— Мне хорошо с тобой, Ваня, — прошептала Маша. — Очень хорошо. Но я хочу сказать, ты понимаешь… Ты не поймешь. Просто мне сейчас так грустно! Я как-то вдруг подумала… Ты не поймешь…

Он видел, что ей трудно говорить, что ей действительно плохо, и очень хотел помочь:

— О чем ты. Маша, о чем? Расскажи мне. Честное слово, я все пойму, потому что люблю тебя.

— Мне очень грустно, Ваня.

Она прислонилась спиной к фальшборту и смотрела мимо него. Слезы на щеках ее высохли. Тонкие пальцы нервно сжимались и разжимались на его запястьях.

— Я все потеряла, Ваня. Я потеряла мужа. А еще раньше потеряла ребенка, когда он заставил меня сделать аборт. Я потеряла родителей, потеряла тебя, я потеряла всю Москву, всех людей того времени. Я потеряла их раньше, чем попала сюда. Собственно, я и попала-то сюда потому, что у меня крыша съехала на артуровской тематике, на кельтской культуре и истории древней Ирландии. Мне чудилось, что все здесь так красиво. Мне снились по ночам благородные странствующие рыцари и их несравненные дамы сердца. Тебе ли объяснять, Ваня, каким ужасным оказалось все это вблизи… Я была просто в трансе, я целую неделю говорить не могла. Я и сейчас не понимаю, как можно здесь жить.

— Постой, постой, любимая, — сумел он наконец вторгнуться в непрерывный поток ее эмоциональной речи. — Но мы же именно здесь нашли друг друга, а ты спрашиваешь, как жить. Мы же теперь вместе, разве не это главное?

— Ах, Ваня, — вздохнула Маша. — Я тебя очень, очень люблю. Правда. Но сегодня у нас, наверное, ничего не получится, не обижайся…

— Что, — понял он по-своему, — день сегодня какой-нибудь неправильный?

— Да нет же, глупый! Вечно вы, мужики, только о физиологии и думаете. Нет, с этими делами все нормально. Просто настроение какое-то ужасное. Понимаешь?

— Понимаю.

Он нежно поцеловал ее в щеку.

— Я дура. Ну скажи мне, что я дура!

— Не скажу, — шепнул он. — А ужасное настроение — это поправимо. Знаешь, что такое химические средства воздействия на организм?

— Знаю, — улыбнулась Маша. — Но ты уже, кажется, навоздействовался.

— Не-а. Это вчера. А сегодня я только с Курченком пива тяпнул. Надо же было ему снотворного подсыпать.

— С чем ты пива тяпнул? — не поняла Маша. — С каким цыпленком? Вроде рыбой закусывали.

— Да не с цыпленком, а с оруженосцем моим. Это я его так ласково зову иногда.

— Смешно, — сказала Маша. — Ну ладно. А с Бригиттой что ты сделал? Тоже усыпил?

— Конечно, я налил ей вина.

— И разумеется, сам — за компанию?

— Ну, совсем чуть-чуть, ну совсем!..

— Ой, Ванька, да ты же алкоголик! Ну а со мной что ты пить собираешься?

— А ты догадайся. — Иван повернул ее к себе, нежно приподнял голову пальцами за подбородок и пристально посмотрел в глаза.

И Маша вспомнила.

— Айсидора дала мне этот кувшин?

— О, йес, виз голден пробка.

— Пробка по-английски будет «stopper», — механически поправила Маша. — И между прочим… Ой, ты что, уже видел этот кувшин? Ты знаешь, где он стоит?

Иван лишь молча кивнул.

— Но ведь это Бригитта должна была принести его нам по ошибке! Так написано во всех древних текстах.

— Значит, врут твои древние тексты, Машка, — спокойно прокомментировал Иван. — Ошибки не будет. Лично я принесу тебе заветный кувшин, потому что Бригитта спит и ее сегодня не добудиться.

— Неси! — шепнула Маша-Изольда.

И он почувствовал, как она уже сгорает от желания. Вот чудачка! «Настроение у нее ужасное»!

* * *

А в королевской каюте было здорово. Родичи ирландцы позаботились обо всем. Была даже чистая вода в большом кувшине и специальная лохань для гигиенических мероприятий. Во всяких ароматических мазях и моющих жидкостях тоже недостатка не ощущалось. Ну а широкую кровать, застеленную мягкими шкурами и тончайшим бельем, словно специально кто-то готовил для любовных утех.

