Вектор

После десятка жестоких, сильных и болезненных для нас обоих ударов куски маски разлетелись в стороны, приковав меня к изуродованному бледному лицу с паническими белыми зрачками, безволосому и беззубому, в котором я узнаю своего брата. Все это время, каждую минуту, что он был рядом, так близко, он хотел убить меня, как и всех до этого, без эмоций и безжалостно. Забыв о своей человечности и поддавшись чистому хаосу, я и не подозревал до последнего о том, что умер он уже давно и это были лишь последние отголоски его личности. Напоминает последний вздох перед тем, что называется смертью, которая не является концом при определенных обстоятельствах. Эти обстоятельства начали менять его давно, как и всех вокруг.

Не отрывая глаз от мучившегося брата, кричащего, словно из бездны боли, я вколол себе дозу пронокса, потом еще одну. Ноги стали ныть, а сердце готово остановиться – эту ли цель я преследовал, уже и не знаю. Но, отойдя на пару шагов назад, просто упал на колени, словно старик, ожидающий своей очереди к смерти. Я готов к этому – к тому, от чего многие убегают, тому, что я хотел исправить, прилетев сюда.

– Это уже не поможет. – Появилась Наоми, держа в руке капсулу пронокса, подойдя, она села рядом со мной.

– Почему ты не сказала мне? – с болью и слезами я выдавил из себя, что-то больше похожее на стон.

– И что бы изменилось? В итоге все к этому бы и пришло.

Меня трясет, пот стекает со лба рекой, и кажется, словно я наконец-то умираю. А ведь я даже не пытаюсь бороться с этим, лишь медленно мотаю головой – единственное, что я могу противопоставить.

– Ты должен благодарить меня: скрыв правду, я подарила тебе бесценное время надежды и любви, а главное, шанс разобраться самому с собой. Такое не каждый получает. Не мешала естественному ходу событий, так сказать, ведь это не мои фантазии и не под моим контролем ты все это придумывал. Скажи я тебе сразу правду – ты бы умер в знании страха, боли и одиночества, а так, напоследок почувствовать любовь – дело бесценное. Посмотри на это как на финал своей жизни, нашей жизни. Возможно, ты не понимал этого, но пронокс – это прекрасное лекарство – сначала помогает, а потом просто ускоряет процесс.

– Почему все это происходит? – Я не уверен, что говорю это вслух, вполне возможно, это прозвучало лишь в голове.

– Ты очень далеко смог зайти, и помогли тебе не жизненные инстинкты или злость, не говоря уже о проноксе. Твое стремление узнать судьбу брата превратилось в типичную одержимость его поисками, подпитываемую ужасным чувством вины и жестокой неоправданной ответственностью. Ты поставил свое существование на это, что было главной ошибкой. А если приплести к этому твое совершенно ненормальное стремление к адреналину, постоянному напряжению и щекочущему нервы страху, странно, что ты не перегорел на месте.

– Что я могу сделать? – Кроме как смотреть на брата, чей крик знаменует мой провал.

– То, о чем ты думал не один раз, цепляясь за жизнь. Я бы помогла, но так не интересно, и сейчас тот самый момент, когда ничего нового не появится. Ни сил, ни мотивации, чистое решение с примерами того или иного выбора, последняя рациональность. Ведь выбор, как я уже говорила, за тобой. Закончить все это – или же продолжить идти вперед, наслаждаясь тем необходимым для тебя животным адреналином, к самостоятельно придуманным целям, исполнение коих оправдывает твое существование, ведь это то, в чем ты лучший.

Она исчезла. И что мне остается, пока я все так же стою на коленях перед братом, опустив руки и голову, и медленно позволяю забирать остатки моей личности. Последние минуты рациональности – значит, и что мне остается, кроме как принять судьбу Нолана? Нет, он не мой брат, он был им, но сейчас – нет. И этот урод, который сейчас лежит передо мной, – лишь проявление того, что убило Нолана, давно. Если это последние минуты, то пусть будет так, и я прилетел сюда, лишь чтобы убедиться в его смерти. Вспомнить его последний раз и увидеть то, что произошло с ним через столько лет, а для меня – за несколько минут.

«Я прощаю тебя, брат, и надеюсь, ты прощаешь меня» – слова, направленные к памяти, а не к телу, которое несет лишь смерть. Вернувшись в последнее пристанище Нолана, поднял с пола пистолет, который я увидел, – я знал, что он свалился с полки, но, как и ранее не придавал значения тому, что мне было не нужно. Прислонившись к стене у двери, я сполз на пол, последний раз вспоминая его лицо, слова, характер и то, что я не смог сделать.

