Время неба

5

Всю неделю мы вместе ездим на семичасовом автобусе — парень так и ошивается поблизости, при любом удобном случае занимая соседнее сиденье и прилипая ко мне, даже если ехать остается пару остановок.

Иногда он с кем-то увлеченно переписывается, иногда читает записи в мятой ученической тетрадке, но чаще всего просто сидит, упираясь плечом в мое плечо и глубоко дышит, выталкивая меня из равновесия в пучину ужаса и ликования.

Эту абсурдную, неправильную, дурацкую ситуацию давно пора прекратить, но я не нахожу в себе силы воли.

Теперь с наступлением утра я выпутываюсь из одеяла, подвожу глаза и лечу на улицу по веской, но совершенно идиотской причине — ради получасовой поездки рядом с молодым парнем, в наушниках которого играют мои любимые песни, а еле слышный запах парфюма и приятное тепло обжигают сердце.

За это время я умудрилась с ног до головы ощупать его быстрыми цепкими взглядами и дать волю фантазии.

Он красивый, высокий и стройный, хмурый и нервный, но с озорным бесом в глазах. Спустя пару лет и предательств в исполнении ближних, он тоже научится предавать, проходиться по чужой душе бритвой, оставляя на память о себе незаживающие саднящие порезы. А, может, этот мальчик уже давно все о себе понял — тогда и оплеуха от девочки была заслуженной.

Он никогда раньше не ездил этим маршрутом по утрам — видимо, недавно переехал в мой район.

Плохие новости — парень учится в колледже, так как выходит на одноименной остановке. Это значит, что ему не больше девятнадцати. А мне…

Честно пытаюсь работать над собой — гоню прочь невнятные мысли, до изнеможения воюю с отчетностью, курю одну за одной и пристально рассматриваю Олега во время обеденных перерывов. Я выискиваю в нем положительные качества и даже признаю, что тот не без харизмы и мог бы стать хорошей партией, если бы захотел. И если бы мое сердце протестовало не так яростно.

Дома часами умучиваю беговую дорожку, медитирую, сидя в позе лотоса на давно не чищенном половике в гостиной, до посинения лежу в ванне, но все без толку — мальчишка вдруг стал для меня божеством. Теперь вопреки всему во мне крепнет вера, что день пройдет без эпичных провалов и неудач только при условии, что утром он усядется рядом.

С досадой и недоумением узнаю это невесомое, давно забытое чувство.

Чувство влюбленности…

Черт бы его побрал.

Дольше обычного задерживаюсь у зеркала и с удовлетворением отмечаю, что выгляжу совсем неплохо — голубые глаза лихорадочно сияют, сквозь кожу пробивается смущенный румянец, удивленная улыбка трогает губы.

Я сошла с ума. Я просто из него выжила.

***

В раскрытые фрамуги врывается майский ветер с ароматами черемухи и сирени, с площади долетают звуки репетиции парада Победы, а в офисе кипит бесполезная возня, именуемая работой — шумят принтеры, шуршит бумага, стучат клавиатуры, щелкают мышки.

Ненадолго привлекаю внимание коллег — я сегодня влезла в платье. Плевать, что сквозь тонкий голубой шифон видна татуировка на левой лопатке, нарушающая дресс-код. А еще я снова не опоздала, лишив менеджера возможно единственной радости в жизни.

Нажимаю кнопку на системнике, открываю электронные таблицы, прилежно вношу в них данные, но не могу сосредоточиться — вереницы черных цифр расплываются, пульс то затухает, то взвивается до запредельных высот.

Час назад, в автобусе, я выронила проездной. Он выпал из кармана потертой джинсовки в момент, когда я ломилась к любимому месту в хвосте, и приземлился возле пыльных кедов кого-то из пассажиров. Чертыхаясь, я почти на четвереньках ринулась за ним, но, вместо холодного пластика, вцепилась в чьи-то теплые пальцы, резко выпрямилась и уставилась на того, кто его поднял.

Кривая улыбочка напротив вполне могла бы сойти за смущенную, если бы в наглом взгляде черных глаз не читался вызов. Задохнувшись, я выхватила злосчастный проездной и отступила в толпу.

Он все понимает…

И про себя, и про меня.

Трясу головой, закрываю глаза и вздыхаю — одиночество и мамины лекции о бесцельности моего существования довели бы до ручки любого.

Забираю из тумбочки толстую стопку документов, поднимаюсь со стула и, натыкаясь на мебель и сшибая углы, спешу к ксероксу.

— Майя Станиславовна, вы нетрезвы, или влюбились? — язвит Натали.

Олег находит ее шутку забавной и, на правах зама, присоединяется:

— Счастливчик присутствует в этом офисе? — он подмигивает и ржет так, что звенят ложки в чашках с остывшим кофе на столах рядовых сотрудников.

"Не льсти себе!" — тихо шепчу и морщусь, потому что громоподобный хохот отвлек меня от одной крайне важной вещи — придумывания выхода из невозможной ситуации, когда мальчишка со мной все же заговорит.

