Помоги проекту - поделись книгой:
– Честность, – буднично ответил Капитан. – Твоя ошибка в честности. Вся человеческая цивилизация построена на лжи, обмане и самообмане. В основном на самообмане, конечно. Вся – с первой обезьяны, взявшей палку и выкопавшей вкусный корешок. Возомнила она себя лучше других, возомнила себя человеком. А ведь это неправда, потому что была она просто обезьяной с палкой. Но это и правда, потому что она стала человеком. Обманула себя и стала! А дальше пошло-поехало. Духи, боги, мораль, культура – все обман и выдумки. Ну сам посуди, взять хотя бы инцест. Да, при инцесте значительно повышается вероятность рождения нежизнеспособных дебилов, но ровно в той же степени повышается вероятность рождения гениев. Это просто теория вероятностей, тебе как математику должно быть понятно. Однако люди считают инцест однозначным злом. Обман? Обман! Причем очевидный и никем при этом не замечаемый обман. Или старики. Безусловно, их рационально убивать, а не тратить на них ресурсы. Зачем они нужны? Обман. Или бог, загробная жизнь и так далее. Явный обман. Я уже не говорю о литературе, искусстве, музыке. Ну что такое музыка? Дурацкие гармонии, соответствующие строению человеческого уха и мозга. Например, муравьиному уху и мозгу эти гармонии не соответствуют. Муравей, может, невыносимо страдает от Девятой симфонии Баха. Обман! Самопожертвование, любовь, сострадание – все глупый нерациональный обман. Но вот ведь какое дело, именно благодаря этим многочисленным обманам и самообманам человек стал доминирующим видом на Земле, построил великую цивилизацию и готовится колонизировать Марс. Мы обманули самих себя, мы самих себя выдумали, высосали из пальца и стали тем, кем мы стали. А твой
Глава третья
Честность
Я стоял на палубе авианосца и слушал Капитана Немо. Четыре года я не видел дневного света. Четыре года каждый день я задавал себе два вопроса: что случилось, и в чем я провинился? И вот теперь, похоже, ответы получены. Версия Капитана очень напоминала правду. Ну и что теперь? Что мне с этим делать? Никого ведь не волнует, что я не специально. Это даже меня не волнует, все равно останусь в истории цивилизации людей-обманщиков как ее могильщик. Ладно, согласен, “могильщик” так “могильщик”, но ведь не зря же Капитан вытащил меня на прогулку? Хочет от меня чего-то – и про перемены сказал не зря, и вообще… А почему бы не спросить его напрямик? Вот сейчас возьму и спрошу.
– О’кей, Капитан, не подумайте, что я бессердечная скотина, устал просто за десять лет, и эмоции у меня кончились. Скорее всего вы правы. А дальше что? Не для того же вы меня на свет божий вывели, чтобы доказать свою правоту? Я-то что могу сделать?
– Ай умница, ай молодец, – чуть ли не захлопал в ладоши Капитан, – это ж надо, восемь лет в одиночке, последние годы без прогулок и свежего воздуха. Но каков мозг, какова быстрота реакции! И честность, Айван, потрясающая честность! Ты удивительно честный человек. Один на миллион такой, а может, и того меньше. Вот честности мы от тебя и хотим.
– Но я уже все вам рассказал. Я не знаю, что еще. Ну не выдумывать же мне…
– Рассказал. И выдумывать ничего не надо. И верю я тебе, и считаю умным, честным и в целом хорошим парнем. Будь моя воля, отпустил бы давно и не мучил. Да и все обвинения с тебя уже сняты. Так что оснований тебя здесь держать больше нет. Только вот одно обстоятельство…
– Как это – обвинения сняты?! – перебил я Немо. – Не может такого быть. Я же дьявол, враг рода человеческого, Князь мира сего. Об этом десять лет по всем каналам твердят.
