Элрик: Лунные дороги

Постепенно сны обретали форму, и меня вновь начали преследовать голоса: на языках, которые я не понимал, они зачитывали длинные списки непривычных имен, которые и не выговорить. Казалось, я слышу имена всех, кто погиб страшной смертью с самого начала времен, и всех, кому еще предстоит умереть.

Возвращение кошмаров повергло меня в смятение. Мои встревоженные слуги считали, что нужно пригласить врача, а лучше всего поехать в Берлин и показаться специалисту.

Но прежде чем я решился что-то предпринять, вернулся белый заяц. Он легко перепрыгивал через трупы, сновал меж ногами воинов в железных доспехах, скакал под пушками и копьями тысяч воюющих из разных народов и религий. Теперь я не знал, хочет ли он, чтобы я следовал за ним. Сейчас он ни разу не оглянулся. Я ждал этого, хотел снова заглянуть ему в глаза, чтобы понять: может быть, он – это я, наконец-то свободный от вечной борьбы? Заяц будто возвещал об окончании ужаса; я хотел понять, что он означает. Я попытался позвать его, но онемел. Затем оглох. И ослеп.

Неожиданно видения мои прекратились. Я просыпался утром со странным ощущением, теряя гаснущие обрывки исчезающей реальности, лишь со смутными воспоминаниями о том, что испытал. А еще с замешательством и леденящим ужасом. Я помнил лишь, как белый заяц скачет по полю битвы среди груд искалеченных тел. Ощущение не слишком приятное, но и оно приносило облегчение после ночной битвы.

Исчезли не только кошмары, но и обычные сны, что приходят перед самым пробуждением, грезы об учебе и прочих безобидных делах. Человек с моей внешностью мог надеяться в лучшем случае на жизнь отшельника в те дни тревожной паузы после вооруженного противостояния, которое мы стали называть «Великой войной, что положит конец всем войнам». Это теперь мы знаем, что все столетие стало веком войн: за одним ужасным конфликтом следовал другой. Добрую половину из них пытались оправдать, используя слова «священная война», «за нравственность» или «права угнетаемых меньшинств». Но почти все они начинались из-за животных инстинктов и краткосрочных целей, из-за жестокой алчности и отвратительного фарисейства, подобно тому, как крестоносцы проливали кровь и сеяли ужас на улицах Иерусалима во имя Бога и справедливости.

На протяжении этого века было украдено немало мирных снов, подобных моим. Так много благородных мужчин и женщин, честных душ, кому наградой стали лишь муки и жестокая смерть.

Вскоре мы увидели, как с молчаливого согласия церкви улицы Бека украсились портретами Адольфа Гитлера, канцлера Германии, в рыцарских сияющих доспехах на белом коне; в руках он нес знамя Христа и Святой Грааль, словно легендарный спаситель нашего народа.

Эти узколобые обыватели презирали христианство, они же сделали свастику символом современной Германии, и они были не прочь извратить наши самые святые идеалы и исторические образы, используя их в своих мерзких целях.

Мне кажется, у всех негодяев-политиков есть одна отличительная черта: они говорят о правах людей и надежде на будущее, подбирая такие фразы, что у избирателей слезы наворачиваются, и при этом всегда обвиняют в мировых проблемах кого-то другого. Ведут вечные разговоры об «иноземной угрозе», страхе перед «чужаками», «тайных агентах» и «нелегальных иммигрантах».

Я до сих пор слышу эти голоса в современной Германии, Франции и Америке и во всех остальных странах, которые мы когда-то считали слишком цивилизованными, чтобы допустить подобные ужасы.

Прошло много лет, но я все еще боюсь, что этот ужасный сон ко мне вернется и проснуться я больше не смогу. Сон, гораздо более реальный, чем сама реальность, сон без конца. Вечный сон. Сон, в котором я испытал всю сложность мультивселенной, во всем ее безграничном разнообразии и полноте, с возможностью причинять зло и способностью творить добро.

Возможно, это единственный сон, который у меня не украли.

Глава вторая

Нежданные родственники

Я все еще ждал повторного звонка Герти, когда, в начале 1934 года, в Бек приехал нежданный гость, и этот визит меня несколько встревожил.

