Сыны Каина: история серийных убийц от каменного века до наших дней

Если сорок тысяч лет назад убийство и изнасилование наших врагов-неандертальцев было делом обыденным и мы даже иногда ими питались, то некрофильная практика с целью сначала удовлетворить низменное сексуальное влечение, а потом уже голод, была чем-то похожа на эволюционно примитивное поведение первобытных людей: они сперва убивали, а после уже занимались прелюбодеянием и плотскими утехами. И да, некрофилия, как мы недавно узнали, свойственна не только человеку. Однополый некрофильный секс был зарегистрирован у крякв, что свидетельствует о существовании глубоко укоренившегося естественного биологического импульса, побуждающего к некрофилии (и стимулирующего гомосексуальность). И дело тут не в человеческой психологии{78}.

Если подходить к некрофилии со стороны ее противоположного полюса – некрофобии, страха перед умершими, – и принять во внимание его эволюционную функцию, как ее видят мегаисторики, то мы можем приблизиться к пониманию того, как сексуальное влечение к мертвым, наблюдаемое у серийных убийц, влияет на поведение человечества в целом и почему сейчас мы чувствуем к этому такое отвращение. Даже Зигмунд Фрейд, который с легкостью ступал на поле самых что ни на есть диковинных психоаналитических концепций, вроде зависти к пенису, анально-экспульсивного типа личностного развития и Эдипова комплекса, говорил, что не желает иметь дело с сексуальными убийствами и актами некрофилии, потому что этот «ужас» слишком уж «далек от нормы»{79}.

Желание убивать жертв, насиловать, расчленять, поедать или заниматься с ними сексом не возникает в серийных убийцах из ниоткуда. Они обнаруживают его в массе глубоко укоренившихся примитивных инстинктов, которые даются всем людям при рождении, но вроде как должны подавляться положительными социальными нормами и правильным воспитанием. На самом деле никто не создает серийных маньяков, – наоборот, обычные люди обучаются не быть убийцами еще в детстве благодаря хорошим родителям, стабильной обстановке в семье и очень удачному отсутствию различных травм. Это вполне подтверждается распространенным фактом: в детстве серийные убийцы зачастую переживают распад семьи или какие-либо проблемы.

Некоторые мегаисторики считают, что некрофобия, уникальная для нашего вида, объясняет, почему все предыдущие гоминиды вымерли, в то время как Homo sapiens выжил. Некрофобия стала результатом превращения некрофилии и набора инстинктов выживания в ходе эволюции в невроз, который сделал из похожих на животных Homo sapiens цивилизованное «мыслящее стадо сумасшедших», как описывает современное человечество один мегаисторик{80}. В каменном же веке именно отсутствие возможности убивать, насиловать и поедать трупы было бы «ненормальным, нездоровым и просто сумасшедшим». Выживание и развитие первых гоминидов основывалось на доминировании и размножении наиболее приспособленных и крепких в сексуальном плане особей. Всем, кто не мог защищаться, добывать еду или размножаться – слабым, больным, бесплодным, увечным и старым, – в том мире просто не было места. В лучшем случае гоминиды всего лишь бросали слабых представителей вида на произвол судьбы, а в худшем – насиловали их, убивали и питались ими без единого намека на сочувствие или сожаление. По сути, мы, гоминиды, были психопатами, серийными убийцами, насильниками и людоедами, потому что только так можно было выжить в жестоком мире естественного отбора. Сама мать-природа – жестокая психопатка, не испытывающая сочувствия к собственному потомству.

Гипотеза техногуманитарного баланса

Развитие у нас некрофобии около сорока тысяч лет назад, когда мы истребили неандертальцев, – это подарок от матери-природы, которая исправлялась после того, как сама наделила гоминидов смертоносным даром изготавливать оружие.

Делать орудия из камня гоминиды начали предположительно два или три миллиона лет назад{81}. Самые первые орудия принадлежат олдувайской культуре и сделаны из расщепленных кусков кремня, благодаря чему их края приобрели режущую кромку[5]. Превратившись в чрезвычайно эффективное ручное оружие, они позволили гоминидам убивать гораздо больше, чем те могли бы убить голыми руками.

