- Ты так орешь, Сережа, что я подумал, что ты вдруг любовью решил заняться. Может, договорим сначала?

- Я тебе не Сережа! - подскочил я к нему. - Это ты для меня - Стасик! А я для тебя - Сергей Валентинович!

- Ну это, положим... - усмехнулся Стасик.

Я схватил его за глотку, сжал пальцами.

- Я не прав?

- Прав, прав, отстань! - испугался Стасик, отрывая руки от своей драгоценной шеи.

- Все должно быть четко. Определенно, - сказал я. - Зачем мы играем в какие-то игры? Тебе нравится моя жена, скажи ей об этом. Ей будет приятно. Больше того, может, она ответит тебе взаимностью.

Стасик смотрел на меня во все глаза.

- Действуй, действуй! - поощрил я его.

И повернулся к Нине.

- Извини, хорошая моя, у меня сегодня дела. На всю ночь. Я, конечно, вру, но некоторые приличия все-таки надо соблюдать. Я учусь у тебя. Мы с тобой вместе столько уже времени, и мне тебя абсолютно не в чем упрекнуть. Ну, какой-то там сокурсник, бедолага, несчастная семейная жизнь! - но ты мне все честно рассказала, а другая бы стала врать, отвиливать! Но я пока еще не такой, я привык врать, вот и вру, вот и объявляю: еду на всю ночь по делам, другая бы спросила, по каким делам, но ты никогда не спросишь. Стасик, у меня идеальная жена в этом отношении, ты обзавидуешься, она никогда не спросит, где я был и что я делал - во сколько бы я ни появился, впрочем, это оттого, что ей глубоко наплевать, где я был и что я делал. Я желаю вам сладостных вздохов, родные мои!

С этими словами я ушел из дома, уехал.

Во мне все дрожало, но, задав себе вопрос - не психоз ли это, я ответил четко и спокойно: нет, не психоз. У меня было ощущение, что я за одну минуту проник в изнаночную суть вещей. В такие-то вот моменты с собой и кончают.

Я очень старался. Я мчался по улицам, не обращая внимания на светофоры. Вот - визг тормозов, вот - чье-то испуганное лицо заглянуло, кажется, в самые глаза, проносясь мимо, а вот - ага! - и мигалка гаишников увязалась за мной. Что ж, пусть попробуют догонят. Убедившись, что все больше отстают от меня, они к мигалке добавили сирену. Чтоб напугать. Я засмеялся, свернул, еще раз свернул и еще раз.

Я поехал медленнее, совсем медленно. И оказался вдруг у клоповничка Мерилин. Но уже вечер и ее, конечно, там уже нет. Все-таки я вышел из машины, заглянул и обрадовался: она там была. Она сидела на каком-то ящике меж двух юных широкоплечих торговцев и надсаживала свою бедную печень, держа в руках стакашек со спиртным напитком.

- Сергей! - обрадовалась она мне.

Парни же не обрадовались, но оба сказали что-то вроде: "Здрс..." Они знали меня.

- Поехали, - сказал я Мерилин.

- Сейчас, сейчас...

- Что-то уж очень круто, - пробормотал один из парней. Он мне, кстати, понравился. У него было умное хорошее лицо с большим носом, который не портил его, а наоборот, придавал ему какой-то аристократический вид, я мельком подумал, что такому лицу подошел бы кружевной воротник, ну а к воротнику соответственно - камзол и прочее - и шпага на бедре. Но лицо лицом, а пить всем вредно, он же успел хлебнуть столько, что некстати охрабрел.

- Это не Сорока? - спросил я Мерилин.

- Какой Сорока, что ты! Сорока в больнице лежит, откачивают его, неизвестно, выберется или нет. Это так, шпундики, - отнеслась она к обоим юным мужчинам. - Я по делу еду, - строго добавила она (информация предназначалась не им, а все тому же Сороке, который, не дай бог, все же выкарабкается из больницы и от этих парней узнает, что подружка его укатила с известной личностью вечерней порой).

Но парень с умным лицом, получив добавочную обиду в виде "шпундика" (словцо меня позабавило), решил повторить свою грозную фразу.

- Я говорю: не слишком ли круто? - сказал он, глядя мне прямо в лицо смелыми глазами.

- Ты что? Ты что? - удивилась Мерилин.

- Я бы на его месте тоже оскорбился, - сказал я. - Он прав. Не позволяйте себя унижать, мальчики. Это главное правило жизни.

- А кто позволяет? - спросил парень с умным лицом. Второй, круглолицый, наголо стриженный, хихикнул: вот уж, действительно!

- Не позволяешь? - спросил я. Слегка нагнулся и тихохонько пихнул умного парня ладошкой в нос, и он свалился со своего седалища, задрав ноги. Но тут же встал - и молча пошел на меня.

Я вышел из клоповника, предоставляя ему - и себе - оперативный простор. В руках у него ничего не было, круглолицый же, выползая вслед за товарищем, взял с прилавка пробочник. Убить нельзя, но пырнуть до болячки можно. Мерилин причитала - однако негромко. Кричать опасно: центр города, милиция кружит вокруг да около.