У них сегодня все было впервые. И по легенде, и на самом деле. Они стеснялись раздеваться на глазах друг у друга, и Иван отворачивался, пока журчала в углу сладкой музыкой струйка воды из огромного кувшина. Наверное, ей было бы гораздо удобнее, если бы он подержал тяжелый сосуд, но и она стеснялась попросить. И он лежал уже совсем нагой, когда она в ажурной, почти прозрачной ночной рубашке пошла к нему. Она держала в руке высокий серебряный кубок, и он наполнил его едва ли не до краев ароматным золотисто-коричневым напитком и глотнул первым. Потом глотнула она и закашлялась.

— Боже, я и не думала, что это так крепко!

— Ну, знаешь, — промямлил Иван, — они тут, наверное, тоже травки на спирту настаивать умеют.

— На спирту? — переспросила Маша. — Да они его еще перегонять не научились. Не было спирта в десятом веке. Понимаешь?

— Не может быть! — проворчал Иван. — Ты, главное, пей. Это дело полагается выпить целиком.

— А может, это и не спирт, — проговорила Маша после второго куда как более удачного глотка. — Вкусно.

— Еще бы, — согласился Иван. — Знатное пойло. Допиваем.

И они допили. И Маша напрочь забыла про свое ужасное настроение, и нырнула под одеяло, и зашептала:

— Милый! Какой ты милый! Иди ко мне… Скорее… скорее…

И он, то ли робея, то ли просто подсознательно растягивая удовольствие, делал все нарочито медленно, постепенно, не сразу. Целовал ее в губы, в шею, потом в набухшие, отвердевшие соски, а руки опускались ниже, ниже и поднимали ей рубашку, и он все-таки откинул одеяло, перестав наконец стесняться, и увидел ее всю в дрожащем свете тихо потрескивающих факелов. И она таяла от нетерпения и уже начала тихо стонать, раскрываясь ему навстречу, и его пальцы удивленно и смешно путешествовали по тому, что выглядело столь понятным и знакомым на цветных фото в польских журналах, но здесь и сейчас, в реальной жизни, оказалось почему-то таким таинственным, восхитительно сложным, путано-трепетным. И еще смешнее он тыкался чуть позже, уже не пальцами, и все никак не мог попасть, а она тихонечко и совсем не обидно смеялась и помогала ему, направляя нежными легкими прикосновениями…

Иван задыхался от восторга, и, конечно, все кончилось быстро-быстро, почти не начавшись, но Маша нисколько не удивилась, не расстроилась, она просто ждала, даже не открывая полностью глаз, легонько постанывала, обхватывая его ногами, осыпая поцелуями лицо и стараясь не упустить, не упустить волшебное ощущение зарождающегося внутри тепла. А ему так не терпелось исправиться, что за какие-то считанные минуты он полностью вернул себе весь растраченный пыл и слился с нею в единое прекрасное целое, теперь уже уверенно и точно, и они закачались, и закачался корабль, и волны стали вздыматься все круче и круче, качался весь мир, мир падал куда-то, и этому не было конца, потому что волны любви бушевали вне времени, потому что любовь принадлежала вечности… А потом вспыхнуло огромное жаркое солнце, и они оба закричали.

* * *

Иван и Маша лежали рядом, оба на спине, и было уже просто нелепо закрываться друг от друга. А еще им было жарко, и Маша даже рубашку не опускала.

— Какая ты красивая! — прошептал он.

А она посмотрела на задранные к самому подбородку кружева и сказала в ответ:

— Знаешь, как старшая сестра подарила младшей на свадьбу вместо ночной рубашки шарфик? Младшая удивилась, а та говорит: «Какая разница? Все равно к концу ночи на шее будет».

— Славная история, — улыбнулся Иван. — Тоже из древних кельтских сказаний?

— Не исключено, — сказала Маша. — О происхождении анекдотов филология умалчивает. Эх, покурить бы сейчас! — добавила она вдруг мечтательно.

— Не трави душу. Я-то в прежней жизни не так, как ты, курил. Меня тут поначалу буквально ломало. Но на нет и спроса нет. Сумел отучить себя от самой мысли о курении. А вот ты взяла да напомнила. Эх, Манюня!.. А впрочем… Подожди меня здесь.

— Боже мой, что ты придумал?

Голос ее был томным, и в нем слышалось радостное предвкушение.

Только в абсолютно пьяную голову, да еще одурманенную чарами любви, могла прийти такая безумная идея — отправиться в трюм на поиски сигарет.

И тем не менее сигареты там были — пачка светлого «Соверена» лежала в соломе на дне того самого ящика, где давеча он обнаружил скотч. А вот квадратная бутыль как раз пропала. Или он сам швырнул ее за борт? Иван не мог вспомнить. Да и не важно это. Главное — чудо свершилось. Пачка сигарет — буквально по щучьему веленью, по моему хотенью. Что дальше будем просить, а, Иванушка-дурачок?

