Мертвое царство

Штиль сморщил нос. Он начал меня раздражать: мальчишка, возомнивший о себе неизвестно что. Несомненно, неординарный и загадочный, но не настолько, чтобы я лебезила перед ним и терпела его снисходительное отношение.

– Я не нищая, не стоит кривиться. А ещё я могу заплатить больше, если вы расскажете мне о Княжествах. И о Перешейке. Это действительно важно, Штиль, поймите меня.

Взял антиквар себя в руки или устыдился, я не знаю, но лицо его стало невозмутимым. Он холодно объявил цену: чуть выше той, что я ожидала, но торговаться мне не хотелось. Согласившись, мы пожали друг другу руки (точнее, я слегка сжала его сухую клешню, скрытую шёлком), и я покинула тёмную лавку, унося с собой новые мысли.

Я поднялась к себе в комнату – на этот раз обошла святилище стороной. Мне не хотелось говорить с Ферном, несмотря на всю нашу дружбу. Мне нужно было в одиночестве обдумать всё, что со мной произошло.

Наверное, это было ошибкой. Стоило двери закрыться за мной, как грудь сдавило стальными скрепами. Я едва не задохнулась от тоски: по Лагре, по Аркелу, который больше не будет моим. Пошатываясь, будто уже захмелев, я прошла к шкафу и достала бутылку браги. Плевать, что завтра похороны Лагре и мне нужно прилично выглядеть среди родни. Плевать, на всё плевать. Вынув пробку зубами, я села на пол, прислонившись спиной к кровати, и сделала большой глоток.

* * *

Лагре хоронили в городском некрополе, со всеми причитающимися почестями. Ходили слухи, будто на похороны должен приехать сам царь Сезарус из Зольмара, но он всего лишь прислал гонца с письмом, в котором выразил свои (надеюсь, искренние) сожаления.

Если в день маскарада выпал снег, то сейчас солнце светило насмешливо ярко. Я щурилась, от вчерашней выпивки болела голова. Мне хотелось бы верить, что Золотой Отец благословляет Лагре в последний путь, а не смеётся над нашим горем и нелепой смертью командующего. Хотелось, но не верилось.

Скорбные белые одежды приглашённых сияли на свету. Мне было тяжело найти белый наряд, деятельность падальщицы подразумевает несколько другую цветовую гамму. Мне подумалось, что Ферн с его Милосердным был бы тут более уместным, чем священники Золотого Отца, напыщенно и слишком торжественно выводящие с хорами песни, не очень-то вяжущиеся со скорбью.

Мать не смогла прийти – смерть Лагре стала для неё слишком сильным ударом. Отец держался хорошо, но я стояла чуть в стороне и медленно пережёвывала горькие можжевеловые ягоды, чтобы отбить кислый запах браги.

На могильнике собралась вся местная знать. Большинство, наверняка, присутствовало и на маскараде, а некоторые, казалось, так и не вылезли из праздничных костюмов, лишь окрасили их в белый. Сверкали капли хрусталя, переливался жемчуг, мерцали шелка и кружева. Женщины вплели в волосы белые и серебристые нити, мужчины украсили камзолы белыми хризантемами, а я чувствовала себя нищенкой, замарашкой, которая не нашла ничего нарядного даже ради единственного брата.

Шептали разное. О том, что семью Лариме прокляли. О том, что на маскарад проникли лихие люди. О том, что теперь никто не отговорит царя начинать войну.

Лагре убили ночью, ещё и осенью – во время безраздельного властвования Серебряной Матери, поэтому отпевали его в святилище с заострёнными синими куполами. Отпевали вечером, едва ускользнули последние лучи Золотого Отца – в зале, выложенном сине-серой мозаикой, уложив на мраморный постамент среди белоснежных лилий, источавших душный умиротворяющий аромат. Лагре был красив – бледен и спокоен, так мне позже сказал отец. Мне было стыдно, что я трусливо предпочла напиваться в своей каморке вместо того, чтобы проводить брата в последний путь, но иначе я просто сошла бы с ума, окончательно потеряв связь с реальностью.