Браки и прочие связи позволили нашей семье породниться с наследными правителями Миренбурга, столицы Вельденштайна, который аннексировали сначала нацисты, а потом и Советы. Родичи наши происходили из славян, но на протяжении сотен лет нас связывали с Германией общая культура, язык и старые традиции. Моя семья по обычаю проводила в Миренбурге по крайней мере несколько месяцев в году. Другие же родственники, к примеру дядя Рикки, в Германии опальный, предпочитали проживать там постоянно.

Правители Миренбурга не устояли перед новыми веяниями века. Они тоже пережили гражданскую войну, спровоцированную иноземцами, что всегда пытались захватить Вельденштайн. Власть перешла к семье Баде-хофф-Красны, но они скорее служили австрийцам, чем были независимыми правителями. Брачными узами они связали себя с фон Минктами, одной из величайших династий Миренбурга. Для мадьяров крохотная страна тоже представляла интерес. Сейчас Вельденштайном правил мой кузен Гейнор, его матушка слыла когда-то первой красавицей Будапешта и даже в почтенном возрасте обладала острым государственным умом.

Я знал тетушку и восхищался ею. Зрелая женщина умела произвести впечатление и правила доставшейся ей страной не хуже Бисмарка.

В последние годы она сильно сдала. Поднимающий голову фашизм привел ее в смятение и подорвал силы. Успехи Муссолини она считала мерзостью, а политические лозунги Гитлера, его амбиции и заявления – непостижимо мелочными и вредными. В последний раз, когда мы виделись, она сказала, что у Германии украли душу и Гитлер обращается к безжизненному телу германской демократии. Он никого не убивал. Он сам восстал из могилы, говорила она. И трупный яд быстро охватил всю страну, как эпидемия.

– И где теперь душа Германии? – спросил я. – Кто украл ее?

– Надеюсь, она в безопасности, – подмигнула тетушка, полагая, что я достаточно умен, чтобы понять ее намеки. И больше на эту тему она не сказала ничего.

Князь Гейнор Пауль Сент-Одран Бадехофф-Красны фон Минкт не обладал рассудительностью своей матушки, но унаследовал яркую мадьярскую внешность и шарм, с помощью которых разоружал своих политических оппонентов. Одно время он разделял политические взгляды матери, но вскоре пошел дорогой, в те дни выбранной многими разочарованными идеалистами: в фашизме он увидел ту силу, что сможет возродить измученную Европу и облегчить боль пострадавших в результате войны.

Расистом Гейнор никогда не был. Вельденштайн традиционно покровительствовал евреям (к цыганам же там относились не столь терпимо), и фашистские взгляды кузена, по крайней мере, то, как он их представил, походили скорее на взгляды Муссолини, чем Гитлера. Тем не менее лично я считал его идеи глупыми и отвратительными, этаким ханжеским попурри эксплуататорского класса. Они не соответствовали ни одной серьезной философской или политической традиции, пусть даже ими соблазнились такие мыслители, как Хайдеггер, основаны они были лишь на нескольких неверно истолкованных высказываниях Ницше.

Однако я смутился, когда он приехал ко мне в черном «мерседесе», украшенном свастикой, да еще и в форме капитана СС – «элитных» частей, считавшихся теперь главнее рёмовских СА, самых первых штурмовиков фрайкора, от которых Гитлер позже открестился. Повсюду еще лежал снег. Летом этого же года Эрнста Рёма и прочих соперников Гитлера по партии, ставших для него обузой, убьют во время так называемой «ночи длинных ножей». Самым заклятым врагом Рёма, чей быстрый подъем в рядах партийной элиты начался тогда же, был невзрачный мелкий ханжа Генрих Гиммлер, глава СС в вычурном пенсне, бывший специалист по куроводству – вскоре он станет вторым лицом после Гитлера.

Мой слуга Рейтер открыл перед ними дверь и, не скрывая пренебрежения, взял у моего кузена визитку. С сарказмом в голосе он объявил, что мы имеем честь принять у себя капитана Пауля фон Минкта. Пока неустрашимый Рейтер вел гостей по лестнице, Гейнора дважды назвали капитаном фон Минктом, сначала его водитель, а затем и прусский лейтенант Клостергейм, с худощавым лицом, напоминающим череп, и глубоко посаженными блестящими глазами.