Конрад Лоренц, лауреат Нобелевской премии и выдающийся этолог, в своей книге «Агрессия, или Так называемое зло» писал: чем лучше у вида развита естественная способность к убийству, тем сильнее подавляется агрессия, направленная на сородичей{82}. Прирожденные машины для убийства вроде львов, тигров, акул и орлов, которых оснастила грозным оружием сама эволюция, относительно редко убивают представителей своего вида, а вот крысы и голуби очень агрессивны по отношению к сородичам. Вестники мира выклевывают друг другу глаза, а крысы попросту питаются себе подобными. Поскольку гоминиды не обладали мощным оскалом, толстой шкурой или смертоносными клыками с когтями, естественное подавление внутривидового насилия было очень низким. Первобытные гоминиды убивали друг друга подобно крысам, безо всякой цели, и это никак не влияло на вид в целом.

Однако с появлением каменного оружия эволюция ушла со сцены и началась настоящая гонка вооружений. Человек разумный не был единственным видом гоминидов, создававшим оружие из камня. Наш соперник, неандерталец, тоже обладал соответствующим навыком – впрочем, как и более древние виды, жившие, по современным подсчетам, до трех миллионов лет назад{83}.

Можно сказать, что одной из причин, по которой доисторические виды гоминидов вымерли, стало отсутствие запрета на внутривидовое насилие. Они ни в чем себя не сдерживали и истребляли не только врагов, но и друг друга, причем серийно, используя каменное оружие, которого в природе нет. Так и остались лишь два вида: неандерталец и человек разумный. Первые не только могли изготавливать такие же орудия, но и были физически сильнее вторых, а еще имели более крупный мозг. Так почему мы уничтожили их, а не наоборот? Всё из-за того, что где-то в середине или даже ближе к концу эпохи палеолита (40–100 тысяч лет назад) самый молодой вид – человек разумный – начал ощущать иррациональный страх того, что мертвые могут восстать и начать мстить живым, – некрофобию. Мы стали бояться убивать друг друга.

Подобная «демобилизация» и постепенное подавление некрофобией инстинктов убийства поддерживаются гипотезой техногуманитарного баланса, согласно которой люди разрабатывают более мощное и смертоносное оружие и вместе с этим одновременно создают более продвинутые средства противодействия. Подобно тому, как дальнейшему развитию пулеметов, химического и ядерного оружия сопутствовали международные конвенции о нераспространении оружия массового поражения, введение понятия военного преступления и создание Организации Объединенных Наций, так и некрофобия стала примитивной естественной программой по ограничению участившегося использования каменных ножей и топоров{84}.

Так человек разумный приобрел в этой кровопролитной войне преимущество над неандертальцами, поскольку последние сражались не только против нас, но и в то же время убивали друг друга. Помогло это нам и не истребить самих себя, когда у нас получилось одержать победу над всеми другими видами гоминидов{85}.

Помимо большого количества девиантных захоронений, мы также обнаруживаем все больше человеческих останков тех, кто умер в более преклонном возрасте и имел проблемы со здоровьем. Значит, вместе с некрофобией люди приобрели сострадание, сочувствие, научились строить крепкие семейные и племенные связи и начали организованно заботиться о стариках и больных, несмотря на то, что никакого вклада в охоту или размножение они внести уже не могли. Люди стали жить дольше, потому что о них было кому позаботиться. И страх перед умершими, и сострадание (эмпатия) к слабым и пожилым требовали определенной социальной организации и интеллекта. Сильные отправлялись охотиться, тогда как слабые оставались дома, и в конечном итоге у них появился обычай изображать на стенах пещер коллективные фантазии и желания. Так появилась интеллигенция и возник досуг. Древнейшие из известных нам наскальных рисунков находятся в Испании и датируются примерно сорока тысячами лет назад – как раз той эпохой, когда мы успешно истребили неандертальцев и начали проявлять страх перед умершими{86}.

Некрофобия и наскальное искусство стали двумя признаками зарождения цивилизации и перехода гоминидов от состояния психопатического выживания на уровне животных к эмпатическому эволюционному прогрессу. Человечество и его превосходящий интеллект восторжествовали. Именно это и определяет человека как вид. Мы – единственные животные, у которых есть ритуалы погребения и траурные обряды; единственные, кто способен перенести воспоминания из мозга в средства массовой информации, начиная с наскальных рисунков и заканчивая интернетом.