Однако он почувствовал, что надо знать меру, и ничего просить не стал.

А Маша тоже не удивилась, только обрадовалась:

— Смотри-ка, настоящие, английские! Я вот по этим надписям различаю.

— Известное дело, — протянул Иван, сладко затягиваясь. — Ты у нас признанный специалист по всяким надписям. Одно слово — филолог.

Маша блаженно улыбалась. Окутанная клубами дыма, абсолютно голая, с распущенными пышными волосами, в небрежной, можно сказать, откровенной позе… Увидел бы кто — здесь и сейчас, — точно назвали бы ведьмой. А Иван любовался, и голова его шла кругом, то ли от никотина с долгой отвычки, то ли от этой немыслимой, действительно потусторонней красоты.

— Слушай, филолог, а вот скажи мне, ты-то как попала в Ирландию? Насчет съехавшей крыши я уже понял, ты мне по фактам расскажи: когда, что и как.

Маша рассказала, и Иван поделился своими воспоминаниями о последних днях в Грозном и Моздоке, а также обо всех бурных событиях здесь, в Британии и Ирландии. После чего оба тяжко задумались.

— Ты полагаешь, это путешествие во времени? — спросила наконец Маша вполне серьезным тоном.

— Вот уж во что никогда не верил! — фыркнул Иван. — Я очень уважаю логику, простую и строгую. Режьте меня, но причина не может быть раньше следствия. Это по Герберту Уэллсу можно во времени туда-сюда колесить, а Брэдбери со своей раздавленной бабочкой, по-моему, всех этих любителей «хрононавтики» раз и навсегда на место поставил. Это же элементарно, Ватсон. Помнишь рассказ «И грянул гром…»?

— Да, было что-то такое, — вяло откликнулась Маша. — Но с другой стороны, мир, в котором мы оказались, очень мало похож на царство теней.

— Не спорю, тени, как правило, друг друга в капусту не шинкуют. Но зачем так однозначно интерпретировать иную реальность. Царство теней — это у древних греков, что ли, было? Существует же куча других представлений о загробном мире. А согласись, ведь не приходится сомневаться, что там, на нашей Земле, мы умерли. А значит, как ни крути, мы теперь на том свете. Точнее, мы прошли через тот свет и вынырнули еще где-то. Понимаешь?

— Ничего я не понимаю, — сказала Маша. — Ты зануда. Или — как это сейчас говорят? — негатив.

И тут их опять потянуло друг к другу, хотя, казалось, уже слипаются глаза, и, чтобы устранить это противоречие, Иван предложил:

— А давай еще по маленькой приворотного зелья. Хорошо забирает!

— Давай! — обрадовалась Маша. — Действительно хорошо.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

которая знакомит читателя с новым и очень важным для нашей истории персонажем — традиционным добрым волшебником, человеком почти всемогущим, но даже после встречи с ним Тристан и Изольда, ни чуточки не смутившись, продолжают заниматься все тем же — любят друг друга

Им довелось провести вместе еще две ночи, прежде чем корабль причалил к берегам Корнуолла, и были они не менее, а может, и более прекрасными, да только помимо ночей случаются еще в жизни дни, и об этом тоже нелишне рассказать.

Поутру Тристан удалился к себе и спал до полудня. А когда встал и вышел на палубу, оказалось, что проснулись они с Изольдой минута в минуту, и вот она тоже открывает дверь и, перешагивая через комингс, идет к нему с сияющей улыбкой на лице. И Тристан почувствовал себя совершенно счастливым. И в этом одновременном пробуждении увиделся ему перст Божий, и надежда великая на всепобеждающую радость. Ни ему, ни ей еще никогда не было так хорошо. Море, солнце, крики чаек, теплый попутный ветер, уютное поскрипывание мачт и шуршание просоленных канатов оснастки — все пробуждало искренний восторг в душе.

Такими их и увидела Бригитта. И сразу все поняла без слов. И не расстроилась, не обиделась, а тоже улыбнулась широкой ясной улыбкой. Такова была сила этого чувства — оно выплескивалось из любящих сердец наружу, потому что переполняло их, выплескивалось и охватывало всех окружающих. А впрочем, уж не волшебный ли напиток сыграл свою роль в настроении Бригитты?

— О госпожа, — метнулась камеристка к Изольде. — Тристан сделал так, чтобы я спала всю ночь. Но я и во сне всегда вижу вас, госпожа. Каюсь, не уберегла кувшин с любовным зельем, доверенный мне самой королевой Айсидорой, не воспрепятствовала вам, когда вы дерзнули взять его, признаюсь, госпожа моя! Вот почему я видела во сне, как вы любили друг друга.