Пытаясь исправить свои ошибки, я попал в кошмар, о котором и не подозревал. Потерял не только брата – себя. Все надежды искупления и типичных желаний были затянуты тьмой, как и разум, который оказался злейшим врагом. Нолан слишком поздно понял это, что стоило многих жизней. Пытаясь простить меня и извиниться передо мной, он в буквальном смысле отплатил мне тем же, но не подозревал об этом. Теперь все, что от него осталось, – это крик, страшный и безвольный, который не прекратится до самой его смерти. Но первая потеря была давно, когда он понял, что в зеркале другой человек, как и я, гоняющийся за призраками. Осознавший лишь сейчас, что находится на той стороне реальности, которую создал уже не я, а кто-то другой. Вот он, еле уловимый и незаметный момент, когда есть шанс не кануть в безвозвратную тьму, где нет ни звуков, ни мыслей, ни жизни, – и я использую его.

Запись 57

Каждый вздох, биение сердца, каждый сантиметр кожи ощущается как никогда четко и ясно. Последний раз жизнь позволяет напомнить о себе, говоря «прощай». Что сдастся быстрей, тело или слепая надежда, жизненно важные органы или разбитый на невидимые кусочки ум? Продолжая сидеть на месте, я инстинктивно отсчитываю минуты, опираясь на свое состояние, словно мертвец, видящий, как разлагается его тело. Какие бы воспоминания или сожаления ни цеплялись за сознание, дабы продлить жизнь, лишь одна мысль становится чем-то более важным и настоящим: «Что со мной будет дальше?»

Приятное чувство, когда разумные мысли позволяют считать себя обычным человеком даже на время. Стану ли я странным существом, коих и так много, или же просто повторю судьбу брата, чей крик ни на минуту не замолкает? Люди сходят с ума, опираясь на внешние раздражители, хотя фактически все источники этого всегда внутри нас самих – там, где нет стен и преград, где от природы дано лишь наше слово, и видно это лишь в зеркале. Правой рукой от недостатка сил я медленно подвожу пистолет к исполнению его единственного назначения. Пока расстояние между ним и моей головой сокращается, пытаюсь вспомнить что-нибудь прекрасное из моей жизни, и единственное, что приходит на ум, – это любимая жена. Неподвластно контролю передо мной также предстают абстрактные картины детства, воинствующего юношества и взрослой жизни, в основном приятные, а большего и не надо. Пистолет уже задевает подбородок, но только эти воспоминания не приносят радости или счастья, не дают смысл дальнейшего существования, словно это все было не со мной. И этот факт, доказывающий, что я стал совсем другим человеком, забывшим о времени до прибытия на Вектор, не позволяет мне опустить оружие.

Без малейших сомнений я не останавливаюсь, полностью веря в то, что, пока есть время, я смогу спасти себя от ужасной участи. Но в глубине останков души надеюсь увидеть или найти знак того, что все это лишнее, словно снять с себя ответственность. И вот, держа оружие слегка опущенным вниз рукояткой, а дулом – упертым под углом в висок, я жду. Хочу ощутить то, как перемены начнут стирать мою личность вместе с существованием, и в последний момент доказать себе, что я не сдался, как все, не позволив безумию завладеть мною окончательно.

И это происходит, словно цепляясь за жизнь: я ощутил начало падения во тьму. Ведь крики брата я уже не слышу, точно так же, как и биение сердца, которого словно никогда и не было. Кажется, что и воздух мне уже не нужен. Все это заменяется ненавистью, которая напоминает смерть, болью, напоминающей жизнь, и любовью, которая говорит «прощай». И это является главным аргументом в пользу того, что время уходит и остается лишь попрощаться. Палец медленно нажимает на курок, а глаза смотрят куда-то вдаль, щелчок…

Запись 58

Каково это – быть одним из немногих счастливцев, способных встать на самой границе жизни и смерти без возможности выбора, ни живым и ни мертвым? Теперь я знаю, что это такое – словно витать в воздухе, но ходить по полу. И даже не важно, что причина этому – обман, построенный на развалинах истины, или просто старый пистолет, в котором уже давно нет пуль. Главный вопрос в том, кто я теперь. Очередной отшельник Вектора, бесцельно скитающийся по коридорам, или скорбящий брат, чья любовь была сильнейшим оружием, в итоге погубившим его. Или просто остаюсь ненормальным, жаждущим собственной смерти, но не способным воплотить это в жизнь, считающим это расплатой за грехи, навязанной галлюцинацией. Во мне есть все это, и нет ничего, доказательством этому служит тот факт, что я, поднявшись с пола, подошел к телу брата, чей крик сменился молчаливым и обездвиженным смирением с участью куда худшей, чем смерть, смотрю на него – и ничего не чувствую.

Осталось лишь единственное, доказывающее мое существование и придающее смысл. Я не собираюсь сидеть на месте в ожидании чего-то большего, чем смерть, и единственный логический выбор на роль того, кто положит конец моему существованию, находится не здесь. Используя другую лебедку, я выломал дверь, которую все считают путем к спасению, а лично для меня это путь к тому, у кого хватит сил сделать то, чего я сам не могу. Конечно, можно было бы просто пойти обратным путем. Но теперь, когда я поймал самого опасного убийцу, главного Охотника металлических джунглей и одновременно самого близкого мне человека, когда я смог выжить, будучи лишь наполовину одним из них, только там, откуда все пришло, есть более сильное создание, чем я сам.