***

6

6

К огромному удивлению коллег, я не остаюсь сверхурочно — собираю манатки и втискиваюсь в лифт сразу по окончании рабочего дня. Проскальзываю мимо офигевшего Олега, локтями расталкиваю медлительных людей в дверях выхода, и, включив форсаж, бегу через аллею к сверкающему огнями торговому центру.

Битый час брожу по магазинам с одеждой, подивившись ценникам в бутике с парфюмерией и косметикой, в котором не бывала сто лет, все же покупаю несколько масок для лица, духи и крем, выбираюсь на воздух и долго гуляю по благоухающему влюбленному в весну городу.

Лет пятнадцать назад в эти майские дни я, начитавшись «Мастера и Маргариты», точно также блуждала по улицам, и неясное томление сдавливало грудь.

Я искала и искала кого-то, всей душой ждала чуда, высматривала тайные знаки… да вот только меня не искал никто.

Останавливаюсь у разлапистой голубой ели, нашариваю в боковом кармане сигаретки, щелкаю зажигалкой и с наслаждением затягиваюсь.

Сломавшийся мозг перебирает варианты.

Можно спросить у мальчишки, который час. Или снова уронить ему под ноги проездной, но на сей раз не убегать, а поинтересоваться, что ему нужно…

— Майя! Колесникова! А я все думаю, ты, не ты!.. — вздрагиваю и прищуриваюсь, возвращаюсь в реальность и растерянно наблюдаю, как ко мне решительно направляется толстая грозная тетка в цветастой тунике и лосинах.

— Ты вообще не изменилась! — радостно сообщает она, уставившись на мою грудь.

— Вы… ты… тоже, — бубню, силясь распознать в незнакомке кого-то, кого должна знать.

И обухом на голову обрушивается осознание. Эта ужасная пожилая нелепая тетка — одноклассница Олечка Снегирева…

— Привет! — вопит она и сгребает мое худое тело в охапку. — Ну, давай, рассказывай, как оно? Как жизнь?!

Мы никогда не были подругами или приятельницами, да какой там — даже толком не разговаривали, в школе я не общалась с занудными серыми личностями вроде нее.

Отстраняюсь и пожимаю плечами:

— Все нормально. Работаю вот… — натянуто улыбаюсь, но Олечка, кажется, не слышит.

— Муж, дети? У меня четверо! Старшей шестнадцать, уже под венец собралась! Беременная!

Я рефлекторно отступаю еще на шаг.

Как такое может быть? Я до сих пор по инерции ощущаю себя молодой девушкой, а моя ровесница превратилась в бесформенное нечто с сединой и морщинами, и вот-вот станет бабушкой…

Из дрожащих пальцев выпадает тонкая сигарета, я судорожно соображаю.

Ну да, Олечка вышла замуж сразу после девятого, об этом вскользь упоминали на встрече одноклассников через несколько лет. Но я тогда училась в самом лучшем универе города и тусовалась с самым красивым и безбашенным мальчиком, моталась по рок-фестам и мечтала совсем о другом. Плевать я хотела на какую-то Олечку.

— Нет, я не замужем! — моргаю, фокусируясь на ее одутловатой физиономии. — Детей нет.

— Ну, Майя, как же так! — разочарованно тянет Оля, и ее интерес к моей персоне мгновенно сдувается. — Пора! Давно пора! Меня семь лет назад уже называли старородящей. Чего тянешь? Будет зайка — будет и лужайка. Кстати, Маша Ерохина недавно тебя в «Метелице» с шикарным мужиком видела. Вот от него и рожай!

Оля кивает, и с чувством выполненного долга отваливает, а я опускаюсь на прохладные доски скамейки, достаю влажную салфетку, нервно комкаю в ладони и не могу надышаться — ее беспардонность пришлась кулаком прямо под дых.

Болезненная тяжелая правда в обличье стареющей одноклассницы настигла меня в самый неподходящий момент, и я пропустила удар.

А идея догнать ее и наговорить в ответ сомнительных комплиментов приходит в голову только сейчас, когда она, вильнув тяжелым задом, скрывается за углом.

***

Тихонько, будто боясь разбудить тишину, открываю ключом замок, разуваюсь, и, не включая свет, прохожу в пустоту квартиры. По пути избавляюсь от сумки с косметикой — стыдливо засовываю ее в глубины шкафа. В висках стучит, досада теснится в глотке.

Какая же я дура. Ненормальная жалкая старая ущербная дура.

Валюсь лицом в подушки и зажмуриваюсь, ощущая острейшее желание умереть, но вездесущая мама устраивает ежевечернюю проверку — «посадила цветочки, сходила в баньку», и вот теперь настойчиво звонит.

— Майя, ты поужинала? Одеваешься по погоде? Когда представишь нас, может, на праздники? Приезжайте, нужно теплицу установить… — тараторит она, и я прикрываю глаза ладонью.

Отношения с мамой не ладятся с самого детства. Я умалчиваю, рассказываю полуправду, съезжаю с ответов или неприкрыто вру — все ради того, чтобы она притупляла бдительность, ослабляла опеку и хоть иногда давала дышать.

Однажды, просев под ее напором, я проболталась о наличии в моей никчемной жизни Олега. С тех пор наше общение состоит из разговоров о мифическом женихе — идеальном, выдуманном для отвода глаз персонаже.