И в самом деле, если не брать во внимание отдельные исторические периоды войн, по статистике человек разумный с течением времени стал менее агрессивным. Хоть и кажется, что современные вооруженные конфликты уносят гораздо больше жизней, цифры, напротив, утверждают, что в реальности смертность на душу населения снизилась. Исследования войн между тихоокеанскими племенами аборигенов в каменном веке показывают, что тогда потерь на душу населения было гораздо больше, чем в любой другой мировой войне (за исключением Второй мировой войны 1939–1945 гг., в которой нацистская Германия массово уничтожала еврейское и славянское население){87}. Неважно, что мы читаем в газетах или видим в СМИ: если брать статистику в развитых странах, то за несколько веков количество убийств гражданских лиц сократилось, хотя, конечно, есть как подъемы, так и спады. Например, в идиллической колониальной Америке 1700-х смертность составляла тридцать человек на сто тысяч населения, но в 1990-е – худшее десятилетие современности – смертность в США была в среднем десять – одиннадцать человек на сто тысяч населения{88}. Если взять серьезный рост числа убийств в Чикаго – самый высокий по Соединенным Штатам, – смертность в период с 2005 по 2015 год составляла где-то 17,3–18,8 человека на 100 тысяч населения, что лишь чуть больше половины уровня смертности в колониальный период{89}. К его уровню Чикаго приблизился только в безумном 2016 году{90}.

Цивилизованный серийный убийца

Наш вид начал отказываться от охоты и собирательства и вести оседлый образ жизни, развивая сельское хозяйство и одомашнивая животных, лишь около пятнадцати тысяч лет назад. Мы стали собираться в организованные группы: земледельческие хозяйства, деревни, а позднее в города и цивилизации. Пятнадцать тысяч лет недостаточно, чтобы исправить заложенные в мозг две сотни тысяч лет назад программу «человек человеку волк» и поведение серийного убийцы, основанное на четырех «П» выживания. Период, когда мы убивали и ели, кого хотели и когда хотели, длился гораздо дольше, чем тот, в котором серийные убийства стали социально неприемлемыми.

Древние, глубоко укоренившиеся в рептильном мозге инстинкты выживания продолжают вспыхивать, загораться и бушевать, но теперь их сдерживают более развитая лимбическая система и неокортекс. Когда мы злимся так сильно, что можем убить, большинство из нас этого не делает. Цивилизованный человеческий неокортекс запрограммирован тормозить эти лимбические импульсы социальными запретами и родительским воспитанием.

Но когда зарождающаяся цивилизация начала требовать от нас «хорошего поведения», рептильный мозг человека не смог перестроиться и измениться в столь короткие сроки. Современный человек – это всего лишь обновленная модель, а не полностью новый вид, идеально подходящий для мира, созданного нашим высокоразвитым интеллектом.

Серийные убийства, изнасилования, каннибализм и некрофилия, рассматриваемые сейчас как психические расстройства у цивилизованных людей, – это эволюционный выворот, обращение в оборотня, возвращение к тому, кем мы когда-то были. Примитивные инстинктивные императивы, необходимые для выживания и эволюционирования, с зарождением цивилизации парадоксальным образом становятся энтропийными, деструктивными и, несомненно, преступными.

Если мы сведем агрессию, серийные убийства, изнасилования, садизм, каннибализм и некрофилию к их историческим, эволюционным и антропологическим императивам, то сегодня побуждение к серийным убийствам и каннибализму представится таким же устаревшим и атавистическим, как аппендикс. Его разрушительный характер можно сравнить, например, с нашим жировым обменом – подарком эволюции для выживания в дикой природе, где еды было мало. Сейчас же он вызывает в развитых странах (особенно в Северной Америке) ожирение, потому что там существует неограниченный доступ к огромным количествам дешевой, готовой, щедро сдобренной сахаром и солью нездоровой пище, которая производится с целью продать, а не накормить. Наш развитый неокортекс это знает и понимает, но рептильный мозг и лимбическая система заставляют нас есть подобную дрянь просто потому, что можем, – и неважно, голодны мы на самом деле или нет.