С обоими я справился так быстро, что скучно рассказывать. Вот уже парень с умным лицом склонил свое умное лицо над землею, стоя на коленях и держась руками за живот, вот уже круглолицый сидит у стены клоповника, прижимаясь к нему спиной, как к родимому дому, и размазывает кровяные сопли по лицу, показывая этим, что ему достаточно, что его больше не нужно трогать.

- Зачем ты? - спросила Мерилин. - Ладно, поехали.

- В другой раз. Печень побереги, Мерилин, ох, побереги печень!

Я вернулся домой. Стасика не было, как я и ожидал. Но и Нины не было. Впрочем, и это я предвидел тоже. Выпив за полчаса бутылку водки, я лег спать.

На другой день я вспоминал все это с удивлением.

Через день взялся было пить - и поехал к Алеше Хворостову, и вот тут-то и узнал о его втором смертельном запое и о том, что его похоронили два дня назад. Почему мне не сообщил никто?

Желанье пить тут же пропало, но хмель еще не прошел, я решил отоспаться - чтобы быть свежим и готовым к любому разговору, и проспал с полудня до утра следующего дня.

Ранним утром следующего дня я подъехал к дому Нины. Открыла мне теща Евгения Иннокентьевна. С видом хмурым, неприветливым.

- Нина спит, - сказала она, держа меня в двери.

- Естественно: в столь ранний час. К сожалению, мне придется разбудить ее.

- Она поздно легла, - решительно сказала Евгения Иннокентьевна, понимая, что впустит меня.

- Потом отоспится. У меня важное сообщение.

- Может, сначала поговорите со мной? Она не хочет вас видеть.

Уже на "вы". Добрый знак!

- Нет, Евгения Иннокентьевна, я с вами говорить не буду. То есть не потому, что не хочу, с вами всегда интересно поговорить, и все же - в другой раз. Сейчас - с Ниной. Она уже проснулась и ждет меня. Вы посмотрите - и увидите, что она проснулась.

Евгения Иннокентьевна отправилась посмотреть.

Я вошел в квартиру.

- Она не спит, - появилась Евгения Иннокентьевна, пожала плечами и скрылась на кухне. Это следовало понимать как приглашение пройти. У меня почему-то было ощущение, что я вхожу в больничную палату. Нина, действительно, выглядела болезненно и лежала как-то по-больничному: на спине, подушка высоко под головой, глаза обращены в никуда - в свою боль.

Я сел возле нее, взял руку.

Молчал, смотрел на нее.

Долго.

- Ладно, - сказала Нина. - Я притворяться не буду. Люблю пока. Вернусь. А там поглядим...

Неделю мы жили - как заново. Будто не было ничего. Она ни словом о происшедшем не обмолвилась, я тоже, оба понимали: разговорами только все испортишь.

Да мне и не до разговоров было, затянувшаяся полоса везения кончилась, на меня посыпались неприятности. Началось с того, что кто-то облил бензином и поджег мою машину, которую я оставил на пять минут вечером, зайдя в магазин. Мне удалось, действуя самоотверженно, пресечь пожар. "Ниссан" стал уродищем, но это даже хорошо: второй раз не покусятся. Я подумал, что это месть тех двух парней, которых я побил. А через день - увидел на двери квартиры явственные следы попытки взлома. Взломать не удалось - или кто-то спугнул, лишь раскурочили отмычкой замок, пришлось менять его. Потом один из моих должников, человек нрава тихого, с которым мне всегда легко было общаться, на мою просьбу вернуть деньги плюс, естественно, проценты, о чем у нас была устная договоренность - и не первый уж раз, вдруг твердо сказал, что не отдаст ни процентов, ни самих денег. Понятное дело, когда тянут, жалуются на отсутствие наличности, просят обождать и т.п. Но тут был прямой вызов, в решительности этого человека было видно не своеволие, а чей-то приказ.

Все это - и еще несколько мелких случаев - дало мне понять, что не в побитых парнях суть. Возможно, Сорока, хозяин Мерилин, вышел-таки из больницы, обиженные хлопцы пожаловались ему и рассказали заодно о предательском поведении Мерилин, вот Сорока и взъярился, стал действовать и сам, и попросил своих покровителей урезонить зарвавшегося фраера. Надо полагать, глупышке Мерилин тоже досталось на орехи.

То есть я ввязался в заурядную войну, из тех, что постоянно вспыхивают в этих кругах и сферах, доходя до кипучих разборок - и даже со стрельбой, с поножовщиной, - до тех пор, пока не вмешается кто-то из влиятельных и не утихомирит враждующих, рассудив их строго и справедливо.

Ни разборок со стрельбой и поножовщиной, ни суда строгого и справедливого я не хотел. Я решил свернуть свои дела. Передохнуть.

Дела сворачивались плохо, и тут многое можно было бы рассказать поучительного в смысле быта, нравов и характеров нынешнего времени, но не об этом я, не об этом, не об этом...

...Было около одиннадцати вечера. Войдя в квартиру, я услышал смех Нины. Она не вышла меня встречать, как обычно.

Я не поверил: она сидела с Сашей Чикулаевым совершенно пьяная - может, с непривычки, потому что до этого вообще не пила. Чикулаев, поздоровавшись со мной, пожал плечами: я, мол, тут ни при чем.

- Твой друг - жуткий человек! - закричала Нина. - Он мертвого уговорит выпить! И вот я напилась! Поздравляю! То есть кого поздравляю? Тебя, мой хороший, и весь мир! - я пьяная в доску! Или еще я слышала выражение: в дупель! Что такое - в дупель? Это так здорово! Почему ты раньше меня не напаивал? Но мы пьем не просто так! - погрозила она мне пальцем. - Мы поминаем твоего друга Лешу Хворостова. Великого поэта.

Я сел, налил себе тоже водки, выпил. Спросил Чикулаева:

- Ты был на похоронах?

- Да.

- Почему меня не позвали?

- Тебя не могли найти. А искать некогда было.

- Ясно...

Нина взялась опять за рюмку. Я хотел было ее остановить, но она отпрянула и сказала со злостью, какой я никогда у нее не видел:

- Отставить! Не маленькие, сами сообразим! Не надо вообще! Вам плевать, что он умер! Я знаю, вам плевать! А мне нет!

Я ничего не мог понять. Конечно, тут дело не в скорби о кончине Алеши.

И уж, конечно, не в том, что Чикулаев уговорил ее выпить: Саша никогда этим не занимался, ему всегда было все равно, пьет его собеседник или нет, он мог и один пить в присутствии трезвого человека - и в одиночку вообще, без никого, как теперь говорят грамотные люди.

- Алеша был человек! - возбужденно говорила Нина. - И Саша - человек! Слушай, какую он мне историю рассказал! - Она опять рассмеялась. И - сквозь смех: - Про одного проктолога, который так увлекся операцией на геморрое, что по вдохновению больному задний проход зашил. Наглухо! Ведь врете, Саша? Это больничный анекдот, врете, да? - смеясь, спрашивала она Чикулаева.

Чикулаев беспомощно смотрел на меня.

- Он такой смешной, такой милый, - сказала мне Нина, указывая рюмкой на Сашу. - Он гений скальпеля! Я пью за вас, Саша!

И выпила.

Но, будто протрезвев от этого, стала вдруг спокойной, откинулась на спинку кресла и сказала, задумчиво рассматривая Чикулаева:

- А может, Сергей Валентинович, не будем нарушать обычая? Пора и мне бросить вас, как бросали другие женщины. Я уйду к нему, он гениальный хирург, но ему не хватает домашнего уюта. Саша, женитесь на мне!

- С удовольствием, - попробовал отшутиться Чикулаев.

Мне надоело. Я сказал:

- Если пригласите, буду шафером на вашей свадьбе. Или посаженым отцом. А сейчас - иди спать.

- Ничего подобного! Я сейчас отправлюсь по делам! Жаль, у меня нет машины, жаль, не научилась водить, а то взяла бы твою. У меня очень срочные дела!

И она тут же поднялась, пошла в спальню - и через минуту явилась переодетой и направилась в прихожую.

Я встал на ее пути.

Чикулаев маячил тут же.

- Мне пора... - вяло говорил он. - А вам, Нина, действительно, надо спать.

- В каком смысле спать? - спросила она. - Просто спать - или с ним спать? - Она ткнула в меня пальцем. - Почему вы за меня решаете, с кем мне спать? Я сама решу!

Я дал ей пощечину.

- Вот этого не надо было делать, - сказала она - и рванулась к двери, открыла, побежала вниз.

- Ладно, - сказал я. - Перебесится - вернется.

- Нельзя, - сказал Чикулаев. - Там ночь, а она вон в каком состоянии.

- Ну, догоняй, провожай, можешь делать с ней все, что захочешь, она согласится.

- Дурак ты, - -сказал Саша - и поторопился догонять мою жену.

Дальнейшее - нелепо, невероятно. Но это произошло, случилось. Через десять минут: звонок в дверь. Я открыл. Саша держит на руках стонущую, бледную как мел Нину. Пока укладывали ее, он рассказал, что догнал ее у угла дома, взял за руку, хотел что-нибудь сказать, но она вырвалась, крикнула: "Отстань!" - и бросилась за дом - куда? ведь там пустырь, - но она ничего не различала, кругом темень, а за домом глубокая траншея под теплотрассу, месяца три уж как разрыта и, естественно, без ограды, без страховочного освещения, - и Нина упала со всего маху вниз, на трубы. Хорошо, если только ушибы, но могут быть переломы.

Нина стонала от боли. Решили "скорую" не вызывать, отвезти ее на моей машине в больницу, где работает Саша.

...Убогое освещение, убогие коридоры. Санитары. На каталку. Повезли делать рентген. Я остался в коридоре, Саша - вместе с санитарами.

Его не было долго.

Очень долго.

Наконец появился.

- Ну и что? К ней можно пройти?

- Она в реанимационном отделении.

- Что?!