— Хорошо мам. Посмотрим. Возможно. Да… — влекомая безудержным словесным потоком, я тяжко вздыхаю.

Я чувствую себя мерзко.

Возможно, было бы легче, если бы утром нахальный мальчишка ехал рядом.

***

Просыпаюсь в дурном расположении духа — словно в насмешку, в окне сияет золотое солнце, в ветвях чирикают птички, день обещает быть жарким и плодотворным.

Скрипя зубами, выпутываюсь из одеяла, тащусь в душ, встаю под холодную воду, и ледяные струи, как иглы, пронзают кожу. Даю себе установку терпеть до последнего, но выпрыгиваю из ванны через пару секунд, тут же укутываюсь в спасительное махровое полотенце и замираю у зеркала.

Из него на меня пялится посиневшее растрепанное нечто.

С обидой и пристрастием изучаю свое отражение, и вздох величайшего облегчения вырывается из легких. Острые скулы, длинная шея, ключицы, плечи, талия, плоский живот… Ни капли жира.

До Олечки мне все же далеко.

Наверное, всему виной хорошая наследственность — мама шикарно выглядит, да и папа был стройным и не имел ни единого седого волоса, правда, за пару месяцев сгорел от рака, немного не дотянув до пятидесяти.

А еще я до одури люблю изнурять себя физическими упражнениями — то, что доктор прописал, когда нужно выгнать туман из головы.

Влезаю в джинсы и топ, набрасываю пиджак, и, словно опасаясь осуждения стен, вытягиваю за лямку вчерашнюю сумку. Распаковываю новые духи и щедро наношу на запястья и мочки — все, я готова взглянуть в наглые черные глаза и не спасовать.

***

Утренний город, как покрывалом, накрывает духотой, ароматами цветения, шумом моторов и хриплыми гудками клаксонов.

Сердце рвется к голубым незамутненным небесам, трепещет в предчувствии встречи с мальчишкой-попутчиком, адреналин растекается по венам — приятное волнение уже оформилось в привычку.

Срезаю путь через дворы, спешу к остановке, но бдительное лицо Оли с каскадом трясущихся подбородков кадром из фильма ужасов встает перед глазами.

"Моей дочке шестнадцать!" — гудит ее голос, я спотыкаюсь и замираю как вкопанная.

Хватит. Негоже… Включи уже голову, ненормальная!..

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю к маршрутке.

Досада жжет глаза и размывает картинку, но решимость растет.

Зачем рисковать, втягивать в неприятности того, кто явно к ним не готов, если я даже за себя постоять не могу?!

Придется добираться с пересадками, долго и нудно, возможно, я опоздаю, зато раздолбай в черной толстовке больше ни за что меня не достанет.

***

7

7

«…Кладбище самолетов, я никогда не стану частью больших историй, и пусть…» — голос любимого в прошлом певца доносится из окна проезжающего авто и растворяется в воздухе, а меня накрывает волной ностальгии и грусти. Облокотившись на подоконник, выдыхаю в черное небо серебристый дым, провожаю взглядом нескончаемые вереницы красных и белых огней внизу, снова затягиваюсь и пробую не расплакаться.

Поганый день почти окончен, гадливое мерзкое послевкусие все еще горчит во рту, но я держусь — закусываю губу, старательно разминаю окурок в пепельнице, сплевываю вниз и покидаю балкон.

Примета сработала, как часы — без теплого плеча мальчишки из утреннего автобуса на меня обрушились все неприятности вселенной: опоздание на двадцать минут из-за пробки, случившейся на пути следования маршрутки, хищная радость в глазах Натали и ее язвительные нравоучения, объяснительная и лишение премии…

«Безответственность, некомпетентность, отсутствие дисциплины — это все о вас! Майя Станиславовна, как вы вообще планируете в дальнейшем работать в нашей компании? Подобными проступками вы позорите весь коллектив!»

Во время экзекуции я внимательно разглядывала носки лаковых туфель и считала в уме до ста, а коллеги, как водится, тяжко вздыхали — не то осуждая, не то сочувствуя, и не смели поднять глаза. Зато Олег, откинувшись на спинку стула, с жаром поддакивал Натали.

— Майка, извини. Сама понимаешь — нам нельзя светиться! — после инцидента внушал он в курилке и воровато озирался, готовый в любую секунду отпрыгнуть подальше. — Да успокойся ты. Все знают, что она точит на тебя зуб. Подожди, скоро я ее спихну, и тогда…

— Я знаю! Все нормально… — как китайский болванчик кивала я, отвернувшись к форточке и жадно затягиваясь. — Проехали, Олег…

Когда-то я была круглой отличницей, примером для всех в школе, потом стала лучшей студенткой на факультете, а к тридцати двум годам… превратилась в ничтожество. Бесполезное никому не нужное ничтожество с кашей вместо мозгов.

Мамино пророчество в действии…

За два года совместных пьянок и перепихов без обязательств мне ни на минуту не удавалось забыть, насколько сильно первый зам Натальи Феликсовны рискует из-за таких, как я, своей кристально чистой репутацией.