Я незаметно подошла ближе к отцу и тронула его за локоть.

– Твоего ублюдка поймали, – шепнул он, не поворачивая головы. – Я лично прослежу, чтобы его повесили как можно скорее. И раз уж пришла, то лучше тебе держаться от меня подальше.

В горле у меня стало ещё суше, чем было, а ягоды можжевельника резко отдали такой горечью, что свело скулы. Вот как, значит.

– Мне нужно тридцать золотых ликов. Пожалуйста. С возвратом.

Наконец отец удостоил меня взглядом. Лучше бы он этого не делал. Я мигом почувствовала себя если не раздетой, то оплёванной. Нарядная женщина с высокой причёской обернулась ко мне, посмотрев с нескрываемым презрением.

– Поговорим после, – процедил отец.

Пока Лагре заносили в гробницу, я всё думала о Нимусе Штиле и нечистецах. Твари на картинах не выглядели живыми. Они вообще не были людьми, если на то пошло, но те женоподобные существа с ободранными спинами совершенно точно должны быть мертвы – уж в живых и мёртвых я что-то да понимала. Но в то же время никто не назвал бы их мёртвыми. Это не давало мне покоя. Что за извращённая форма жизни? Что за надругательство над самой природой смерти? Как мёртвый может быть живым, а живой – мёртвым? И раз это возможно там, в Княжествах, то может ли быть возможно где-то ещё? С кем-то ещё?

«Милосердный умеет воскрешать людей».

Загадочные истории о старшем брате Ферна, который тоже мог поднимать мёртвых…

Моя ворожба, не нашедшая верного пути, и моя работа падальщицы, которая могла привести меня к чему-то новому…

Запели перезвонцы – печально, нежно, будто закапали девичьи слёзы. Вместе с ними заголосили и плакальщицы, бряцая поминальными колокольчиками и музыкальными инструментами из тонких металлических трубок. Могильник наполнился нежным напевом, светлым, скорбным и безутешным.

На гробницу потёк поток цветов – лилии, хризантемы, розы – все белоснежные, их передавали в толпе с дальних рядов, и казалось, будто огромная пенная волна накрывает собравшихся. Я не принесла цветов. Мне не хотелось, чтобы моя ветка лилий стала одной из сотни, снежинкой во вьюге. Поток цветов тёк мимо меня, я брала стебли и передавала дальше, меня душили цветочные запахи, прохладные лепестки задевали лицо, а я думала только о том, что приду сюда одна с большим букетом, сяду у гробницы и буду долго вспоминать Лагре.

– Зачем тебе деньги? – спросил отец.

– Мне нужно на Перешеек.

Отвечая так, я рисковала: отец мог бы схватить меня, привести в особняк и запереть в комнате. Семья Лариме лишилась наследника, и больше не удастся спускать всё с рук взрослой дочери, выбравшей работу падальщицы и живущей на чердаке. Но я боялась, что честный ответ вызовет ещё больше вопросов. Тридцать ликов на картины и рисунки с невозможными существами? Тем более я уже не была так уверена, что снова откажу Ферну, если он попросит меня отправиться в путешествие, так что почти не солгала отцу.

– Я пришлю тебе завтра. Обещай вернуться через два семиднева.

– Обещаю.

В тот день мы больше не разговаривали с отцом. Я быстро выбралась из толпы, когда поняла, что задыхаюсь. Грудь сдавливали горе, страх неизвестности и безграничная, невыносимая грусть по всему, чего я в одночасье лишилась. Один глупый выстрел – и у меня больше не было брата, любовника, уверенности в будущем, а у Царства не стало военачальника. Я выбежала на улицу, в торговый квартал, и от запахов пирогов и печёных яблок к горлу подкатила тошнота.