В черной с серебром форме и черно-красной повязке со свастикой Гейнор выглядел импозантно и зловеще. Он был, как всегда, говорлив и весел и даже пошутил по поводу формы, пока поднимался за слугой по лестнице. Я пригласил его составить мне компанию на террасе перед ужином, как только он устроится в отведенной ему комнате и освежится. Предполагалось, что его водитель и секретарь Клостергейм поужинают в комнате для слуг. Клостергейма это, похоже, задело, но он ничего не сказал, как человек, которого оскорбляли так часто, что он перестал на это реагировать. Я порадовался, что он не будет ужинать с нами. Болезненная сероватая кожа, обтягивающая череп, делала его похожим на покойника.

Вечер стоял довольно теплый, луна начала подниматься, но солнце еще не зашло, и окружающий ландшафт наполнился серебристым блеском и таинственными кроваво-красными тенями. Наверное, это был последний снег в году, и я почти пожалел, что он скоро растает.

Прикуривая сигарету, я краем глаза заметил какое-то движение слева, и вдруг из кустов выпрыгнул крупный заяц-беляк. Он выбежал на багровеющую в лучах уходящего солнца лужайку и замер; посмотрел по сторонам, сделал еще несколько неуверенных прыжков. Заяц выглядел точно так же, как в моих снах. Я едва не позвал его, но инстинктивно промолчал. Побоялся, что нацисты решат, что я спятил, или, еще хуже, начнут меня в чем-то подозревать.

В то же время мне хотелось как-то подбодрить зайца, показать, что здесь ему не грозит опасность. Я чувствовал то же, что, наверное, чувствует отец к своему ребенку.

Наконец заяц окончательно решился и сиганул вперед. Я смотрел, как снежинки поземкой взметались в воздух вокруг лап зверька, пока он бежал к темнеющим дубам на другой стороне лужайки. Сзади раздался какой-то шум, я отвлекся, а когда посмотрел снова, заяц уже исчез.

Гейнор спустился на террасу в отличном вечернем костюме и взял из портсигара предложенную ему сигарету. Мы сошлись на том, что зрелище лучей предзакатного солнца, играющих на верхушках старых дубов и кипарисов, заснеженных крыш и покосившихся печных труб Бека, весьма пользительно для души. Мы почти не говорили, наслаждаясь видом, – Гёте непременно описал бы его в стихах. Я упомянул, что по лужайке пробежал заяц-беляк. Кузен отреагировал как-то странно. Пожал плечами и сказал:

– Он нам не помешает.

Даже когда сгустились сумерки и стало холодней, мы продолжили сидеть на террасе под луной, беседуя о всяких пустяках, дальних родственниках и общих знакомых. Он упомянул об одном человеке. Я сказал, что был удивлен, узнав, что тот стал нацистом. И зачем это вообще нормальным людям? Вопрос повис в воздухе. Гейнор рассмеялся:

– Ну что ты, кузен. Не бойся! Я‑то в добровольцы не записывался. Членство в партии – пустая формальность, как и звание почетного капитана СС. Я, как говорится, оказал им честь. Кроме того, в наши дни форма весьма полезна во время поездок по Германии. Несколько недель назад, после того как я побывал в Берлине, они сделали мне предложение. Я согласился. Они заверили, что в случае войны меня точно не призовут! Приехали лично, с посланием. Ты же знаешь, как они относятся к таким людям, как мы. Вон Муссолини даже короля принял в партию. А все потому, что это убеждает даже таких закоренелых скептиков, как ты: нацисты теперь не просто банда необразованных, безработных и недалеких мясников.

Я сказал, что на меня это точно не подействует. В моих глазах они остались такими же бездельниками, которые к тому же тратят все силы и средства и без того разграбленного государства на привлечение в свои ряды аристократов, чтобы благодаря их авторитету к партии начали относиться по-другому.

– Именно так, – согласился Гейнор. – Но ведь мы же можем использовать этих бездельников в собственных целях. Чтобы изменить мир. В глубине души они прекрасно понимают, что у них нет ни реальной нравственной основы, ни приличной политической программы. Они лишь могут захватить власть, и только. Им нужны такие люди, как мы, кузен. И чем больше таких людей вольется в их ряды, тем скорее они станут похожими на нас.

Я сказал ему, что по своему опыту знаю: чаще люди становятся похожими на них. Он возразил: это лишь временно, ведь таких, как мы, в руководстве еще мало.