– И все десять лет, Айван, я говорю нашим дуболомам, что ты ни в чем не виноват. Ты же не агент влияния, не завербованный мусульманскими террористами алчный дурак из спецслужб. Ты гений, Айван, птичка певчая, птичка редкая. Таких нельзя завербовать втупую. Мне это с самого начала понятно было. Но ты же знаешь наших бюрократов-спецслужбистов. Они же в сказке страшной живут, у них просто так и муха не нагадит. Сплошная теория заговора. Пока им докажешь, пока объяснишь, века пройдут. А мы в десять лет уложились. Быстро, в принципе. Да и по всем кругам ада тебя провести нужно было обязательно. Иначе бы не поверили. Допросы, пытки, полиграфы, сыворотка правды и, наконец, самое страшное – мучение одиночеством и отсутствием интереса к себе. Классика жанра, усиленная в твоем случае во много раз. Но теперь все позади, и я официально, от имени остатков Организации Объединенных Наций, заявляю, что вы, Айван Градов, ни в чем не виноваты!
Я не спешил радоваться удивительным словам Капитана. Во-первых, быть этого не могло, потому что не могло быть никогда. А во-вторых, упомянутая Немо классика жанра требовала, чтобы узника соблазняли свободой. Мол, вот она, бери, протяни руку и бери, все абсолютно реально… Но за этим всегда следовало большое, жирное и, как правило, невыполнимое НО. Капли здравого смысла во мне приказывали молчать, и на этот раз я их послушался. Капитан, не дождавшись моей реакции, слегка погрустнел, однако тем не менее бодро продолжил:
– Да, Айван, ты ни в чем не виноват, ни по чьему заданию ты не действовал и злого умысла не имел. Наши аналитики и нейронная сеть искусственного интеллекта дают 78,6 % вероятности такого варианта. Это много. Так что твою невиновность можно считать практически доказанной.
– Но? – криво усмехнувшись, спросил я.
– Но… – преувеличенно скорбно повторил Капитан. – Всегда есть это паршивое
В последних словах Капитана явно заключался намек на окончательную свободу и даже, чем черт не шутит, грядущий триумф. Но не это было важно, а то, что они, похоже, действительно убедились в моей, как минимум, незлонамеренности. Уже неплохо. Хотя они думают, что мною кто-то хитро манипулировал… Ой, сомневаюсь! Миром правит хаос, и большая часть происходящего происходит случайно. Впрочем, терять-то мне сейчас особо нечего…
– Согласен, – произнес я твердо. – Но… – Тут я сделал расчетливую паузу, насладился ею: должно же быть, в конце концов, и у меня свое маленькое “но”… – Но что если вы ошибаетесь? Вероятности же не стопроцентны. Или не вспомню я ничего существенного? И что тогда – опять вернусь в свой телевизионный гробик?
– Нет, – искренне, как мне показалось, расстроился Капитан. – К сожалению, не вернешься. Я же тебе говорил, что нас всех ждут большие перемены. Через несколько часов или дней… точнее не скажу, не знаю… но очень скоро к тебе прибудет гость. Некто могущественный и влиятельный. Из небесных, можно сказать, сфер. Он сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. С вероятностью 98,7 % не сможешь. А согласившись, ты в течение недели умрешь самой мучительной смертью, которую только можешь себе вообразить. С вероятностью 100 %. Так что это последний наш с тобой шанс.
Имевшийся в загашнике у Капитана кнут ударил очень больно. Немо никогда явно мне не врал. Недоговаривал, путал, лукавил немного, но все, что он говорил прямо и недвусмысленно, оказывалось правдой. Конечно, я жаждал смерти, однако море, солнце и небо значительно ослабили эту жажду, а призрак грядущей полусвободы почти ее уничтожил. И потом – в речи Немо не смерть была ключевым словом. Мучительная… Мучиться я не хотел. И так уже намучился дальше некуда.
– Понял, – сказал я и для верности кивнул, чтобы Немо понял, что я понял и вспоминать буду со всем возможным усердием. – А можно мне здесь повспоминать? – жалобно попросил я Капитана. – На палубе. Так легче будет.
– Можно, – добродушно улыбнувшись, ответил Немо и показал на прятавшийся за припаркованным истребителем шезлонг. – Но недолго, не больше 48 минут. Так аналитики вычислили. Потом ты с вероятностью 84,6 % слишком расслабишься и ничего уже не вспомнишь. Так что давай, укладывайся на лежак, закрывай глаза и вспоминай. Время пошло.