Я прислонилась спиной к каменной кладке дома. На лбу выступила испарина – быть может, у меня поднимался жар. Я не видела Лагре в святилище, не попрощалась с ним, не знала, жив ли ещё Аркел и когда его казнят… Сама не отдавая отчёт в своих действиях, я двинулась в сторону городской тюрьмы. Навстречу мне текли люди: возбуждённые, радостные и праздные, словно случилось что-то прекрасное. Я не вслушивалась в обрывки их разговоров, мои уши будто заложило ветошью, но чувствовала, что причина их радости не может так же обрадовать меня. Что любят простолюдины? Ярмарки, представления и казни.

Не помню, как добралась до крепости-тюрьмы. Конечно, никто не пустил бы меня к убийце, осуждённому на смерть. Я и не пыталась войти, остановилась перед каменной стеной.

У ворот стояла повозка-клетка для заключённых, вокруг выстроились стражи с мушкетами и копьями, их лица скрывали капюшоны и маски, натянутые до глаз, чуть поодаль стояли барабанщики, готовые отбивать каждый шаг процессии, когда она двинется. Здесь тоже собралась толпа: люди вопили, трясли кулаками и яростно плевались. Я пробилась в первые ряды, всматриваясь вперёд, хотя в душе уже знала, кого увижу в повозке.

В клетке сидели четверо. Не знаю, чем провинились трое из них, но Аркела я узнала, пусть и не сразу. Он сидел, забившись в угол, бледный, уставший и вовсе не такой, каким я привыкла его видеть. Светлые волосы свалялись и потемнели от грязи, узкое лицо вовсе не казалось привлекательным. Аркел был жалок.

Он не видел меня, а я не стала привлекать к себе внимание. Что бы нас ни связывало, какие бы чувства я ни испытывала к Аркелу, а всё же он убил моего брата, и это перевернуло всё, что было между нами. Я смотрела на Аркела и других приговорённых и ощущала, как пустота в груди разрастается, готовится поглотить меня целиком. Если бы я осталась дольше, я бы просто задохнулась.

Будто во сне. Не со мной и не я. Развернувшись, я протиснулась обратно через толпу, едва дыша. Грудь сдавило, и, только выбравшись на безлюдную улицу, я поняла, что по лицу текут слёзы.

Куда я могла пойти? Либо напиваться, либо к Ферну. Я выбрала второе, отчасти питая какую-то детскую веру в то, что святилище подарит мне облегчение.

Я бежала до колющей боли в боку, а в мыслях вертелось: Аркела повесят, конечно же, повесят, и его труп будет висеть на площади до тех пор, пока от него не останутся одни кости, обтёсанные ветром, обклёванные вороньём. Царь давно запретил четвертование из-за дикости этой казни, но я была уверена, что толпа хотела бы для убийцы военачальника именно такого исхода.

Ферн будто ждал меня. Я упала ему на грудь, едва дыша и совершенно не понимая, что со мной происходит. Рука Ферна опустилась мне на затылок, и только тогда я по-настоящему расплакалась.

– Тише, тише, – шептал Ферн. – Пошли ко мне.

Я просто позволила себя вести. Не помню, как мы прошли по залу святилища, как завернули в коридор и оказались в келье. Ферн усадил меня в кресло и сунул в руки чашку с горячим вином. Я пила, а он внимательно смотрел на меня, чуть склонив голову, как хищная птица в ожидании гибели раненого животного.

Это не мой город, больше не мой. Ходить по улицам и бояться завернуть за угол, нечаянно наткнуться взглядом на виселицу с телом Аркела – я бы не вынесла этого. Пусть я не могла сказать, что любила его со всей силой, на какую способна, но всё же такое зрелище не перенесла бы. Более того: всё, что связано с Аркелом, напомнило бы мне о нелепости смерти Лагре и моём пошатнувшемся положении.

– Я была у антиквара, – прохрипела я, крепче сжимая чашку, успокоительно-горячую и шершавую. Сказала и сама удивилась: мне показалось, будто после встречи со Штилем прошло много-много времени. Странно: даже смерть Лагре не выбила меня из колеи так, как погребение и вид приговорённого Аркела в клетке.

– И как он тебе?

Я пожала плечами. Мысли ворочались вяло, зато живо вспомнились нечистецы с картин.