– Это опасная логика, – отозвался я. – Никогда не слышал, чтобы люди портили власть, но видел многих, кого испортила она.

Гейнор решил, что это весьма забавно, и добавил:

– Все зависит от того, что ты имеешь в виду под властью. И как ты используешь власть, обладая ею.

– Как-как, нападая на граждан, исправно платящих налоги, и распуская слухи об их национальности и религии, – отрезал я. – Ты ведь такую власть имеешь в виду?

– Конечно, нет, – ответил он. – «Еврейский вопрос» – полнейшая чушь. И все это знают. Бедные евреи всегда были козлами отпущения. Ничего, они переживут весь этот политический фарс. Физические упражнения на свежем воздухе еще никому не повредили. Я что, не видел фильмов о том, что творится в лагерях? Там же есть все удобства.

Гейнору хватило такта сменить тему, когда мы пошли ужинать. За едой мы обсуждали нацистскую программу реорганизации юридической системы и как это повлияет на юристов, прошедших традиционную подготовку. В то время мы еще не понимали, как фашизм разрушает души тех, кто верит в него, мы всего лишь обсуждали хорошие и плохие аспекты системы. Лишь через год-два простые люди начнут понимать, какое зло овладело нашим народом. Взгляды Гейнора не слишком отличались от общепринятых. Мы постепенно привыкли к антисемитским лозунгам и считали, что в них нет особого смысла, что их единственная цель – получить дополнительные голоса избирателей правого крыла. Если многие наши еврейские друзья не относились к происходящему всерьез, то нам-то чего бояться? Мы даже не заметили, как и когда нацисты начали претворять лозунги в реальность.

И хотя концентрационные лагеря появились практически сразу, как только нацисты пришли к власти, и методы их в целом не изменились с начала и до самого конца, мы никогда прежде не сталкивались с такой отвратительной жестокостью и ужасом. В своем желании избежать мерзостей, пережитых в траншеях, мы сотворили еще большую мерзость, руководствуясь своими неуемными аппетитами и страхами. Даже когда нам рассказывали вполне достоверные истории о зверствах нацистов, мы думали, что это всего лишь частные случаи. Даже когда евреи наконец поняли, что происходит на самом деле, и когда они стали главным объектом этой жестокости, то и тогда…

Фундаментальные социальные основы демократии, за свободу которой боролись наши предки, шаг за шагом, на протяжении многих веков, мы воспринимали как должное, не ценили то, что составляло костяк нашего общества. И когда его разрушили и забыли, мы растерялись, не зная, что и думать.

Демократические свободы и права были настолько естественны и неотъемлемы, что граждане спрашивали: «За что? Что я такого сделал?» – у банды головорезов, отменившей главенство закона и заменившей его жестокостью, яростной ненавистью, презрением и нездоровой сексуальностью. Из-за отсутствия мужества и самоуважения мы отдали власть не блюстителям закона, а палачам, грабителям, насильникам и убийцам. И они взяли над нами верх! «Нам нечего бояться, кроме самого страха», – сказал великий Рузвельт. В данном случае страх победил.

Я не слишком суеверен, но мне казалось, что наш мир охватило настоящее зло. Как ни парадоксально, в начале века все верили, что вскоре и войны, и любая несправедливость будут искоренены. Может, это расплата за нашу беспечность? Казалось, смрад кровавой бойни англо-бурской войны, побоищ в бельгийском Конго, армянского геноцида, Великой войны, миллионов разлагающихся трупов, наполнивших траншеи и канавы от Парижа до Пекина, привлек внимание демонических сил. Жадно глотая мертвечину, эти силы росли и укреплялись, пока не принялись охотиться на живых.

На террасе стало слишком холодно, поэтому после ужина мы решили перейти в кабинет, чтобы выкурить сигару-другую, наслаждаясь бренди с содовой и старыми добрыми благами цивилизации. Я наконец сообразил, что мой кузен приехал сюда не ради отдыха, а по делу, и ждал, когда он к нему приступит.

Прошлую неделю он провел в Берлине и торопился поделиться последними слухами из жизни гитлеровской верхушки. Геринг оказался величайшим снобом, которому нравилось обхаживать аристократов. Поэтому князь Гейнор (немцы предпочитали называть его Паулем фон Минктом) получил личное приглашение рейхсмаршала, что, по мнению кузена, намного лучше, чем гостить даже у самого фюрера.