Наша страсть к еде так же навязчива, как и желание преступников убивать.

К серийному убийству мы можем применить научные термины «психопатия» или «эротофонофилия», что проливает свет на то, как люди идут на преступления, но не объясняет почему.

Подозреваю, что ответ на этот вопрос нас слишком пугает, и поэтому мы не можем взглянуть в лицо реальности: в прошлом природа по очень веским причинам снабдила нас способностью убивать. Вот и все объяснение.

В заключение я хотел бы сказать, что, возможно, все мы рождаемся серийными убийцами, но благодаря воспитанию и социализации большинство из нас никогда на это не пойдет. Серийные убийцы не появляются, а уничтожаются. Все мы рождаемся нецивилизованными: мочимся в постель, тащим несъедобные предметы в рот, кричим, чтобы добиться внимания, бьем других детей просто так и отбираем у них игрушки, но многих сразу же переучивают и запрещают это делать. На самом деле существует мнение, что темперамент и сексуальные желания серийных убийц эмоционально незрелы и невероятно, до инфантильности нарциссичны{91}. Дети, которые не прошли социализацию по различным клиническим причинам, выдвигаемым психологами, – от психологических травм и пережитого насилия до психопатии и различных биохимических факторов, – в конце концов остаются в предусмотренном эволюцией «естественном» состоянии выживания, с которым и родились на свет. Потом они вырастают серийными убийцами, как это и задумывалось природой, не облагороженной цивилизацией.

Проще говоря, современные серийные убийцы – это все те же мы, но только сорок тысяч лет назад. Как сказал неподражаемый Пого: «Мы встретили врага, и этот враг – мы сами». Этой цитатой, как печальной предсмертной мантрой, можно было бы завершить каждую главу моей книги – но я не буду. В некоторых из нас есть немного генома неандертальцев и точно так же кто-то несет в себе ДНК древнего серийного убийцы.

Глава 3. Половая психопатия: психология влечения. Серийный убийца в цивилизованном мире

Но довольно ужасов из этой области!

Зигмунд Фрейд. Введение в психоанализ{92}

Всё, что выше пояса, – любовь, ниже – страсть.

Джон Уильям Мани. Карты любви

Став цивилизованными, мы обрели развитый язык и начали использовать его для описания самих себя, в том числе и серийного убийцы внутри нас. Шумерские глиняные таблички и китайские гадальные кости – самые древние из сохранившихся материальных свидетельств письменности – датируются примерно 3500 годом до н. э. В течение последних пяти тысяч лет люди считали серийных убийц существами с потусторонней природой, например, оборотнями или вампирами. На «обычных» человекоубийц, которые лишали жизни из жадности, гнева, мести или ревности, смотрели с точки зрения религии, считая их одержимыми дьяволом или просто злодеями. Мысль о том, что человек будет убивать патологически и не один раз, вообще редко приходила кому-либо в голову.

С наступлением эпохи Просвещения мы начали трактовать природу человеческого поведения по-новому, в меньшей степени обращаясь к религии. Сексуальные серийные убийства, каннибализм и некрофилию стали связывать с эволюционно примитивными основными инстинктами, беспричинной агрессией, желанием продолжить род и голодом – всем животным, воплощенным в человеке в виде нездоровых фантазий, называемых извращениями.

Одна из версий этой примитивной атавистической модели поведения, которую я ввел в предыдущей главе, стала фактически одной из первых теорий современной криминологии. Ее предложил знаменитый судебный психиатр Чезаре Ломброзо (1835–1909), общепризнанный отец криминологии.

Его теория «преступного человека» рассматривает криминальное поведение не в психологическом, а в антропологическом, эволюционном и биологическом контексте. Следуя принципам дарвинизма, Ломброзо утверждает, что все преступники являются своего рода ошибкой эволюции. Он считает, что серийные убийцы (и другие лица, совершающие насильственные преступления) являются результатом атавизма, возвращения к доисторическому примитивному состоянию. Убийцы – это «недочеловеки», несущие в себе, по мнению Ломброзо, черты обезьян, низших приматов и древних людей, сохранившиеся, по мнению Ломброзо, в «современных дикарях».

Недостаток теории Ломброзо, в конечном счете повлекший за собой ее опровержение, заключался в утверждении, что атавистические черты наследуются генетически и находят отражение во внешности преступника. Не согласен с этим и я. Когда выяснилось, что у многих убийц и насильников нет примитивных обезьяноподобных черт, итальянская школа криминологии Ломброзо уступила первенство французской школе под руководством доктора Александра Лакассаня (1843–1924) – первопроходца судебно-медицинской социологии и криминальной психологии. Он утверждал, что преступниками не рождаются, а становятся из-за определенных психологических и социальных обстоятельств (подробнее о Лакассане читайте в главе 11).

Получается, мы все рождаемся потенциальными преступниками, но воспитание и социализация сдерживают природную тягу к убийству? Или же от природы мы мирные создания, но некоторые из-за десоциализации, травм или психических заболеваний становятся серийными маньяками?

Половая психопатия: список парафилий

Важной вехой в современном понимании психопатологии стало сексуальное серийное убийство, совершенное в 1886 году, за два года до появления Джека Потрошителя; австрийский психиатр Рихард Крафт-Эбинг (1840–1902) опубликовал свой труд «Преступления любви: Половая психопатия»[6]. В этой книге он классифицировал и описал большое количество сексуальных преступлений и расстройств, отмеченных психиатрами или, как их называли в XIX веке, алиенистами.

Смесь репродуктивного сексуального влечения (похоти) и агрессии, способной привести к убийству, Крафт-Эбинг назвал парестезией[7] (в пер. с греч. para – «необычный» и aisthesis – «ощущение») и дал термину следующее определение: «искаженная эмоциональная окраска сексуальных мыслей»{93}. Помимо парестезии (смеси противоречивых желаний), причиной других сексуальных расстройств может послужить гиперестезия (повышенное половое влечение) или анестезия (отсутствие сексуального влечения).

Серийное убийство может быть вызвано различными расстройствами, возникающими из-за парестезии или гиперестезии. В современном мире мы называем эти расстройства парафилиями (буквально «за пределами любви»), или чаще всего сексуальными отклонениями или девиациями. Одна из самых известных – это возбуждение от причинения боли, которое Крафт-Эбинг назвал садизмом, вдохновившись французским распутником маркизом де Садом (1740–1814), который написал роман под названием «Сто двадцать дней Содома», наполненный сценами сексуального насилия.

Парафилия встречается практически только у мужчин и представляет собой одержимость определенным и редким, если судить статистически, видом секса – единственным приносящим возбуждение. При парафилиях возникают фантазии с конкретными сценариями, появляется навязчивое эротическое влечение к какой-либо части тела человека, не относящейся к гениталиям (парциализм), сексуализация неодушевленных объектов, например обуви (фетишизм), и замещение полового акта каким-либо иным действием.

Речь тут идет не о парне, который покупает своей девушке сексуальное нижнее белье или сам одевается по выходным в латексный и кожаный костюм, а о постоянной, ежедневной, навязчивой зависимости длительностью шесть месяцев или более, исключающей возможность возбуждения от чего бы то ни было еще{94}. У человека может быть несколько разных парафилий одновременно, они способны изменяться и замещать друг друга, но главенствует обычно одна из этих парафилий, пока ей на смену не придет другая.

Существуют десятки различных парафилий, а некоторые из них даже вполне безобидные, если только все происходит по обоюдному согласию с партнером:

• абасиофилия – влечение к людям с ограниченными возможностями;

• агалматофилия (или пигмалионизм) – половое влечение к куклам, манекенам или статуям;

• агонофилия – пристрастие к играм, имитирующим борьбу и сопротивление;

• акротомофилия – влечение к людям с ампутированными конечностями;

• альтокальцифилия – фетиш на туфли с высокими каблуками;

• геронтофилия – влечение к людям пожилого возраста;

• гифофилия (гифефилия) – сексуальное возбуждение от прикосновения к определенным вещам, вроде перьев, волос или тканей, а также кожи (как материала);

• клизмофилия – сексуальное возбуждение от манипуляций с клизмой по отношению к себе или партнеру;

• копрофилия – половое возбуждение от экскрементов либо от осуществления кем-то дефекации на человека или им самим на его партнера по взаимному согласию;

• мазохизм – возбуждение от подчинения, боли или связывания;

• маскалания (масхалагния) – влечение к подмышкам;

• миксоскопия – желание наблюдать за людьми, совершающими половой акт, по предварительному согласию;

• нософилия (назофилия) – сексуальное влечение к носу;

• окулофилия – сексуальное влечение к глазам;

• плюшефилия – фетиш на мягкие игрушки;

• раптофилия – имитация изнасилования с партнером по предварительному согласию;

• трихофилия – фетиш на волосы;

• формикофилия – сексуальное возбуждение от ползания по телу муравьев или других мелких насекомых.

Другие парафилии более опасны и даже, откровенно говоря, греховны и преступны, потому что уже идея, лежащая в их основе, сама по себе пагубна и разрушительна:

• амокосцизия – желание резать или калечить женщин;

• антропофаголагния – изнасилование, сопровождающееся каннибализмом;

• антропофагия – собственно, каннибализм;

• биастофилия – изнасилование или совершение полового акта без согласия на то партнера;

• гибристофилия – влечение к серийному убийце и желание помогать ему (одна из немногих женских парафилий);

• колобозис – уродование мужских гениталий;

• мазоперозис – уродование женской груди;

• некросадизм – нанесение трупу увечий;

• некрофагия – поедание плоти трупа на поздних стадиях разложения;

• некрофилия – совершение полового акта с трупом;

• педерастия – совершение анального секса с мальчиками;

• педофилия – секс с детьми, не достигшими половой зрелости;

• перогиния – нанесение увечий женским половым органам;

• пикеризм (пикьеризм) – сексуальное удовлетворение от нанесения жертве ударов и порезов ножом или любым другим острым предметом, имитируя тем самым проникновение пениса;

• садизм – сексуальное возбуждение от доминирования, унижения человека или причинения ему боли против его воли;

• скопофилия (или вуайеризм) – наблюдение за тем, как другие люди раздеваются или занимаются сексом без их на то согласия;

• флагелляционизм – сексуальное удовлетворение от порки или избиения человека;

• фроттеризм – возбуждение от трения о другого человека без его на то согласия;

• эротофонофилия – убийство на сексуальной почве, сопровождающееся нанесением жертве увечий до или после смерти;

• эксгибиционизм – демонстрация своего тела без одежды перед незнакомыми людьми против их воли.

Хоть Крафт-Эбинга и можно считать первопроходцем в распознавании природы парафилий и схем их развития, его ви́дение «нормальной» сексуальности было актуально лишь для того времени. Крафт-Эбинг считал, что любое проявление сексуальности, которое «не служит цели, определенной природой, т. е. продолжению рода, должно расцениваться как перверсия»{95}. Но, несмотря на очевидную оценочность его суждений, исходящих из гетеронормативизма, Крафт-Эбинг успешно описал этот психологический процесс и классифицировал его многочисленные проявления.

Он обнаружил, что парафилия, возникающая в детстве, обычно становится той осью, вокруг которой во взрослом возрасте будет раскручиваться маховик серийных убийств.

Растим Каина: как сделать из ребенка серийного убийцу

Мы склонны считать, что серийные убийцы мужского пола формируются в очень юном возрасте – где-то около четырех или пяти лет, когда ребенок получает набор инстинктивных половых импульсов, которые не осознаются им как сексуальные, и в то же время переживает какое-то травмирующее событие, в результате чего оно сливается с половым импульсом{96}. Формирование серийных убийц женского пола также происходит в детстве, но психосексуальный компонент играет в этом гораздо меньшую роль. Случаев женской парафилии гораздо меньше, и дисфункциональные фантазии девочек и девушек в большей степени завязаны на мести, самолюбии, контроле и агрессии, а не на сублимировании травмы и чувства отторжения, которые выражаются в сексуальном насилии. Именно поэтому серийные убийцы женского пола, как правило, не похищают, не пытают, не калечат и не насилуют своих жертв, кроме тех случаев, когда они сотрудничают с серийными убийцами мужского пола.

Понять сущность этого раннего слияния мешает тот факт, что детская сексуальность рассматривается как запретная тема и исследовать ее в рамках «нормальной» клинической среды сложно как с технической, так и с этической точки зрения. Врачи, как правило, начинают заниматься детской сексуальностью только в случаях, если ребенок недееспособен или выступает жертвой насилия, но нормальное половое поведение и развитие «обычных» детей, как правило, происходит за пределами клинических наблюдений. Однако и общие наблюдения могут кое о чем сообщить. Например, на снимках УЗИ заметно, что мужские эмбрионы в утробе матери испытывают эрекцию (у эмбрионов женского пола определить похожий прилив крови не представляется возможным). У младенцев также случается эрекция, а дети обоих полов проявляют инстинктивный интерес к прикосновениям к своему собственному телу или, иногда, телам других детей и получают от этого удовольствия{97}. В детстве сексуальное желание преимущественно не осознается и может формироваться, подавляться, направляться, сбиваться с курса, искажаться, травмироваться, извращаться, эксплуатироваться, вызывать стыд или наказываться под влиянием массы различных человеческих, культурных, религиозных, медийных, внешних и случайных факторов.

Мир полон опасностей, и сексуальное влечение у детей может преследоваться, искажаться или «оскверняться» в ходе намеренных или невольных взаимодействий с другими людьми – как сверстниками, так и взрослыми. Подобный акт надругательства над половым влечением может иногда исходить от прессы, телевидения, видеоигр, интернета или же – что хуже и вредоноснее всего – от акта хищнического сексуального насилия. Как правило, большинство детей растет, без особого труда избегая психосексуальных опасностей, но уже взрослыми мы каким-то образом часто забываем (или подавляем свои воспоминания) о ежедневных сексуальных угрозах, пережитых в детстве.

Любое из незначительных или серьезных нарушений сексуального влечения может спровоцировать развитие парафилий. В исследовании ФБР убийств, совершенных на сексуальной почве, преступники, пережившие в детстве изнасилование (43 % от общего числа), говорили, что начали фантазировать об изнасиловании в среднем в возрасте 11,6 года{98}. Нам, взрослым, не всегда понятно, что такого травматичного может быть в том или ином событии, но главное, что именно сам ребенок воспринимает это событие в травматическом ключе, а им может послужить что угодно: от развода родителей, словесных оскорблений, порки или случайно промелькнувших порнографических изображений до избиений, изнасилования или наблюдения за подобными действиями. Степень травмы и нанесенный ею урон для каждого человека измеряется по-своему.

Джерри Брудос – «похотливый убийца», или «убийца – обувной фетишист». Орон, 1969 г.

Случай с Джерри выступает одним из наиболее ярких и простых примеров парафилийной парестезии, возникшей в детстве. Он убил четырех женщин, наряжал их трупы в одежду, которая была предметом его фетишизма, фотографировал их и занимался с телами сексом. Одной из своих жертв Брудос отрезал ногу и хранил в морозильнике, чтобы потом примерять на нее свою коллекцию туфель на высоких каблуках, которые похищал путем краж со взломом, а также отбирал у случайных женщин на улице, сбивая тех с ног и поспешно скрываясь со снятой обувью. Другой жертве Джерри надел на ноги свои любимые туфли и попытался реанимировать тело разрядами электричества, которые заставляли труп дергаться и в конвульсиях сбрасывать обувь, что его возбуждало.

Брудос вспоминал: когда ему было пять лет, он нашел на мусорной свалке пару красивых туфель и принес их домой. Как и все дети, Джерри играл на полу и часто наблюдал за обутыми в разные туфли ногами матери или других женщин, и эта близость к энергии женственности каким-то образом его возбуждала, хоть в то время он этого и не осознавал. Как-то раз в порыве невинной игривости, любопытства и даже, возможно, похоти, маленький Джерри надел туфли, чтобы показать матери свое превосходство над объектами желания. Но когда мать увидела, как сын с бесхитростным удовольствием ковыляет по комнате на высоких каблуках, то очень разозлилась. Она закричала, обозвала Джерри «безобразником», а потом демонстративно сожгла злополучные туфли, при этом жутко стыдя мальчика.