– Странный. Молодой, но что-то скрывает. И эти картины… Я захотела их купить.

Ферн едва заметно улыбнулся.

– Я знал, что тебе понравится. Штиль был в Княжествах, и их корни теперь глубоко проросли в его юном сердце. Впрочем, именно для этого я и посылал тебя к нему. А что за картины?

– С нечистецами.

– Ах да, верно. – Ферн снова улыбнулся себе под нос, уже самодовольнее и подбросил полено в камин. – Теперь ты хотя бы представляешь, что за земли лежат на севере. Дикие, опасные, но колдовские, полные древней ворожбы, какая давно покинула Царство.

– Я готова ехать на Перешеек.

Ферн оторвался от камина и внимательно посмотрел на меня через плечо.

– Уверена?

Я кивнула.

– Мне нечего здесь ловить. Я хочу уехать из Зольмара как можно скорее. И…

– Научиться воскрешать, – промурлыкал Ферн.

– Если на то воля Милосердного, – согласилась я и не узнала свой голос.

Ферн снова обнял меня, прижал к груди, как ребёнка, и пробормотал:

– На всё воля Милосердного, моя милая падальщица. Ты поможешь мне убедить всех в справедливости и милости новой веры, и вместе мы изменим и Царство, и всё, что за пределами наших земель.

Я не могла согласиться: в мои планы не входили перевороты и религиозные распри, но я так устала и так захмелела, что не стала спорить.

* * *

Отец прислал деньги с посыльным. Без записки, чуть больше того, что я просила – отдавая мальчишке монетку, я подумала о том, что отец, может, пытался за что-то извиниться передо мной или уберечь от материнской энергии, непременно обратившейся бы против меня, как только уляжется скорбь по брату.

Отчего-то с деньгами на руках моя комнатушка на чердаке стала казаться мне нелепой и тесной. Я больше не ощущала связи с ней. Быстро собравшись, я заперла комнату, отдала ключ владельцу и побрела в антикварную лавочку Штиля.

Антиквар ждал меня и даже улыбнулся, когда я вошла – скупо, чопорно растянув губы. Улыбка появилась и быстро угасла, словно её не было.

– Вы такой молодой, а совсем разучились радоваться, – произнесла я вместо приветствия.

– Быть может, и не умел никогда, – буркнул он в ответ. – Вы пришли за картинами?

– Да. Я принесла деньги.

Кошель с ликами тяжело опустился на стол. Штиль указал на свёрток, приготовленный для меня. По форме я догадалась, что он отдельно упаковал картину и рисунки.

– Благодарю. – Я помедлила, разглядывая его молодое, но озабоченное лицо и странные руки, скрытые рукавами. – Могу я задать вопрос?

– Вы и так задаёте слишком много вопросов.

– Я еду на Перешеек. Скорее всего, оттуда – в Княжества. Вы были там. Ничего не скажете об этих землях?

Штиль снова посерел лицом и поджал губы. Сделал вид, что ему понадобилось срочно рассмотреть корешки своих книг. Я молчала, и он тоже. То, что он не гнал меня, уже о чём-то говорило. Наконец, антиквар повернулся ко мне и выдавил:

– Княжества не любят чужих. Они вообще никого не любят. Вот, глядите. Это их работа.

Штиль шагнул ко мне и засучил длинные рукава. Я впервые увидела его руки: вернее, не руки даже, иссохшие ветки, похожие на когтистые звериные лапы. Искорёженные кости, обтянутые сухой коричневой кожей. Штиль пошевелил ветками-пальцами, и это выглядело так жутко, что у меня ком встал в горле.

– Видите? Видите теперь? Это лишь то, что можно узреть. Но главное, что отняли у меня Княжества, – здесь.

Он положил иссохшую лапу на сердце. Его взгляд сделался полным боли, таким, что даже я не выдержала. Собрала свои свёртки и, сухо попрощавшись, выскочила прочь.

Глава 5. Тхен Алдар

Князь

Нилир отговаривал меня лично ехать на встречу с тхеном. Просил послать дружину и пару простых гонцов, чтобы записывали каждое слово степняка. Но я только ухмылялся: что это за князь, который не желает самолично явиться к тому, кто угрожает его землям? Сколько раз бывало такое, что ладный разговор пресекал войну? Не счесть. А я хорошо выучился вести любой разговор за то время, что был соколом у князя Страстогора.

Как Огарёк ни просился, я не мог взять его с собой. Юным, горячим и острым на язык не место на переговорах. Хоть я и назначил Огарька своим соколом, княжьим гонцом, а всё же понимал, что он ещё не готов в полной мере вести сокольи дела, пусть и доверял я ему безоговорочно. Конечно, мне хотелось бы надеяться, что пройдёт совсем немного времени, и Огарёк остепенится, перестанет щериться без повода, научится думать прежде, чем говорит, но пока я не мог ручаться, что в разговоре с тхеном он не выкинет чего-нибудь эдакого.

Я сделал так, чтобы Огарёк почувствовал себя незаменимым: велел ему помогать Нилиру обеспечивать крепость всем необходимым и следить за порядком. Огарёк расстроился немного, но пообещал, что всё будет хорошо.

Князь, у которого всё неправильно, уже не может бояться нарушить другие условности. Мне бы собрать если не войско, то хотя бы отряд приличный, но не стал – не хотел злить степняцкого тхена. Взял нескольких Нилировых дружинников, чтобы одному не ехать. Всадника на псе, конечно, легко узнать даже тому, кто никогда не видел его воочию, но издалека могли бы и достать стрелой, а так сразу ясно: едет не нарушитель границ, а отряд для переговоров по тхеновой просьбе.

Седостепье меня пугало. Пустые, серые земли – словно бесконечный дурной сон или завеса смерти. Я скакал и думал: сколько мужества должно быть у людей, готовых всю жизнь провести в этом бесцветном, ветреном и безмолвном мире? Удивительно становилось, как эта пустошь соседствует с Княжествами, полными богатств, что ларец купеческой дочки.

Стойбище степняков издалека встречало запахом дыма и конского навоза. Навозом они питали костры, из-за этого в Княжествах ходило множество прибауток. Я увидел приземистые шатры и палатки, вокруг них – лошадей и людские силуэты.

Надо отдать должное тхеновым дозорным: меня почти моментально окружили всадники, грозные, на холёных конях. Я остановил Рудо и вскинул голову, гордо встречая врагов.

– Я – князь Лерис Гарх! Мне нужно поговорить с тхеном Алдаром.

Дозорные пустили коней по кругу, хотели запугать топотом и гиканьем. Стояло бы лето – вокруг поднялась бы пыль столбом. Рудо скалил зубы, но не нападал.

– Проведём. Иди, – гаркнул старший из дозорных с таким степняцким выговором, что я с трудом разобрал эти два слова.

Ближе к стойбищу меня жестом попросили спешиться, а когда я послушался, один из дозорных (не без страха на лице всё же) взял Рудо за ошейник. Пёс упёрся четырьмя лапами и зарычал.

– Куда вы хотите его увести? – нахмурился я.

– Не беспокойся, князь. Так положено.

Я выхватил кинжал, но двое дозорных тут же скрутили меня и выбили оружие из рук. Рудо рванулся ко мне, я шикнул ему, чтобы не злил сильнее степняков.

– Клянитесь, что мой пёс будет в хороших руках и вернётся ко мне невредимым.

Тот, что держал Рудо, положил ладонь на грудь и склонил голову.

– Клянёмся.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как поверить. Я выпрямился, досадливо стряхивая с себя степняка, что держал меня за локти. Кинжал мне, однако, не отдали: третий дозорный с суровым видом сунул его себе за пазуху. Тут же мой пленитель вытянул у меня из-за пояса ещё два ножа и передал их товарищу.

– Положено, – пробубнил он. – Обувь снимай. И это. – Степняк поддел ремешок, которым я собирал волосы в хвост.

– Разуваться? В холод? – Я расхохотался. – Не много ли просит ваш тхен?