– Гитлер, – заверил он меня, – самый заурядный и скучный человек на земле, он без остановки разглагольствует лишь о своих незавершенных планах и постоянно крутит одну и ту же пластинку Франца Легара.

Вечер в компании с Гитлером, рассказывал он, тянулся намного дольше, чем ужин с тетушкой, так и оставшейся старой девой. Гейнор поверить не мог словам старых друзей о том, что раньше Гитлер весь вечер развлекал гостей шутками и пародиями, заставляя их корчиться от смеха. Геббельс держался особняком, лишь изредка вставляя колкие фразы, а вот с Герингом было весело, потому что ему на самом деле нравится искусство, остальные же просто делают вид. Он занялся спасением картин, которым угрожала нацистская цензура. В своем доме в Берлине он собрал целую коллекцию предметов искусства, включая немецкие древности и оружие.

И хотя Гейнор говорил обо всем этом с иронией и издевкой, я засомневался, что он просто подыгрывает нацистам, желая оградить Вельденштайн от их влияния. Он сказал, что проникся политическим прагматизмом ситуации, надеясь, что новые хозяева Германии купятся и позволят его маленькому государству остаться независимым, хотя бы чисто внешне. И все же в его словах ощущалось и кое-что другое. Его затягивало в эту порочную трясину извращенного романтизма. Ему нравилась невероятная сила, которую обрел Гитлер с приспешниками. Казалось, Гейнор желал не просто разделить с ними эту власть, а завладеть ею полностью. Может быть, стать новым князем Великой Германии? Гейнор пошутил, что еврейской и славянской крови в нем столько же, сколько арийской, но нацисты не станут обращать внимания на его предков до тех пор, пока он приносит им пользу.

Стало понятно, что капитан фон Минкт в настоящее время им, видимо, чем-то полезен, раз уж они выделили ему автомобиль с водителем и секретаря. По его поведению я понял, что он прибыл сюда не просто так. Я доверял своим глазам и умел делать выводы. Неужели Гейнор приехал, чтобы завербовать меня?

Или, может, его послали меня убить? Логика подсказывала, что он мог бы сделать это и другими способами, не обязательно напрашиваться на ужин. Уж чего-чего, а убийств политических оппонентов нацисты не чурались. И не слишком их скрывали.

Мне захотелось глотнуть свежего воздуха. Я позвал Гейнора снова выйти на террасу. Яркий лунный свет придавал ситуации драматизма. Неожиданно кузен предложил, чтобы к разговору присоединился лейтенант Клостергейм.

– Его немного задевает, когда к нему относятся, как к чужаку. А он ведь состоит в дальнем родстве с женой Геббельса. Древний горский род. Из тех, что отвергают все почести, из гордости предпочитая им статус землевладельца. На протяжении тысячи лет их семья владела крепостью в горах Гарца. Они называют себя горцами-йоменами, но подозреваю, что почти все эти годы они промышляли разбоем. А еще у него есть родственники среди церковников.

Мне уже было все равно. Общество Гейнора начинало меня раздражать, и приходилось напоминать себе, что он – мой гость. Клостергейм мог слегка разрядить обстановку. Но надежда испарилась в тот самый миг, когда фигура монаха-мертвеца в тесной эсэсовской форме появилась на террасе, с фуражкой под мышкой; белые клубы пара из его рта казались холоднее окружающего воздуха. Я извинился за свою неучтивость и пригласил его выпить с нами. Он помахал карманным экземпляром «Майн кампфа» и ответил, что ему было чем заняться. От него несло фанатизмом, и во многом он напоминал мне своего бесноватого фюрера. Гейнор относился к нему с каким-то странным почтением.

Клостергейм согласился выпить бенедиктина. Я подал ему рюмку; он взглянул на Гейнора и спросил:

– Вы уже рассказали о нашем предложении, капитан фон Минкт?

Гейнор рассмеялся, несколько натянуто. Я повернулся за разъяснениями, но он махнул рукой:

– Небольшое дельце, кузен, можем обсудить его в любое время. Лейтенант Клостергейм весьма прямолинеен и оперативен, но иногда ему не хватает такта.