«Складно звонишь, чувиха!» — подумал про себя Тристан и сказал:

— Ах, Бригитта, как же тебе не стыдно лгать! Разве так каются перед лицом Господа нашего Иисуса? А ну-ка рассказывай всю правду Или я все-таки позову Курнебрала, ведь не пристало благородному рыцарю отрубать голову простой негодной девчонке.

— Пощади! — взмолилась Бригитта и разрыдалась в голос.

А потом, еще растирая по щекам слезы, проговорила:

— Рассказывай теперь, не рассказывай — конец один. Ведь госпожа моя Изольда, если узнает все, обязательно велит казнить. Она такого простить не сумеет.

Изольда потемнела лицом, глаза ее превратились в щелочки, кулаки сжались так, что костяшки побелели.

— Обещаю простить. Слово принцессы ирландской. Говори все, как было.

Чего она ожидала услышать, каких ужасов смертных, потом и сама вспомнить не могла, но обещание это далось ей тогда с трудом, потому что не забылась еще, не стерлась из памяти безобразная сцена в бане, сцена, по понятиям Изольды, ни в какие ворота не влезающая и ни одним хронистом или поэтом ни в одной стране не описанная. Изменой со стороны Тристана Изольда тот случай считать не могла, все-таки он находился в очень пикантном положении, да и состояние его физическое многое оправдывало, а вот к Бригитте испытывала она даже не то чтобы ревность, а скорее зависть. Подумать только: двадцатилетняя девственница с легкостию необычайной на глазах у хозяйки исполнила то, что для самой Изольды, безусловно, стало бы серьезным барьером. И главное, о чем было стыдно вспоминать: ведь помимо зависти и высокомерной злости, она испытала тогда сильнейшее возбуждение, и ей понравилось(!) смотреть на них, ей было приятно(!). Ну да, это было, как дома в постели запустить по видику порнушку. Только в роли порнозвезды — ее любимый, и не на экране, а живьем. Боже! Да ведь это же грех большой…

Ну а когда Бригитта покаялась, в голове у Маши-Изольды образовался уже полнейший винегрет. Смутно припоминалось ей из уроков матери Айсидоры, что для оказания весьма сильного действия на человека требуется совсем немного приворотного зелья, буквально капля. И эту каплю ее Тристан, ее Ваня, безусловно, выпил с Бригиттой. А поскольку разоткровенничалась не только служанка, но и любимый ее, то думала она теперь и о других каплях — о каплях, оставшихся на дне кувшина, благополучно смешавшихся с виски и сделавших-таки свое черное дело.

Однако в действительности ни один из них троих на данный момент не чувствовал в себе никаких изменений. Иван и Мария любили друг друга не менее страстно, чем всегда, Бригитта честно призналась, что по-прежнему мечтает о любви с Тристаном, в чем, разумеется, ей было отказано. И потому, что доблестный рыцарь не ощущал в душе ответного чувства, и потому, что Изольда оставалась для Бригитты хозяйкой, а преданность своей госпоже камеристка намерена была хранить свято и в этом казалась искренней.

Курнебрал же все еще спал богатырским сном — очевидно, в сочетании с пивом снотворная травка действовала сильнее, — однако было ясно, что и его придется посвятить в случившееся, во всяком случае, частично. Там, при дворе короля Марка, и ей, Изольде, и Тристану позарез нужны будут союзники, то есть люди, которым можно довериться.

— Вы теперь не проживете друг без друга, — констатировала Бригитта со всей ирландской прямотой и юношеским максимализмом.

— Ты в этом уверена? — позволил себе усомниться Тристан.

— Еще бы! Мудрая королева Айсидора черпает рецепты своих снадобий из самого Аннона, а для любовного напитка не существует противоядий. Те, кто испил из этой чаши, так и умрут влюбленными друг в друга. Я это знаю наверняка. И госпожа моя Изольда тоже знает.

Изольда почла за лучшее промолчать, а Тристан спросил:

— Ну а что же случится, если этот напиток выпьют сразу несколько человек?

— Не знаю, — растерялась Бригитта. — Наверное, они просто сойдут с ума…

И Тристан подивился живости ее ума.

— Это страшно, — проговорил он.

— Страшно… — повторила Бригитта, словно эхо, и вдруг закричала: — Но ведь ты не пил этого зелья! Ты же все выплюнул!

— Конечно, милая девочка, конечно, — успокоил он ее. — Клянусь, я не проглотил ни капли.

Они помолчали, затем Бригитта сказала: