыв рот — словно сам господь, явившийся на землю, доносит до него прописные истины, а я вдруг ощущаю себя умудренной сединами и слишком старой для всего этого дерьма.

— Ладно. Доедай уже, и устраивайся. Если что — зови…

Лицо Тимура расплывается в похабной улыбке, но рана напоминает о себе, и он морщится, а сигнал об окончании стирки дает мне повод ретироваться.

Вытаскиваю вещи из стиральной машины, с особым трепетом прижимая их к груди, спешу на балкон, перекидываю через натянутые под потолком веревки и долго вглядываюсь в спящий город, мерцающий огнями в прямоугольнике распахнутой рамы.

Закуриваю и опускаюсь на древний дежурный стул — место размышлений для одиноких неудачниц.

Школьная золотая медаль в картонной коробочке, ворох похвальных листов и грамот, университетский красный диплом — все, к чему я стремилась, давно покрыто слоем пыли. А мои менее честолюбивые ровесники обрели семьи и живут другими заботами — возвращаются в уютные дома, улыбаются вторым половинкам, укрывают одеялами и целуют в лоб теплых детей…

А я… А что я. Существую, не поднимая головы, и получаю от реальности мелкие тычки и серьезные удары. И, если бы не странный мальчишка, сидящий на кухне, прямо сейчас могла бы выйти в окно.

Дверь бесшумно открывается, Тимур встает рядом — кошусь на него, и учащается пульс.

— Я вымыл тарелку и убрал в шкаф. Можно составить тебе компанию?

Не дожидаясь одобрения, он без спроса берет из пачки сигарету, чиркает зажигалкой и садится на второй стул, принесенный сюда ради редких визитов Олега.

— Май, почему ты сказала, что отсюда долго лететь? — спрашивает он у темноты, и я таращусь на него, как на привидение, в иррациональной уверенности, что он умеет читать мысли. Его черный профиль на фоне темно-синего неба кажется вырезанным из бархатной бумаги, а близкое присутствие, приправленное ночным майским ветром, пьянит, пугает и выводит из равновесия.

Красивый до неприличия и настолько же молодой парень упорно пытается влезть в мою серую скучную душонку, и паранойя тут же услужливо подсказывает — где-то здесь есть подвох.

— Это… называется шутка, — получается гнусаво и едва ли прокатывает за оправдание, Тимур смачно затягивается, и разгоревшийся огонек на миг освещает его хмурое лицо.

— А вы знаете толк в шутках, мадам.

— И все же… Зачем ты это делаешь? Какой на самом деле преследуешь интерес?

— Самый что ни на есть грязный! — смеется он, прислоняясь затылком к бетонной плите и глядя в небеса. — Ты красивая, с тобой интересно. И… мне везет, когда я вижу тебя.

Он обезоруживающе искренен, но паранойя только крепнет.

— Я серьезно! — не унимаюсь. Мне нужно его расколоть, со скандалом изгнать из мыслей, чтобы вечно потом презирать и чувствовать себя правильной и бдительной. — Ты поспорил с друзьями?

— У меня нет друзей, — глухо отзывается он, выдыхая вверх серебристый дым.

— Непохоже… Я видела тебя в компании ребят у ТРЦ, и выглядел ты вполне счастливым.

— А… те куны… — он стряхивает пепел в окно и подносит сигарету к разбитым губам. — Ну, я общаюсь с ними, чтобы от тоски не съехать с катушек. Я не понимаю их, а они считают странным меня… Мир вообще странный — в нем скучно и нет никаких гарантий, что все закончится хорошо. Каждый шаг — как в пропасть. Сначала тебя нахваливают за съеденную ложечку и пятерочку по азбуке, сдувают пылинки и обещают блестящее будущее, а потом ты взрослеешь, входишь в мир… и оказываешься посреди мертвой Припяти — вокруг ничего, кроме скрюченных веток, тумана, смерти и неизвестности. Тупое окружение. Корыстные девки. Ненавистная учеба. Мелкие цели, не приводящие ни к чему… В общем, я — системная ошибка, несовместимая с операционкой.