Переступая через порог, я оставляю позади себя не только брата, давно покинувшего этот мир. Вся моя жизнь, мои цели, убеждения, да и само имя Харви Росс остается там, где оно еще имело значение, и лежит оно вместе с моим братом в затянутых тьмой невидимых могилах. Что же впереди, кроме воспоминаний, кем я недавно был? Полная неизвестность и покрытая мраком и болью истина о происхождении всего этого, отчего шансы на успех действительно велики. Сколько людей пыталось попасть сюда по совершенно разным причинам, будь то месть, поиски ответов и виновных или же просто способ выжить. И спустя столько времени, когда уже никого нет в живых, я смог попасть сюда, в место, которое для всех было тайной. Но меня ничто из этого не волнует.

Ведь, оказавшись посреди длинного коридора, растянувшегося влево и вправо на десятки метров, среди частично заметного белого тумана, заполонившего все вокруг, я просто замер. По всей стене, которая охватывает и дверь, через которую я прошел сюда, в два метра шириной и метр в высоту, красной полосой с белыми буквами красуется надпись: «Зона карантина, проход строго воспрещен». Множество диодных лент прикреплено с загруженной надписью, между ними около метра, некоторые работают лишь частично, некоторые и вовсе сломаны, большинство же освещает коридор красным как кровь оттенком, почти символично. Вот она – обратная сторона надежды. То, чего никто не знал и о чем никто не догадывался. И все, что нужно для убеждения во лжи, – это надпись, прекрасно дающая понять, где на самом деле проходили эксперименты и кто были подопытные. Кто-то просто изолировал жилые отсеки и наблюдал, как нечто сводит людей с ума, превращая цивилизацию в хаос. Все началось не там – все началось здесь. Не было никакого захвата, не было прорыва в жилой сектор: истина заключается в контролируемом сафари. Но зачем, неужели есть причина, по которой такое могли разрешить и принять на свою совесть? Надеюсь ответы будут стоить стольких людских жизней, которые считали, что их пытались уберечь от угрозы, а на самом деле все это было частью грандиозного эксперимента или чего-то подобного. Но самое интересное состоит в том, что я не знаю, действительно ли меня стал волновать поиск ответов и справедливости, или это лишь временный эффект от увиденного, и вскоре я буду стремиться лишь к поиску того, кто сможет избавить меня от этого места.

Запись 59

Отныне, представляет он собой лишь носителя последствий.

Я спокойно иду по коридору, символизирующему границу существования. По левую руку виднеется на всю плоскость предупреждающая надпись, дабы уберечь от попадания в безумный эксперимент и по совместительству бойню. А по правую руку – чистые стены с запертыми намертво дверями, которые скрывают за собой проектировщиков противоположного хаоса. Туда лежит мой путь, ведомый многими причинами, но главная из них – это то, что на левой стороне делать мне больше нечего. Я потерял все, что мог, оставив жизнь на растерзание боли в обмен на избавление от страха. Попытка избавиться от этого хаоса была неудачна, и ничего более не остается, как идти вперед, пока не представится подходящий шанс.

Остается пока вот какая задача: как найти вход туда и выход отсюда, что приводит меня к закономерной мысли, которую следовало ожидать ранее: а есть ли вообще открытый вход? Да и будет ли там кто живой с признаками работающего сознания, доказывающее наличие логики на этой станции? Могли ли там остаться люди, не сошедшие с ума, или же все давно погибли, и мое желание добраться до истины и пролить кровь – глупые попытки отсрочить самый верный метод избавления? Как ни странно, но я спокоен. Ни страха – ставшего частью мышления, ни боли – напоминающей, что я еще жив. Лишь простое понимание того, что я мог ошибиться, как и многие жертвы, думающие, что существует нечто большее, чем борьба за выживание. Нолан мертв, даже если его тело против этого решения, для меня он канул в вечность уже давно, позволив выдохнуть и получить полный карт-бланш в ведении войны.

Запись 60

Вот уже с десяток дверей, оставленных позади, а может, и больше, закрытых намертво вместе с отключенными панелями. И когда я проходил мимо очередной, в правый глаз на мгновение ударил яркий свет, сумевший перебить нескончаемо кровавый оттенок от надписей «карантин». Шагнул назад и повернулся направо, встал вплотную к двери, которая имеет двухсантиметровый проем, оставленный из-за не полностью сомкнутых частей сторон. На лице ощущается теплый и яркий след от света. Прислонившись вплотную, пытаюсь рассмотреть сквозь проем обратную сторону. Коридор метров пять в длину, вдвое шире тех, что я видел ранее. Стены, пол и потолок, покрытые слоем старой крови и грязи, в совокупности отдают почти черным оттенком, где местами проявляется багровый цвет. Сквозь все это видны царапины, следы от зубов и, я так думаю, попыток борьбы. Свет встроен в потолок квадратами, освещает все очень хорошо. Кончается все массивной дверью, такой же, как и здесь.

Эти двери надо открыть, и я сомневаюсь, что найдется вариант более удачный, чтобы попасть на ту сторону. Зацепив пальцами, как смог, края дверей, со всей силы стал раздвигать их друг от друга, но безуспешно. Нужен инструмент, но единственное, что я вспоминаю, – это карательное оружие моего почившего старшего брата, и причина, почему я не хочу его даже брать в руки, говорит сама за себя. Снова решил зацепиться обеими руками за одну дверь – правую и, кое-как опершись левой ногой о левую дверь, стал изо всех сил с болью в руках тянуть на себя. К моему искреннему удивлению, не сразу, но она сдвинулась, сначала ненамного, и, перехватившись удобнее, я сдвинул еще больше, в половину того, как она была. Этого хватило, чтобы пролезть вовнутрь, хоть и боком. Выглядит все непривычно, хотя что могло измениться – те же стены, те же следы живности: не место другое – это я другой.

Двери впереди не в лучшем состоянии, и, к моему удивлению, сенсор, включенный сенсор, без доли промедления открыл двери. Со скрипом, не спеша, они раскрыли передо мной другую сторону Вектора. Но сейчас мне видна лишь тьма, непроглядная и наполненная тишиной, – то, к чему я так привык. Без провокации для страха или паники я пытаюсь увидеть хоть что-то, стоя на месте, поворачивая лишь голову. Сделал два шага вперед, от нетерпения не в силах стоять на месте, – и мне в лицо ударил резко включившийся везде свет, отдающий холодным оттенком. Я заслонил лицо рукой, отойдя назад. Мои ожидания ушли прочь, оставляя меня все так же одного среди пустоты и тишины, которую я увидел благодаря автоматическому включению света, реагирующему на движения.

Запись 61

Вот и оно – место проектировки «карантина», именно отсюда началось ужасное истребление без расчета последствий или же, наоборот, следуя конкретным целям и достижениям. Хорошо освещенный длинный коридор, по размерам такой же, как и подобие карцера между дверями. Свет идет из углов между потолком и стенами, где есть набольшие скосы. Другое место – те же законы. Все чисто, без следов каких-либо существ или признаков жизни. Яркий свет отдает бледно-синим оттенком. Я иду следующие метров пять, может, немного больше, не стараясь представить, что может меня ожидать, – и так я подошел к большому перекрестку. Не наполненный, как раньше, паранойей и страхом, я осмотрел все четыре стороны, спокойно встав посередине, ведомый то ли жаждой найти смерть, то ли принести ее. Справа недлинный коридор кончается дверями, слева уходит вдаль, впереди через несколько метров виден еще один такой же перекресток, и смею предположить используемую сеточную систему построения кабинетов и коридоров.

Идеальная чистота и порядок, нет даже намека на темноту, а главное – очень чистый воздух, который словно и не пропитан вовсе кровью и страхом природного безумия. Именно от этого мне немного тяжело дышать. Медленно вдыхаю и выдыхаю, он непривычен, словно очищает мои легкие, – или это лишь догадка, но, похоже, придется все же адаптироваться. Отчего неожиданно всплывает желание вернуться назад, в освоенную территорию, довольствоваться тем, что имею, забыв про человеческие жертвы, месть и какие-либо предлоги не сходить с ума.

Спустя несколько минут повернул налево, в коридор, конца которого не видно. И картина не отличается оригинальностью. Следуя точной, равномерно структурной планировке, все кабинеты имеют шаблонную систему размеров и расположения и простроены тремя прозрачными стенами из бронированного стекла, а четвертая – это плотная перегородка. В каждом все по стандарту: стол, стулья, компьютеры, где-то чуть больше, где-то меньше, но, так как все имеет идеальную планировку и отсутствие какого-либо беспорядка, кажется, что все идентично друг другу и бесконечно, будто скрупулезно созданный музей. Все это даже впечатляет, и, оглядываясь по сторонам, я прошел до ближайшего перекрестка, поражаясь виду, который словно из другого мира. Сотни кабинетов, наполненных как нетронутой мебелью, так и разными чертежами, планами и графиками на стенах. И вот что особенно привлекло мое внимание: почти в каждом есть рамки или держатели для фотографий на столе или стене, но все они пусты. Кто-то вытащил все фотографии, или их забрали, когда эвакуировались отсюда, что звучит довольно логично. Но все это довольно странно, хотя, я думал, меня уже ничем не удивить.

Прошел еще один перекресток вглубь, все дальше от входа, и меня не перестает удивлять абсолютная чистота, все без малейших повреждений. Каждая лампа испускает ровный свет, без каких-либо помех, будто это идеальное место, где никогда ничто не происходило. И среди всей этой утопии идеального мира я ощущаю себя чужим, не только из-за альтернативного мышления, но и внешности, ведь на кого я похож сейчас – грязный от крови и пота, потрепанная одежда, бинтованные руки и давно не мытая голова, как и все тело, даже лицо обросло щетиной, отчего глаза еще больше выделяются. Я всего лишь обычный зверь, а не человек. Впервые я думаю, что все это было зря, и это не мое место, ведь я нарушил иерархию, будучи ведомым детскими обидами и мотивами. Только сейчас я понимаю, что с момента введения карантина не было ни единого признака того, что здесь есть люди. И я сам не имел причин – не говоря про доказательства – верить и знать, что здесь еще есть кто-нибудь, кроме безумных обвинений и мнения третьей стороны. Ведь все это даже близко не то, что я ожидал увидеть здесь.

Запись 62

Прошел еще несколько кабинетов – на каждом имеются имя и номер сбоку входа. Неожиданно для себя я резко обернулся, ведомый инстинктами, чтобы проверить тыл и не быть очередным трупом. Это было что-то вроде машинального движения, я не хотел делать это и, быстро взяв себя в руки, осмотрелся еще раз вокруг, отчего я чуть не потерялся в этом муравейнике. Но даже это не было бы самым выдающимся событием, ведь, стоило мне остановиться, я понял, что меня напрягает больше всего. То, что научило меня выживать, научило драться и быть сильным, – животные. Их тут нет – даже намека на их существование в этом идеальном месте, обратной стороной монеты которого является жилой блок. Нет того, что стало чем-то близким для меня, даже если это желает лишь крови. Я не подготовился к такому – и получаю лишь смятение. И сейчас каждая мелочь напоминает мне о цивилизации, чье определение уже давно потеряно в моей памяти. Я запутался в том, что мне нужно и чего я хочу. К счастью, эволюция затрагивает любую форму жизни. Хоть и в разной степени, но я кое-что запомнил – жаль, не самым лучшим образом. В попытках что-либо осознать, находясь в одиночестве, собственный разум легко подставит нужные фигуры для создания комфорта, играя роль защитного механизма для продолжения игры в лишь ему понятную головоломку, и шанса поверить в обратное уже не будет. И здесь встает вопрос, на который я, возможно, знаю ответ: кто дает понимание того, что правда могла изменить своему определению?

После бесконечной ходьбы я остановился на очередной развилке и не сразу, но увидел в конце левого коридора вход в другое помещение. Через один перекресток, если пойти налево, кабинеты сменяются отдельным помещением, не имеющим здешней атрибутики. Дверь там открыта, и отсюда видно, что освещение меньше, чем здесь, но не это было причиной того, что я направился туда. Из-за отсутствия каких-либо отвлекающих факторов довольно быстро я оказался у двери. Немного промедлив, я сначала просто оглядел, что внутри. Широкий зал метров двадцать в длину, соблюдающий все стандарты муравейника по чистоте и количеству содержимого. По правой стороне почти во весь этот зал располагается большое количество графиков, чертежей и карт, космических карт. Вся стена, на которой это прикреплено, имеет внутреннюю подсветку, освещая прикрепленные материалы, и это единственное освещение в этом зале, но его хватает, чтобы увидеть все. Неспешно идя вперед, я рассматриваю все данные, что есть на бумагах, ламинированных чертежах и фотографиях разных планет, и все это разных размеров, сопровождается разными заметками и вычислениями, написанными то маркером, то ручкой. Складывается ощущение, что те, кто это все разместил, искали что-то или кого-то в космосе, высчитывая путь и координаты, используя все имеющиеся данные. Такой размах и масштаб впечатляют.

С обратной стороны вся мебель, используемая, видимо, для посещения лекций или отчетов, задвинута в разные стороны и стоит одна на другой, лишь бы освободить место для большей свободы передвижения. Разглядывая и пытаясь понять хоть что-то из всего этого исследования – или как это можно еще назвать, – я снова потерял счет времени и даже не знаю, счет на минуты идет или на часы. Пора идти дальше, я не ученый, и верить собственным глазам и знаниям довольно рискованно. Только не успел я отойти и на несколько шагов, как словно заряд тока пробил все мои нервы, заставляя видеть совсем другую картину этого места: из-за голосов людей, которые слышатся оттуда, откуда я только что пришел.

Запись 63

Огнестрельное оружие у обоих лишает возможности убить их или схватить. Так что я быстро спрятался за горой столов и разной мебели, сохраняя тишину и профессиональную выдержку. Дело не в страхе – смерть на пустом месте слишком жалкая, чтобы принять ее, и я никогда не отменял любопытства, которое постоянно борется с безумием за право лидерства. Они зашли – теперь я могу их лучше разглядеть сквозь щели между мебелью. Оба одеты в какие-то костюмы, комбинезоны, окутанные защитой и сумками, прикрепленными лямками к спине. На лицах маски химической защиты с двумя фильтрами впереди и квадратной пластиной для обзора, они сидят очень плотно, прилегают ко всей голове, крепятся к костюму. Оба держат автоматические пистолеты. Первый держит на прицеле все, что видит, второй прикрывает сзади: доказательство наличия здесь возможных врагов, только если привел их не я.

– Похоже, опять опоздали, гадство! – со злобой говорит первый и опускает пистолет. Меня начинает разрывать на части в надежде на спасение с одной стороны и агрессивное избавление от подобного социума через призму животного инстинкта самосохранения – с другой. Попытки решить, что делать, все больше путают меня.

– Датчик движения сработал минут сорок назад, далеко уже мог уйти, – сказал второй, так же оглядываясь по сторонам.

– Да только не будь он нужен живым – уже бы давно закончили с этим, – продолжал злиться первый.

– И это единственное, что тебя бесит? – сказал второй.

Этот недолгий диалог начинает провоцировать меня сделать хоть что-то, нежели сидеть и ждать здесь, прячась, как ненужная жертва, словно я боюсь тех, кто никто по сравнению с теми животными, с которыми мне приходилось сталкиваться. И все эти мои попытки понять, чего я хочу на самом деле, – убивать и мстить или, пока есть шанс, понять границы правды, – приводят к тому, что они резко начинают бежать вперед, крича:

– Это он, быстрей!

Я быстро вылез из укрытия и, не попадая в поле видения коридора, куда они побежали, двигаясь стороной, подошел к концу нынешнего зала. Остановившись, из-за края двери высматриваю происходящее. Коридор метров пять и небольшой зал, что идет после него, не волнуют меня так, как те, кто сейчас там.

– Замри! – крикнул первый в тот же момент, как я стал выглядывать из-за угла. Только слова эти были адресованы не мне.

– Не делай глупостей, Джеффри. Ты знаешь, что нужен нам живым, и пара пуль в ногах не помешает этому правилу! – крикнул второй более агрессивно, чем обычно.

Оба стоят спиной ко мне с правой стороны, целясь в того, кого пока мне не видно. Но вот он вышел, медленно делая шаги в их сторону, и останавливается. Теперь я вижу того, кто привлекает их внимание. Среднего роста человек в грязных штанах и застегнутой толстовке, чей капюшон скрывает лицо. Он держит руки вверху, кисти до пальцев перебинтованы – кажется, давно.

– Что-то вы долго, ребятки. Неужели вас уже не тянет увидеть нечто большее, чем кромешная тьма, или приказы, получаемые слепцами, больше не являются двигающей силой?

Его голос очень спокоен и сдержан, но с долей притворства и легкой хрипотой, и, стоило ему закончить, он заметил меня. Правильный угол и его слегка приподнятая голова показывают грубую щетину и грязные волосы, спускающиеся до подбородка. Наши взгляды пересекаются, и я точно уверен в продолжении своего инкогнито.

– Пошел ты. Наслаждайся сраной жизнью, пока можешь, – ведь, как только ты станешь не нужен, тебе пустят пулю в лоб, уж не сомневайся. А сейчас ты пойдешь с нами. Надень на него наручники, – сказал первый второму, который аккуратно стал обходить этого Джеффри. Наблюдая за арестом, я меньше всего задумываюсь, кто он и зачем нужен этим воякам, – важно лишь то, что мне делать сейчас. Чью сторону принять: неизвестной добычи, которая имеет немалую кровь на руках, или этих ребят, представляющих здешнюю власть, надеясь получить сотрудничество, а не пули? И в самый пик моего решения, которое словно расплавляет интеллект полной неопределенностью, я слышу свое имя.

Запись 64

Услышанное мной словно оказалось зовом из самих глубин тех мест, ныне являющихся тьмой, заставляющее вспомнить осколки рациональности, разбитые моими руками. Голос, который формально произнес собственное имя, цепной реакцией доводит адреналин и жажду хаоса до такого уровня. Единственный шанс, который понизит его, – это способ, используемый братом после собственной смерти.

– Неужели ты решил забыть про меня? – Мне хочется избавиться от этого голоса навсегда, и смерть слишком часто приходит на ум как способ этого добиться.

Обернувшись назад и прислонившись спиной к стене, я все же не теряю надежду, что это лишь малая ошибка. Вся центральная нервная система и каждая часть сознания делают непосильную и противоречивую задачу: не видеть и не слышать того, чего нет. Она идет ко мне, все так же самодовольно ухмыляясь, не меняя привычек и деталей внешности. Желание что-либо сказать приносит боль, ведь я знаю, чего стоит промолвить хоть слово – и я допущу хоть и слабую, но веру в происходящее. Да и для нее мои слова равносильны мыслям, и я закрываю глаза, готовый забыть все, если это поможет избавиться от нее. Ощущение такое, словно меня разрывает изнутри: головная боль, головокружение, озноб – стоило ожидать такого. И вот она подошла ближе, и почему-то я ощущаю это – ее дыхание на своем лице, волосы, касающиеся щек. И единственное, сдерживающее меня от высвобождения ярости, – это знание. Сделай я это – стану на шаг ближе к тому, кем стал мой брат.

