Нравы Мальмезонского дворца

Констан Вери в своих «Мемуарах» называет Луи де Боссе «человеком, который был со мной». Фактически они были единственными, кто присутствовал при этой сцене, и каждый из них склонен преувеличивать свою роль. Наверное, это желание погреться в лучах славы великого человека вполне естественно.

Продолжим же сравнение их показаний.

Констан Вери:

«Потом я узнал, что император попросил его помочь перенести императрицу в ее апартаменты. „У нее, – объяснил он, – сильное нервное потрясение, и ее состояние требует, чтобы о ней немедленно позаботились”. Господин де Боссе с помощью императора поднял императрицу на руки; и император, взяв лампу с каминной доски, освещал путь господину де Боссе вдоль коридора, из которого небольшая лестница вела вниз, в апартаменты императрицы. Эта лестница была столь узкой, что человек с такой ношей не смог бы спуститься, не рискуя упасть; и господин де Боссе призвал на помощь хранителя архивов, который обязан был всегда находиться у дверей императорского кабинета, которые выходили на эту лестницу. Хранителю архивов передали лампу, в которой уже не было необходимости, так как во дворце повсюду только что зажгли лампы. Его Величество прошел мимо хранителя архивов, который все еще держал лампу, и, взяв ноги Ее Величества, вдвоем с господином де Боссе благополучно донес находившуюся в состоянии обморока императрицу вниз по лестнице до ее спальной комнаты».

Луи де Боссе:

«Наполеон спросил меня:

– Вы достаточно сильны, чтобы взять Жозефину на руки и отнести ее по внутренней лестнице в ее покои, где ей окажут помощь?

Я повиновался. Я приподнял ее и, с помощью императора, взял на руки, а он взял со стола канделябр и открыл дверь в небольшую неосвещенную комнату, из которой был выход на потайную лестницу. Наполеон встал с канделябром в руке на первой ступеньке, а я осторожно начал спускаться; тогда Наполеон позвал слугу, дежурившего круглые сутки у другой потайной двери гостиной, которая тоже выходила на эту лестницу; он передал слуге канделябр, в котором уже не было необходимости, так как мы достигли освещенной части лестницы. Наполеон приказал слуге идти впереди, а сам пошел следом за мной, придерживая ноги Жозефины. Был момент, когда я, задев своей шпагой стенку узкого прохода, споткнулся, и мы чуть не упали, но все обошлось благополучно. Мы вошли в спальню и положили драгоценную ношу на турецкий диван.

Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы».

Констан Вери:

«Император звонком вызвал придворных женщин. Когда они пришли, он удалился со слезами на глазах. Этот случай настолько повлиял из императора, что он сказал господину де Боссе дрожащим, прерывающимся голосом несколько слов, которые тот при любых обстоятельствах должен был хранить в тайне. Волнение императора было очень сильным, если он решился рассказать господину де Боссе о причине отчаяния Ее Величества: интересы Франции и имперской династии потребовали решений вопреки велениям его сердца, развод стал его долгом – прискорбным и болезненным, но обязательным».

Луи де Боссе, несший Жозефину на руках, рассказывает весьма интересную подробность:

«Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:

– Вы прижимаете меня слишком сильно.

Я понял, что она уже не в обмороке.

Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона. Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих глазах.

– Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод – суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более, я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Слова вырывались с трудом, взволнованный голос замирал в конце каждой фразы, он тяжело дышал… Изливаться мне, настолько удаленному от него, – да, он действительно был вне себя. Вся эта сцена длилась не больше восьми минут.

Наполеон послал за доктором Корвисаром, королевой Гортензией, за Камбасересом и Фуше. Прежде чем подняться к себе, он справился о состоянии Жозефины, которая уже немного успокоилась.

Я последовал за ним и, войдя в столовую, увидел на ковре свою шляпу, которую я снял и бросил, прежде чем взять на руки Жозефину. Чтобы избежать расспросов и комментариев, я сказал пажам и привратникам, что у императрицы был сильный нервный припадок».