Сказанные им слова созвучны мне до бессильной дрожи, до шока, до гула в ушах. За три десятка лет я так и не встретила человека с теми же загонами, но сегодня его каким-то чудом занесло прямиком на мой балкон. Борюсь с желанием вцепиться в него мертвой хваткой, обнять до треска костей, уткнуться носом в широкое плечо и зареветь. Но тогда он навсегда станет центром моей вселенной.

Глаза щиплет — от дыма, или еще черт знает от чего. Хорошо, что их не видно в темноте.

— Я устал искать себя. И знаю, что все это время искал не там. Если у бога есть волшебный список придурков, раньше времени прое*авших все в жизни, на самом его верху золотом высечено мое имя.

Последняя реплика вызывает у меня горький, но искренний смех. Во истину говорят: дурак дурака видит издалека…

— Если твое имя и высечено там, то только после моего! — тушу окурок о дно пепельницы и хохочу, как больная. — Откуда ты взялся на мою голову, философ?

— Переехал две недели назад вон в те человейники, — отвечает парень совершенно серьезно и кивает на новостройки, выросшие на пустыре за дорогой. — Раньше мы жили в пригороде, а потом аварийный дом расселили, и мать выбила трешку в них. Она постоянно в разъездах, а я не знаю, куда себя деть. На старом месте было лампово, особенно в теплое время года — каждую субботу с мая по октябрь на огромной поляне у посадок собираются чуваки и разводят костер. Делятся историями, поют под гитару, запускают фейерверки и выпивают… Но теперь я вряд ли туда поеду — мать против, активно борется со сборищами «всякой нечисти» и настаивает, что надо учиться отпускать прошлое, приноравливаться к новым обстоятельствам и взрослеть.

Непохожесть, одиночество и тоска о неслучившемся, навсегда утраченном, слишком хорошо известны мне, и рассказ вызывает болезненный озноб. Мы не на равных, никогда друг друга не поймем и не станем друзьями… Но его суперспособность — выворачиваться наизнанку — делает свое дело, и меня прорывает:

— Когда-то давно я тоже любила такие мероприятия. Мне казалось, что люди, окружавшие меня в тот момент, будут рядом вечно. Я была моложе и считала, что передо мной открыты все пути, и на каждом ждет успех. А потом все словно… застопорилось. Ничто не сбылось, уже не мечтается в полную силу… Пожалуй, ты прав. Сейчас жизнь изрядно похожа на заброшенную Припять.

— Это потому, что в ней нет смысла. Нет света. Нет опоры. — Тимур снова затягивается, выдыхает и, после секунды мучительного молчания, едва различимо шепчет: — Ты… можешь попробовать… для меня ими быть? Я сейчас в полном ауте и туплю, ничего не соображаю — знаю только, что не хочу расставаться. Пожалуйста, скажи да. Мне… с тобой так охеренно!..

Губы немеют, и ужас кипятком заливается за шиворот.

Что он несет?

Какой из меня смысл и свет… Как я могу посягать на самое ценное, что у него есть — время юности?..

Пора прекращать балаган. Взять на себя ответственность и вправить ему мозги, пока все не зашло непоправимо далеко.

— Я… н-не могу. — Хриплю и втягиваю воздух сквозь сведенные челюсти. — Это мой окончательный ответ. Сейчас ты пойдешь спать, а утром захлопнешь дверь и перестанешь меня преследовать.

Тимур сжимает кулак, пару раз стукается затылком о стену, быстро встает и отщелкивает окурок в окно.

— Вообще-то я не курю. До сегодняшнего дня даже не пробовал. Дерьмо какое-то… И ты завязывай, Май.

***

Отблески фар и далеких фонарей лижут темный потолок, незадернутую ночную штору поводит от сквозняка, часы с подсветкой показывают два пятнадцать ночи. Я не сплю — комкаю подушку и сворачиваю в узлы одеяло, ворочаюсь, задыхаюсь и кляну себя. Душа разрывается, мучается, болит и ноет, но только так — на живую, с кровью и мясом, можно уничтожить нарождающуюся проблему.

Напряженно вслушиваюсь в тишину, но ее нарушает только гул и дребезжание холодильника.

Я схлопотала дисциплинарку на работе. Потеряла все сбережения. Забыла зарядить телефон и позвонить маме. Однако самым ужасным все равно представляется предстоящий уход едва знакомого ненормального сопляка.

Тягостные, наполненные раскаянием думы засасывают сознание в воронку тревожного сна, я погружаюсь в него на несколько беспокойных секунд, но просыпаюсь от щелчка дверного замка, гулких шагов на лестнице и шумного вздоха лифта. В глаза бьет яркое солнце.

С намерением прямо в пижаме ринуться в подъезд отбрасываю одеяло, но вовремя торможу. Я все сделала правильно.

К вечеру мальчик обо мне и не вспомнит, а я… сполна рассчиталась и с судьбой, и с ним.

Плетусь на балкон, с подозрением кошусь на пустые стулья, ежась от утреннего холода, с садистским удовольствием добиваю последнюю сигарету и поднимаю глаза… Вещи Тимура — черная толстовка и футболка с надписью «Моя оборона» мирно болтаются на веревке.

Как шикарный повод увидеться. Как шанс найти его и извиниться…

Отвешиваю себе болезненную пощечину, сдергиваю их, прячу в недра шифоньера и запираю на два оборота ключа. Подушка и одеяло, аккуратно сложенные на кухонном диване, тоже отправляются в заточение.

Никаких следов его пребывания здесь. Никакой больше дури в голове.

Достаю из сумки сдохший телефон, подрубаю к сети, нажимаю на вызов, и он мгновенно разражается визгом — мама в ярости и устраивает разнос. Осторожно извиняюсь и вру, что из-за сверхурочной работы смогу приехать только к следующим выходным, покорно выслушиваю нотации и с облегчением отключаюсь.

Вряд ли я сдержу слово — на карте не осталось ни копейки. Аванс случится только через десять дней, а пока… Мне банально не на что жить.

После комплекса дыхательных упражнений окончательно обретаю равновесие, открываю полумертвый чат с Олегом и быстро набираю сообщение: «Привет. Можешь занять десятку до аванса?».

«Недорыцарь» отвечает на вопрос не сразу, долго жалуется на кредиты и непредвиденные траты, мнется и юлит, но фраза: «Приезжай ко мне. Прямо сейчас», — как обычно, действует на него магически.

***

12

12

Час спустя нервный запыхавшийся Олег сбрасывает у моего порога кроссовки, поправляет толстовку и, с видом хозяина, вальяжно вваливается в квартиру.

— Привет! С праздником, — он целует меня в макушку и протягивает пакет, в котором угадываются банки с пивом и блестящие, обернутые фольгой упаковки фастфуда. — Центр перекрыт, там парад. Но ты, конечно, как всегда… Хороша внезапностью. Что случилось-то?

На душе кисло и тоскливо, от содеянного и утренних кошмаров все еще мутит.

— Не прошла мимо распродажи… — пожимаю плечами и уже почти слышу, как Олег требует показать ему купленные обновки и критикует их, но, к счастью, объяснения пролетают мимо его ушей.

— Держи! — он сует мне в руку деньги и ставит в тупик вопросом: — У тебя… Кто-то был?

Воровато озираюсь по сторонам, но ничего необычного не нахожу и изображаю удивление:

— С чего ты взял?.. Кто у меня мог быть, Олег?.. Сам знаешь — мама на даче.

С достоинством удаляюсь на кухню, достаю из шкафчика дежурные стаканы, и взгляд скользит по чистым, идеально расставленным тарелкам — мне не свойственен такой перфекционизм. Это Тимур накануне заморочился и навел на полке порядок.

Закусываю губу и отвожу глаза.

Аккуратно прикрываю дверцу, но темный образ парня с обожанием, печалью и трепетом смотрит на меня из вчерашнего вечера. Слишком яркий, слишком искренний, слишком… «слишком» в нем все.

Слава богу, у меня хватило ума и выдержки. Слава богу, он без скандала ушел.

Олег уже разместился в гостиной, включил телик и с ногами забрался на незаправленный диван — наглость в его исполнении отчего-то до зубовного скрежета бесит, но я не подаю вида и, отодвинув скомканное одеяло, падаю рядом.