– Рано или поздно это случится, и даже если ты не веришь в это, я прослежу, ты ведь знаешь. Но обещаю, что не сейчас, ведь есть гораздо более интересные события, которые ты опять пропускаешь. Я пришла сейчас для того, чтобы ты помнил, кто ты такой, ведь на распутье мы часто принимаем решение не от ситуации, а от наших желаний. И я верю, ты примешь правильное.

Она оказалась права, и те несколько секунд, когда пыталась устроить революцию, считая себя более развитой, доказывая это проявлением себя как Наоми, оказались важнее, чем думалось сначала. Проявив законное любопытство и признаки переживания вместо переговоров, я увидел последствия конфликта. Один опирается на стол, стоявший справа, пытаясь остановить кровь от огнестрельного ранения в правую ногу. Преследуемый ранее бродяга теперь обладает превосходством, приближая к смерти второго, безжалостно избивая его на полу посередине помещения, – правда, кажется, он уже закончил пару ударов назад. Все плохо, и тот, что еще жив, пытается уползти, упав только что на пол. Считанные секунды остаются до того, как этот маньяк возьмется за пока единственного человека, подающего признаки разумности. Последние удары окончательно лиши лица характерных черт, смешав осколки маски и мяса, а количество крови вокруг впечатляет, особенно учитывая, что вокруг в других помещениях ее нет, и она, как черная клякса на белом покрытии, выделяется, как ничто другое. Он встает, уже предвкушая грядущее отмщение и наслаждаясь им, что очень по нему видно. Я побежал по коридору, пока он подошел к первому, оставляя ему лишь секунды жизни.

– Наконец, решил присоединиться? – сказал он, увидев меня, не производя ни малейших агрессивных действий.

Я ничего не сказал и без предупреждения или остановки сразу ударил его ногой в живот, отчего он упал на бок. Со вторым ударом ногой по голове он откинулся назад, задев головой ближайшую стену, оставив следы крови на ней. Я сразу поднял пистолет и нацелил на него, и лишь слова «Нет, не убивай его, он нужен живым!» остановили меня от выстрела. Обернувшись, нетрудно было заметить в его движениях испуг, при виде, судя по всем, моей молчаливой, но до предела взвинченной натуры.

– Убьешь его – и, считай, все мы умрем. Лучше помоги мне, будет еще шанс.

Запись 65

Есть ли причины слушать того, кто не хочет дышать здешним воздухом, того, кому плевать на коллегу и товарища, того, кого я обязался убить при первой возможности, – причин слишком много, но только действительно ли они мои? Я убрал пистолет и помог ему встать.

«Сюда, здесь безопасно», – сказал он, указав на дверь впереди, которая относительно коридора, откуда я пришел, справа. Судя по раздавшимся стонам, Джеффри начинает приходить в себя, и, повернув голову, я увидел, как он тяжело пытается подняться с пола. Быстро дойдя до двери, мы вошли вовнутрь. Небольшая столовая с одним выходом впереди и справа. По левую сторону находятся буфет и кухонное оборудование, справа несколько столов и стулья. Он ввел команду блокировки и, прислонив к панели ключ-карту, запер деверь. Я сразу посадил его на ближайший стул. Кровь из ноги почти престала идти, импровизированный жгут из его ремня на удивление работает.

– Он не пробьет дверь, так что пока мы в безопасности.

Не слушая его слов, я отошел на шаг. Проверил пистолет и нацелил прямо в его голову, на вытянутой руке, отчего он сразу замолчал, и, уверен, выражение лица сменилось кардинально.

– Разница между мной и им лишь в том, что я не знаю, за что он ненавидит вас. – Я не слышу слов так, как слышал раньше, кажется, словно мои мысли транслируются ему в голову, – помни, мы с ним не такие уж и разные, и единственное, что помогает мне сдерживаться от того, чтобы не пристрелить тебя, – так это факт твоей пользы.

– Я понял тебя, понял.

– Скажи мне, раз представилась возможность, как вы скрывали это все от общественности? Сколько лет уже прошло, а никто…

– Лет? Да всего как полгода нет связи в жилых блоках, может чуть больше. Списали на сбой связи по началу, а потом…

– Полгода?

– Может чуть больше, я перестал считать время. Для тебя кажется мало, а для нас словно годы, потому что нет ни дня и ни часа, когда можно не делать то, что мы делаем.

– Ты не закончил, что вы сделали потом?

Сложно сдерживать себя в той ситуации, в которой я всегда рассчитывал на кровавую месть без слов и мотивов, особенно когда я помог этому человеку. И хоть через эту маску не видно его лица, я точно знаю, он боится и гадает, что же лучше – оказаться в его руках или моих.

– Даже не думай врать мне. Я прошел через весь жилой блок! – Он резко повернул голову на меня.

– Ты пришел из карантина? – удивленно и даже испуганно сразу спросил он, не слушая мои угрозы.

– Неожиданно, правда?

– Как ты выбрался из карантина? – забыв про страх, спросил он со всей возможной настойчивостью.

– Не твое дело…

– Нет, мое! Скажи мне, как ты пробрался сюда! – Его озабоченность этим вопросом проявила мой интерес больше, чем я думал.

– Выломал дверь у мостика. Почему тебе это так важно?

– Только не это! Надо скорее предупредить остальных! – Он начинал паниковать.

– Нет, ты не скажешь им про меня.

– Да ты вообще никому не нужен. Все были уверены, в карантине уже нет живых людей. Для чего создают карантин – для изоляции угрозы, в нашем случае, биологической. И если мы не изолируем эти секторы, то всему конец.

Я подошел вплотную к нему, крепко сжимая пистолет, ожидая лишь его агрессивной атаки. В его маске я вижу легкое отражение своего лица, своих глаз – и я солгу, если скажу, что не забыл о том, что передо мной стоит другой человек.

– Если мы не изолируем эти секторы, – спокойно, но настойчиво начал он, – и не предупредим о том, что карантин прорван, считай, ты зря остался в живых. Хочешь правды, хочешь, докажу, что все твои обвинения оказались ложными? Помоги мне. Иначе, если мы не остановим заражение, шансов на то, что я проживу еще пару дней, слишком мало, и можешь убить меня сейчас.

Он прав: умереть никогда не поздно, если нет причин жить. Но раз есть шанс изменить представление о тонах этого безумия, понять сам принцип проектировки кошмара вперемешку с кладбищем, навсегда отравивших мое сознание, то я пойду ему навстречу. Вопрос вот в чем: что я буду делать потом? Не в привычном хаосе и гневе, который окутает меня приятными тонами, если все пойдет не так, – нет. Есть ли шанс принять цивилизованный принцип жизни и стать человеком, который прилетел сюда? Возможно, где-то глубоко я мечтаю об этом, осталось найти причину.

Запись 66

Я пустил его вперед не только из-за знания этих коридоров, но и из-за отсутствия желания стоять к нему спиной. Оружие ему я не отдал, и пусть он будет вести нас по маршруту, остальные возможные конфликты я возьму на себя. Из-за ранения в ногу он постоянно опирается на стену, но держится лучше, чем я ожидал. Я бы хотел надеяться, что Джеффри – единственный, от кого следует ждать угрозы, но даже близко нет ощущения уверенности и доверия к чему-либо и кому-либо. Совсем недавно я думал, что здесь никого нет, – а теперь уже помогаю одному из виновных. Вокруг все так чисто и тихо, без намека на кошмар и все составляющие того места, из которого я вылез. Приходится каждую секунду напоминать себе о причинах, запрещающих мне замучить его до смерти.

Кажется, я уже смирился с той яростью, рвущейся наружу, ставшей источником моих сил, позволить которым окончательно выплеснуться наружу – это означает повторить судьбу Нолана. Но за всем этим скрывается шепот. Он не просто говорит, а именно что умоляет стать палачом на службе справедливого отмщения, которое рождено на боли и смерти тех несчастных, чью память я оскверняю, сдерживая себя каждую секунду. Я чувствую свое сердце, как никогда, а кулаки, сжатые до предела, вот-вот сломают рукоять пистолета. Что же не дает мне пустить кровь – никаких запретов давно нет на Векторе, да и не было никогда. Судить меня некому. И разве есть хищник страшней и опасней меня, кто-то или что-то составляющий конкуренцию за звание короля этих джунглей? Все это статичное спокойствие вокруг, отсутствие зверья так и провоцирует превратить все в сафари, так сказать, отплатить создателям созданием. Что они могут противопоставить: никто из них не умеет драться, и вряд ли есть те, кто прошел хотя бы через половину того, что я. Информация, лекарство, спасение с Вектора – что они могут предложить взамен на милосердие того, кто почти стал королем?

– Эй, ты в норме? – Он отдернул меня словами от тягостей восприятия и попытки оставаться собой.

– Смотря что считать нормой. – Мы остановились посреди коридора. – Тебе не понять. Ты прячешься от ответственности за оправданиями, так же как от заражения за своей маской.

– Это простая безопасность, иначе я бы стал таким, как все. Кому от этого было бы лучше? – Он понимал мой настрой и старался быть нейтральным.

– Вот скажи мне, раз уж так тянет на разговор, что это за зараза, которой пропитан весь карантин?

– Это то, с чем мы пытаемся бороться. – Он прислонился спиной к стене и стал проверять ногу.