– Возможно, мы в Клостергейме не привыкли к особому обхождению, – сурово заметил лейтенант. – У нас нет времени на хорошие манеры, жизнь там слишком тяжелая и опасная. От начала времен мы защищали границы. Наши традиции – это все, что у нас есть. Крепости в скалистых горах, гордость и уединение.

Я предположил, что, возможно, его семья захочет заняться туризмом, который приносит неплохой доход. Тогда и жизнь станет полегче. А что? Набил автобус баварцами, покатал их по округе, показал достопримечательности, и можно потом целую неделю лежать на боку. Я бы и сам этим занялся, только у меня не крепость, а всего лишь сельское поместье, пусть и славное. Не знаю, с чего я вдруг так развеселился. Возможно, меня раззадорило его чересчур серьезное отношение. В глубоко посаженных глазах лейтенанта что-то неприятно блеснуло и вновь погасло.

– Возможно, – сказал он. – Да уж, жизнь стала бы намного легче.

Он проглотил свой бенедиктин и сделал неловкую попытку проявить такт:

– Насколько мне известно, граф, капитан фон Минкт прибыл сюда именно для того, чтобы облегчить ваше бремя.

– А я не жалуюсь.

– Скорее, избавить от ответственности и лишних хлопот, – с подозрительным добродушием добавил Гейнор. Клостергейм не заботился о том, насколько угрожающе прозвучали его слова, но кузен явно хотел заручиться моей поддержкой, чтобы получить то, ради чего приехал.

– Ты же знаешь, меня не слишком заботят фамильные реликвии, – заметил я, – если только они не связаны с какими-то личными или семейными обстоятельствами. А тебя что-то конкретное интересует?

– Помнишь тот древний меч, с которым ты часто играл до войны? Черный от старости. Должно быть, он насквозь проржавел. Как и твой наставник фон Аш. Что ты потом с ним сделал? Подарил кому-нибудь или продал? Или он дорог тебе как память?

– Вероятно, ты имеешь в виду Равенбранд, кузен.

– Именно его. Равенбранд. Я уже и забыл, что ты дал ему прозвище.

– Это имя, и другого у него никогда не было. Он такой же древний, как и наш род. О нем ходят всякие легенды, и, конечно же, нет никаких доказательств. Обычные байки, их придумали, чтобы жизнь наших предков-земледельцев казалась интересней. Призраки, древние сокровища и все такое прочее. Ни один антиквар или историк не дал бы за эти легенды и ломаного гроша. Все их знают, и никто в них не верит.

Я слегка встревожился. Не мог же кузен приехать сюда, чтобы отобрать наше древнее сокровище, наше наследие и долг?

– Насколько мне известно, никакой коммерческой ценностью он не обладает. Дядя Рикки однажды попытался его продать. Отвез в Миренбург оценщику и сильно разочаровался.

– Он был бы гораздо дороже в паре. С мечом-близнецом, – со смешком сказал Клостергейм. Губы его как-то по-особенному скривились. Должно быть, он так улыбался. – С противовесом.

Я начал подозревать, что у Клостергейма, как говорят в Вене, «пфеннигов не хватает». Его замечание имело лишь косвенное отношение к разговору, словно он витал в каких-то других, намного более холодных сферах. Проще было не обращать на него внимания, нежели просить объяснить, что он имел в виду. Разве у клинков бывают «противовесы»? Наверное, он один из тех нацистов, помешанных на мистике. Этот странный феномен я замечал не раз: люди, склонные к правому экстремизму, увлекаются всем сверхъестественным и непостижимым. Сам я никогда этого не понимал, но многие нацисты, включая Гитлера и Гесса, с головой ушли в подобные бредни. С их точки зрения, мистика, вне всяких сомнений, выглядела настолько же рациональной, как и расизм. Мрачные абстракции в приложении к реальной жизни производят самое банальное зло.

– Не преуменьшай достижения своего рода, кузен, – Гейнор вдруг вспомнил наши древние победы. – Вы подарили Германии самых доблестных воинов.

– А еще бунтовщиков и отщепенцев.

– А некоторые были и теми, и другими, и третьими одновременно, – подхватил кузен, все еще бодрясь, словно разбойник на эшафоте.

– Взять, к примеру, вашего тезку, – пробормотал Клостергейм. Казалось, от его слов даже воздух становится холоднее.

– Кого?

Голос Клостергейма отдавался эхом:

– Того, кто искал и нашел Грааль. От кого пошел ваш семейный девиз.

Я пожал плечами и предложил зайти в дом. Огонь все еще догорал в камине, и я ощутил вдруг непривычный прилив ностальгии, вспомнив, как мы когда-то праздновали Рождество всей семьей. Только саксонцы умеют так веселиться на Святках. В те времена, когда мои мама, отец и братья были еще живы, к нам приезжали друзья из замка Оши в Шотландии, из Миренбурга, Франции и Америки, они привозили родню, и все весело проводили время, наслаждаясь уютом и гостеприимством. Война все разрушила. И вот я стою у камина с почерневшей дубовой полкой и смотрю, как от умирающего печального огня поднимаются струйки дыма. Изо всех сил стараюсь вести себя, как надлежит радушному хозяину, с двумя господами в черном, приехавшими отобрать мой клинок, в чем я окончательно убедился.

– «Исполняй свое дьявольское дело!» – прочел Клостергейм надпись на гербе над очагом. Я всегда считал ее вульгарной и давно бы убрал, если бы для этого не требовалось снести всю стену. Очередная готическая чушь с алхимическими символами и мрачными украшениями, которые, если верить тому, что пишут о них в книгах, раньше имели совсем другое значение.

– Вы все еще следуете этому девизу, граф?

– С этим девизом связано не меньше легенд, чем с клинком. К сожалению, как вы знаете, к нашему семейному проклятию – альбинизму – предки не всегда относились терпимо, некоторые считали его позором и пытались стереть все упоминания об альбиносах, подобных мне, и обо всем прочем, что казалось им хоть немного странным. Должно быть, они тоже верили, что, сжигая книги, смогут уничтожить неприятную правду. Похоже, все мы в Германии отчасти склонны к этому. Так что достоверной информации почти не осталось. Насколько я понимаю, девиз этот всегда предполагал некоторую иронию.

– Возможно.

Клостергейм иронией, по всей видимости, не проникся и все воспринимал в лоб.

– Значит, вы потеряли чашу? Грааль.

– Мой дорогой лейтенант, в Германии у каждого древнего рода есть своя легенда о Граале и чаша, которая его символизирует. И в Англии то же самое. У короля Артура Камелотов больше, чем титулов у Муссолини. Но все они созданы в девятнадцатом веке, когда вернулся интерес к готике. Расцвет романтизма, знаете ли. Народ пытается заново придумать собственную историю. Вы наверняка и сами слыхали с полдюжины подобных легенд. Вольфрам фон Эшенбах, например, считал, что чаша была из гранита. Лишь некоторые датируют ее старше 1750 года. Могу себе представить, что, раз уж вы и Вагнера заставили служить своим идеям, ваш вождь наверняка нуждается в подобных символах. Но если эта древняя чаша когда-либо и хранилась в нашей семье, то давно пропала.

– Согласен, подобные ассоциации просто смешны. – Гейнор придвинулся поближе к огню. – Но мой отец помнит, как твой дед показывал ему золотую чашу, которая соединяла в себе свойства стекла и металла. Он говорил, она казалась теплой и почти живой.

– Если такая семейная тайна и существовала, кузен, то меня в нее не посвятили. Мой дед умер вскоре после заключения мира. Он никогда не доверял мне своих секретов.

Клостергейм нахмурился, словно решая, верить мне или нет. Гейнор же явно сомневался.

– Если кто из фон Беков и должен знать о подобных вещах, так это ты. Твой отец погиб из-за своих ученых занятий, а ты прочел все книги в библиотеке. Фон Аш передал тебе все, что знал. Да ты, кузен, и сам почти музейный экспонат. А это все-таки лучше, чем быть клоуном в цирке.

– Что правда, то правда. – Я взглянул на жуткие «охотничьи» часы на каминной полке и попросил меня извинить. Пора было откланяться.

Гейнор применил весь свой шарм, чтобы загладить ситуацию, когда понял, что оскорбил меня, но его замечание обидело меня не больше, чем весь этот разговор с ним и Клостергеймом. Подобной грубости в нем я раньше не замечал. Что ж, с волками жить, по-волчьи выть. Именно так он и собирался выживать.

– Но мы же еще не закончили дела, – сказал Клостергейм.

Гейнор отвернулся к огню.

– Дела? Так вы приехали по делу? – я притворился, что удивлен.