Историк Рональд Делдерфилд, подробно анализирующий вышеописанную сцену, делает вывод о том, что Жозефина лишь талантливо имитировала обморок, надеясь на то, что Наполеон в очередной раз смягчится и отменит свое решение. Он пишет:

«Де Боссе поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор, пока не написал своих „Мемуаров”. Из его описания можно предположить, что они подмигнули друг другу».

Ги Бретон комментирует рассказ Луи де Боссе еще жестче:

«Это необычайное свидетельство доказывает, что Жозефина лгала до самого последнего эпизода своей жизни с Наполеоном.

После того, как любовь ее к нему иссякла, после многочисленных измен, когда, пренебрегая своим саном и возрастом, она то и дело награждала его рогами на глазах у всего Парижа, она исполнила комедию, изображая великую скорбь. Когда упал занавес этой истории, он скрыл игру, полную фальши. Бедный, наивный император!»

Забавное недоразумение

После сцены, описанной бароном де Боссе, в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

– Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! – восклицала Каролина Бонапарт.

– Да, старуху тряхонуло, как следует, – смеялся Жером Бонапарт.

– Больше не будет превращать императорский дворец в публичный дом, – поддакивала Полина Бонапарт.

По ироничному замечанию Ги Бретона, «так разговаривали в полнейшей простоте короли, королевы и сиятельства среди позолоченных лепных украшений дворца Тюильри, слушая „безумные рыдания” отвергнутой императрицы».

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому, что любил ее, – любил так, как только может любить мужчина женщину». Совершенно другими глазами смотрели на нее братья и сестры Наполеона. «Они видели в ней только ужасную кокетку, чересчур старую для Наполеона. Люсьен давно знал Жозефину. Он не выделял ее из толпы… Он утверждал даже, что Жозефина никогда не была красивой, особенно же тогда, когда красота ее уже начала блекнуть. Но он все-таки старался быть справедливым. «Жозефина, – говорил он, – была не злая; или, вернее, о ее доброте говорили многие. Она была особенно добра, когда ей не нужно было ничего приносить в жертву».

Реакция детей Жозефины была иной. Гортензия только и делала, что плакала. По поводу Эжена все подмечавший Констан Вери пишет:

«Через несколько дней приехал вице-король Италии Эжен де Богарне, узнавший из уст самой императрицы об ужасном шаге, сделать который вынудили обстоятельства. От этой новости его охватило горе; возбужденный и полный отчаяния, он бросился искать Его Величество и, словно не мог поверить тому, что только что услыхал, спросил императора, правда ли то, что предстоит развод. Император кивнул, подтвердив это решение, и с печатью глубокой печали на лице протянул руку своему приемному сыну.

„Сир, разрешите мне уйти с вашей службы”. – „Что?” – „Да, сир; сын той, кто более не является императрицей, не может оставаться вице-королем. Я хочу сопровождать мать в ее уединении и утешать ее”. – „Эжен, ты хочешь покинуть меня? Ты? Ах, ты не знаешь, насколько вески причины, которые заставляют меня придерживаться намеченного плана. И если у меня будет сын – мое самое сокровенное желание, сын, который так необходим мне, – кто будет заменять меня, когда я буду отсутствовать? Кто будет ему отцом, когда я умру? Кто будет растить его и кто сделает из него мужчину?”

Слезы наполнили глаза императора, когда он произносил эти слова. Он взял руку Эжена и, притянув его к себе, нежно обнял».

Ироничный Ги Бретон снижает мелодраматичность повествования:

«Сетования Жозефины все же не были совсем уж притворными. Фальшивой была скорбь любящей супруги, но сетования об утрате высокого положения были вполне искренними. Креолка рыдала при мысли о предстоящей утрате почестей, денег, дворцов, платьев, драгоценностей и прочих артибутов жены великого императора. Она, забыв о чувстве собственного достоинства, день и ночь жаловалась своим горничным и модисткам».

И все же, несмотря ни на что, Жозефина вынуждена была «делать хорошую мину» на торжественных церемониях, устроенных в начале декабря 1809 года в честь глав государств, прибывших в Париж для празднования подписания Венского мирного договора.

Несколько дней Наполеон сохранял за ней прежнее положение, но в день торжества в соборе Парижской Богоматери решил продемонстрировать обществу, что расставание супругов вот-вот состоится. В это утро императрице было приказано ехать на церемонию не в карете императора, а в другой, что попроще. Но парижане и не заметили этого в связи с одной забавной случайностью.

Вслед за Наполеоном поднялся в карету его брат Жером, король Вестфалии. Маленького роста, тонкий, грациозный, он был в белом атласном костюме с кружевным жабо, в черной бархатной шляпе, украшенной пучком белых перьев, прикрепленных бриллиантовой пряжкой.

Парижане, приветствовавшие императорскую карету, приняли его за Жозефину. Ему зааплодировали, он в ответ помахал рукой, и толпа закричала в восторге:

– Да здравствует императрица!

По словам Ги Бретона, «это qui pro quo[10] привело некоего англосакса, случайного посетителя столицы, к странным умозаключениям относительно нравов императорской семьи».

Церемония развода

Когда празднества закончились, император велел архиканцлеру Империи и лучшему юристу Франции Камбасересу разработать процедуру развода.

Пока тот подготавливал все детали церемониала, Жозефина продолжала торговаться с Наполеоном за свое согласие на развод.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Но на этот раз – нечего делать, никакой лазейки, никакого средства. Она пускает все-таки в ход обмороки и слезы, без всякой надежды снова овладеть им, только для того, чтобы извлечь наибольшие выгоды из положения, в которое попала. Она желает прочно устроить сына, желает, чтобы было исполнено то, что ей обещано для него. Что же касается ее самой, то, прежде всего и особенно, она не желает уезжать из Парижа, затем она желает, чтобы были уплачены ее долги, потом, чтобы за ней сохранили ранг и прерогативы императрицы, потом еще, чтобы у нее были деньги, много денег».

Сначала Наполеон предложил ей миллион.

Жозефина отрицательно покачала головой и заявила, что о такой смехотворной сумме не стоит и говорить.

– Полтора миллиона? – спросил Наполеон, насупившись.

Со спокойной уверенностью старой содержанки Жозефина лишь пожала плечами.

– Два миллиона?

Она улыбнулась и сказала:

– Три.

Наполеон подумал, что это явно чересчур, но согласился.

После этого Жозефина кинулась ему на шею, выражая почти детскую радость. При этом она не забыла потребовать для себя еще и три замка: один – в Париже, другой – в пригороде Парижа, третий – в провинции. Но и это еще не все. Она потребовала выплаты всех своих долгов и ежегодной ренты.

Фредерик Массон пишет:

«И она получает все, чего желает: Елисейский дворец, как городскую резиденцию, Мальмезон, как летнюю, Наваррский замок – для охоты, три миллиона в год, тот же почет, каким пользовалась раньше, титул, гербы, охрану, эскорт, весь внешний декорум царствующей императрицы, особое место в государстве, место в высшей степени странное, пожалуй, единственное в своем роде, не имеющее себе примера, если не восходить к эпохам Рима и Византии».

Несколько дней спустя, 16 декабря 1809 года, в девять часов вечера, Жозефина предстала перед семьей Наполеона в полном составе, перед плачущими Гортензией и Эженом, перед архиканцлером Камбасересом, перед государственным министром Реньо де Сен Жан д’Анжели и подписала акт развода.

Перед этим она сказала:

– Я обязана заявить, что, поскольку я больше не могу надеяться родить детей и тем самым удовлетворить политические потребности императора и интересы Франции, я счастлива, что могу предоставить ему самые убедительные доказательства своей привязанности и преданности, которые когда-либо предоставлялись на этой земле… Я всем обязана его доброте: его рука короновала меня… Я останусь лучшим другом императора…

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Наконец, этот роковой день наступил. Это было 16 декабря. Императорская семья собралась одетая в строго официальные костюмы, когда вошла императрица в простом белом платье, полностью лишенном украшений. Она была бледна, но спокойна и облокачивалась на руку королевы Гортензии, которая была такой же бледной, но находилась в состоянии гораздо большего волнения, чем ее августейшая мать. Принц де Богарне стоял рядом с императором и так сильно дрожал всем телом, что казалось, он может упасть в любую минуту. Когда вошла императрица, граф Реньо де Сен-Жан д’Анжели зачитал документ о разводе.