По большому счету, травма небольшая, но с того момента туфли на высоком каблуке превратились для Джерри в предмет постыдного сексуального желания, и Брудос обзавелся тайным фетишем, который сформировался из детского инстинктивного порыва, смешанного с отвращением, гневом, чувством унижения и покорности материнскому наказанию. Всю оставшуюся жизнь Брудос пытался примирить живую женскую ногу с ее неодушевленным заменителем: туфлями на высоком каблуке{99}. Его путь к убийству и некрофилии начался с рано назревшей потребности как-то совместить сакрально-сексуальное сознание с профанно-сексуальным неодушевленным предметом, и под силу это было только смерти.

Брудос стал убивать не только из-за эпизода с туфлями на высоком каблуке. У него было много других проблем, типичных для детства серийных убийц, включая дисфункциональную семью, постоянное отторжение и жестокое обращение со стороны матери. Также он страдал оттого, что его покидали другие женщины – что опять-таки типично для детства серийных убийц. Нежеланный ребенок привязался к соседке, которая относилась к нему доброжелательно, и представлял, что она – его настоящая мать, находя утешение в ее присутствии, но женщина умерла от диабета. Завязал Брудос близкую дружбу и с девушкой своего возраста, о которой позже отзывался с большим теплом и нежностью, но она умерла от туберкулеза. Чувство покинутости и потеря близких серьезно отразились на психике Брудоса.

В первом классе его поймали за кражей туфель из ящика учительского стола и за это унизили перед всем классом. Его отвергла мать, бросили другие женщины, и это разожгло в нем ярость по отношению к женщинам в целом, пробудило потребность контролировать их, заставлять быть с ним. Подчинять своей воле.

Когда Брудос достиг половой зрелости, сексуальный фетиш на ноги и обувь распространился и на другие части женского тела – тела тех, что стыдили его так, что вызывали гнев, бросали в одиночестве и приводили в отчаяние. Брудос начал красть женское белье, облегающие юбки и обтягивающие свитеры.

В семнадцать лет Джерри впервые переступил черту. Его арестовали за вовлечение девушки против ее воли в свои фетишистские фантазии. Он заставил соседку позировать и совершать действия сексуального характера перед камерой, а когда другая знакомая отказалась делать то же самое, Джерри ее избил. Брудос был направлен на принудительное лечение, после чего ему разрешили закончить старшую школу. К преступлениям он вернулся не сразу, а сначала нашел хорошо оплачиваемую работу на радиостанции. Когда ему было уже за двадцать, Джерри женился, и у него родилось двое детей. Казалось, он остепенился. Исцелился. Спасся. Искупил грехи.

Позднее его жена рассказывала, что Брудос был в постели нежным и внимательным, но настаивал, чтобы она надевала кружевное белье и туфли на высоком каблуке, иначе он не мог возбудиться. Ей нравилось ему подыгрывать, но после рождения первого ребенка некогда покладистой жене стало не до сексуальных игр. Она была слишком занята и очень уставала, поэтому перестала наряжаться и удовлетворять его парафилию. Брудос быстро вернулся в мир своих фантазий, наполненных детской болью и чувством отторжения, так как его вновь отвергла и унизила еще одна важная в его жизни женщина.

В подвале и гараже их дома он устроил берлогу, куда никого не пускал и где размещалась его постоянно пополняющаяся коллекция белья и туфель на высоких каблуках. Иногда Брудос надевал их и позировал перед зеркалом, фотографировался или непроизвольно мастурбировал на фантазии, в которых овладевал полуодетыми женщинами в туфлях на высоких каблуках (точно так же себя вели серийные убийцы Деннис Рейдер и Рассел Уильямс).

Чтобы парафилия перешла на новую стадию и привела к убийству, нужен был лишь толчок.

Прежде чем Брудос совершил первое тяжкое преступление, произошло два события. Несчастный случай на радиостанции: от удара током он потерял сознание и был так серьезно ранен, что чуть не умер. Те, кто хорошо знал Джерри, говорили, что после этого Брудос уже никогда не был прежним. Стало ли это последней каплей и причиной, из-за которой Брудос начал убивать, мы точно не знаем. Но, вне всяких сомнений, Джерри получил очень сильный удар током по голове.