Его прослушали в глубоком молчании, и каждое лицо выражало сильнейшие чувства участия и озабоченности. Императрица казалась более спокойной, чем все остальные, хотя слезы беспрестанно текли по ее лицу. Она сидела в кресле посреди салона, облокотившись на край стола, в то время как королева Гортензия стояла, всхлипывая, позади нее. Чтение документа закончилось, императрица встала, вытерла глаза и голосом почти твердым произнесла слова согласия, после чего села в кресло, взяла ручку у господина Реньо де Сен-Жан д’Анжели и подписала документ. Затем она тут же удалилась.

Во время этой ужасной церемонии император не произнес ни слова, не сделал ни одного жеста, но стоял неподвижно, словно статуя. Почти безумным взглядом он уставился в одну точку и пребывал в полном молчании и в подавленном настроении весь день».

Историк Рональд Делдерфилд комментирует это так:

«Хотя семья и ликовала в связи с наконец-то наступившим для них торжеством, члены ее не осмеливались обнаруживать свою радость. Выражение лица императора было чрезмерно мрачным и торжественным, а дочь Жозефины Гортензия проплакала всю встречу.

Сама Жозефина сохраняла спокойствие, потому что ее худшие страхи уже рассеялись. Озабоченная до самого последнего момента материальными соображениями о туалетах и доходах, она испытала огромное облегчение, когда узнала, что не лишится никаких внешних атрибутов своего положения».

И все же, кто бы что ни говорил, этот день закончился самым неожиданным образом.

Камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает:

«Вечером, когда Его Величество только лег спать, а я ждал его последних указаний, вдруг отворилась дверь и вошла императрица. Ее волосы были в полном беспорядке, а лицо выдавало сильнейшее волнение. Ее вид привел меня в ужас. Жозефина (отныне она стала просто Жозефиной), дрожа, как в лихорадке, подошла к императору, остановилась и, заливаясь слезами самым душераздирающим образом, упала на постель, обвив руками шею императора, а затем стала осыпать его самыми нежными и бурными ласками. Я не могу описать свои чувства при виде всего этого. Император также зарыдал, присел на постель и, прижав Жозефину к груди, стал говорить ей: „Успокойся, моя хорошая Жозефина, будь более разумной! Успокойся, мужайся, мужайся. Я всегда буду твоим другом”. Рыдания сдавили горло императрицы, и она не могла отвечать: и тогда последовала молчаливая сцена, во время которой их слезы и рыдания слились воедино, и эта сцена сказала больше, чем самые нежные выражения.

Наконец, Его Величество, придя в себя от этого краткого забвения, увидел, что я нахожусь в комнате, и сказал прерывающимся от слез голосом: „Выйди, Констан”. Я подчинился и вышел в соседнюю комнату. Через час мимо меня прошла Жозефина, по-прежнему печальная и в слезах. Поравнявшись со мной, она доброжелательно кивнула мне. Я затем вернулся в спальню императора, чтобы, как обычно, погасить свет. Император лежал молча, так закрывшись одеялом, что нельзя было увидеть его лицо.

На следующее утро он не упомянул о ночном визите, но у него был страдающий и угнетенный вид, и из его груди исходили вздохи, которые он не мог подавить. В течение всего времени, пока одевался, он не разговаривал и, как только закончился туалет, сразу же ушел в свой кабинет».

Любитель подобных сцен Ги Бретон не может удержаться от едкого комментария:

«Потом, как считают некоторые историки, которые, уж будьте уверены, свечки там не держали, Наполеон воздал последнюю почесть „маленькой черной роще” Жозефины, и месье де Буйе, который никогда не выражается обиняками, пишет в своих „Мемуарах”, что император „выпил последний стакан вина, на посошок”.

Возможно, конечно, что и после пятнадцати лет брака страсть генерала Бонапарта по-прежнему была сильнее императорской повадки Наполеона.

Как бы то ни было, Жозефина провела час в спальне Наполеона».

Кто знает, как все обстояло на самом деле…

Подложные брачные договоры могут оказаться полезны

Относительно развода Наполеона и Жозефины можно отметить и еще один удивительный момент. Официально развод был введен во Франции революционным декретом от 20 сентября 1792 года. По мнению «строителей новой жизни», право на развод было одной из составляющих частей общей свободы человека. После этого гигантская волна разводов буквально захлестнула страну. Через десять лет, работая над своим вошедшим в историю Гражданским Кодексом, Наполеон решил ввести в принцип права развода ряд ограничений. После принятия Кодекса Наполеона простой ссылки на несовместимость характеров уже стало недостаточно (подобный довод Наполеон посчитал вульгарным). Необходимым стало доказательство факта измены одного из супругов, причем, как это ни смешно звучит сейчас, прелюбодеяние мужа, как повод для развода, должно было непременно быть совершено непосредственно в семейной квартире, а прелюбодеяние жены – в каком угодно месте. Были введены и возрастные ограничения, затрудняющие разводы: в частности, разрешались разводы лишь после двух, а запрещались – после двадцати совместно прожитых лет. Кроме того, самим же Наполеоном в Кодекс была внесена статья, категорически запрещавшая оставлять женщину сорока пяти лет и старше по одному лишь требованию мужа.

Формально на момент развода Жозефине было сорок шесть лет, и Наполеон, согласно своему же собственному закону, не имел права инициировать развод с ней. Но вот тут-то ему и пригодился их старый брачный договор, в котором возраст Жозефины был уменьшен на четыре года. Согласно этому договору, Жозефине было лишь сорок два года, а значит, развод с ней был возможен.

Все это лишний раз подтверждает мысль французского историка Франсуа Вильмена, который говорил, что «в судьбе не бывает случайностей, а человек скорее сам создает свою судьбу, чем покорно встречает ее».

Глава четырнадцатая. Мальмезонская ссылка

Прощай, моя дорогая

17 декабря 1809 года началось перемещение бывшей императрицы Жозефины из дворца Тюильри, где она пять лет была «более чем королевой», в Мальмезонский замок.

Историк Рональд Делдерфилд описывает это скорбное мероприятие следующим образом:

«Оплакиваемая другими, она удалилась из Тюильри, чтобы никогда больше не переступить порога этого дворца. На улице лил, не переставая, дождь, словно бы Париж тоже оплакивал ее уход».

Получивший в 1809 году титул графа Империи Антуан-Клер Тибодо в своей «Истории Наполеона Бонапарта» дает нам чуть меньше сентиментальных метафор и чуть больше подробностей:

«Попрощавшись с Наполеоном, Жозефина и ее дочь Гортензия покинули дворец Тюильри, а он в это время председательствовал на заседании Государственного совета. Приехав в Мальмезон, она, заливаясь слезами, стала жаловаться на свою судьбу, на семью, на советников своего мужа, на неверных придворных, на неблагодарность людей, которых она буквально осыпала благодеяниями. Ее придворная дама, мадам де Ларошфуко, которую Жозефина выручила в одной весьма неприятной ситуации, изменила ей первой».

Кровать во второй спальне Наполеона

Последнее было очень неприятно, ведь Аделаида-Мария-Франсуаза де Ларошфуко, как мы уже говорили, была родственницей Жозефины.

По словам Ги Бретона, Жозефина «обосновалась в Мальмезоне со своими восемью сотнями платьев, двадцатью норковыми манто, тысячей пар шелковых чулок, попугаем, собаками, обезьянами и воспоминаниями».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман подводит итог:

«Итак, она в ссылке. Осмотрим это место.

Полагали, что после развода императрица покинет если не Францию, то, по крайней мере, окрестности Парижа.