Время уже минут пять как пошло, а я так ничего и не вспомнил. Ничего. От слова совсем. Лежал тупо на шезлонге, закрывал и открывал глаза, щурился. И ничего… Нет, у меня не отшибло память. Свою жизнь я помнил более-менее связно лет с четырех. Проблема заключалось в другом: я нынешний никак не мог совместить себя с собой прошлым. С любопытным шестилетним мальчишкой, исследующим мир, с вундеркиндом-школьником, с молодым владельцем небольшой, но перспективной фирмы, с миллионером, а потом и миллиардером, с властелином мира и его Князем. Все эти персонажи были не я, а другие, совсем чужие мне и в общем-то непонятные люди. Десятилетнее заключение порвало связь времен. Я словно бы знал краткое содержание фильма, но сам фильм не смотрел. Этого было недостаточно. Капитан говорил о зацепках, о мельчайших деталях… Плохо, очень плохо. Я взглянул на солнце, на не известное мне море и почти уже позабытое небо. Умирать совершенно не хотелось. Особенно умирать мучительно и скорее всего без толку. Нужно что-то срочно придумать. Выход какой-нибудь, уловку… Прежде я был мастер на такие штуки, потому, скрестив ужа с ежом, и создал
А что если… а что если действительно фильм? Посмотрю свою жизнь, как кино. Не я? Хорошо, не я. Персонажи! Просто персонажи: маленький мальчик, юноша, миллионер, властелин мира… Я все про них знаю. Они – главные герои эпической трагикомедии под названием “Моя жизнь, сука, непроста”. Я всего лишь посмотрю на них одним глазком и, может быть, что-то пойму. Ну, а начну я с честности, конечно. В ней корень зла, а также 48,1 % вероятности, что меня использовали втемную. Ладно, с честности так с честности. Я закрываю глаза, свет медленно гаснет, и на моем мысленном экране появляется, появляется…
Маленький мальчик.
Маленький мальчик лет пяти-шести лежал в кроватке и изо всех сил пытался уснуть. Он жмурил глаза, ровно дышал и даже имитировал храп. Ничего не получалось. Рядом с ним в большой комнате лежали еще тридцать маленьких мальчиков и девочек. Многие действительно спали, и маленький мальчик Ванюша им сильно завидовал. “Везет же, – думал он, – уснули и никаких делов, не нужно жмурить глаза, ворочаться и скучать. Время р-р-раз – и прошло. Не тихий час, тихая минутка. А у меня тихий год получается”.
Ванюша изнывал. Как можно днем спать, когда в мире столько интересных вещей? Взять хотя бы Машку или вообще всех девочек. Удивительно загадочные существа, зачем-то садятся на горшок, когда писают. А зачем? Встал, пописал, ушел. Нет, садятся. Колдовство какое-то…
В этот момент с соседней кроватки как раз поднялась та самая девочка Маша и направилась к стоявшему неподалеку горшку. Сделав свои дела, она уже совсем было собралась вернуться в постельку и продолжить прерванный тихий час, когда внезапно набравшийся храбрости Ванечка задал ей вопрос:
– Маш, а Маш, а ты чего сидя писаешь? Ножки у девчонок слабенькие, да?
– Дурак, что ли? – обиделась девочка. – Да у меня ножки посильнее твоих будут!
– Тогда чего?
Машка внезапно застеснялась, покраснела и пробормотала что-то о какой-то щелке или складке, из которой… Ее сбивчивый ответ ошеломил Ванюшу. Желание понять, как там все у девчонок устроено, было настолько сильным, что в голове у него мгновенно созрел первый в жизни мужской план.
– Значит так, – зашептал он горячо и быстро, – забирайся ко мне в кровать, мы укроемся одеялом, ты раздвинешь ножки, и я посмотрю. Ты, главное, не бойся, никто не увидит.
– А вдруг увидит? – проявила типичную женскую нерешительность Маша.
– Точно не увидит! – авторитетно успокоил ее Ванюша.
И Маша сдалась. Она быстро юркнула под одеяло и там… Жаль, что из-за темноты увидеть Ванечке так ничего и не удалось. Он уже малодушно подумывал отказаться от своей смелой затеи, но тут произошло страшное, немыслимое, резкое… Укрывавшее их с Машкой одеяло взметнулось вверх, невинный детский грех захлебнулся беспощадным божьим светом, и свет этот явил ребятишкам великую и ужасную воспитательницу Нину Павловну.
Узрев невозможную, отвратительную картину, воспитательница сначала впала в ступор, а потом ее лицо перекосилось, приобрело свекольный оттенок и изо рта грохочущим камнепадом выкатился мощный рык. Ванечке стало так стыдно и страшно, так нестерпимо душно и огненно больно, что он буквально провопил дурным и тоненьким детским голоском классическое оправдание всех прелюбодеев:
– Это не я, она сама пришла!!!
Конечно, тридцать маленьких мальчиков и девочек мгновенно проснулись. Заорали, засмеялись, заплакали. А Ванечка все вопил:
– Это не я, она сама, сама пришла!!!
Не кричала одна только Маша. По ее красивым щечкам беззвучно текли крупные слезы, и она шепотом повторяла одно короткое слово:
– Нет, нет, нет, нет, нет…
И мотала головой.
Мать, забравшая Ванечку из детского сада, разбираться с ним не стала, велела сидеть и дожидаться отца в своей комнате. И он сидел в своей комнате, потом стоял в своей комнате, потом лежал в ней и даже прыгал. Это было хуже, чем тихий час. Время до прихода отца тянулось нестерпимо долго. И без того немаленькая вина за время ожидания разрослась и достигла масштабов вселенской катастрофы. К приходу отца мальчик был готов сознаться и повиниться в чем угодно. Родителям даже не пришлось его уговаривать. Как на духу, меньше чем за минуту он выпалил стыдную правду и скорбно замер, уронив на грудь свою непутевую головушку.
– Что ты сделал не так? – после долгой, разрывающей остатки души и сердца паузы, спросил отец.
Тихий отцовский голос действовал сильнее любого ора. Сильнее, чем мамины причитания. Вообще сильнее всего на свете. От шока мальчик вдруг понял, в чем его ошибка, и даже, запинаясь, попытался ее озвучить.
– Я… я… Нине Павловне… сама пришла… а ведь это я… – Говорить дальше сил не было, и он снова расплакался.
– Слава богу, – дав сыну отрыдаться, с облегчением произнес отец, – понял все-таки… Не ожидал, что мой сын вырастет в трусливого обманщика. Ну хоть понял…
Раскаяние несчастного Ванюши было настолько трогательным и искренним, насколько только может быть первое настоящее раскаяние. Смотреть на это было невыносимо. Родители, не выдержав душераздирающего зрелища, с двух сторон обняли бедного мальчика, и отец преувеличенно бодро скомандовал:
– Отставить слезы! Все еще можно исправить!
– Как? – не поверил Ванечка, но плакать перестал.
– Не как, а чем. Честностью.
– А что, так можно? – боясь поверить, но начиная уже осторожно надеяться на лучшее, спросил Ванюша. – Вот так можно все исправить – честностью?
– Да, можно, и это легко.
– Что мне надо сделать?
Ванюша был готов буквально на все. Если понадобится, он отдаст Маше все свои игрушки. И даже любимых пластиковых индейцев, привезенных папой с научного симпозиума в Белграде. К счастью, отец не потребовал от него таких жертв, но и помогать не стал, а просто сказал:
– Думай.
Ваня был очень сообразительным мальчиком, да и родители буквально подталкивали его к правильному решению. Поэтому размышлял он недолго. Набравшись храбрости и решив отныне всегда быть самым честным человеком в мире, он, чтобы не передумать, на одном дыхании выпалил:
– Надо завтра всем сказать, что это я предложил Машке трусы снять!
Родители синхронно кивнули. Мальчик облегченно выдохнул и впервые за этот долгий и трудный день улыбнулся.
Вечером от перевозбуждения Ванечка долго не мог заснуть, ворочался, представлял завтрашнее утро. Ужасался и восторгался одновременно. Боялся. В конце концов, обессиленный, пошел в туалет, твердо решив по возвращении все-таки уснуть, чего бы это ему ни стоило. На обратном пути он услышал голоса, доносившиеся из родительской спальни, и в нерешительности остановился. Что подслушивать нельзя, Ванечка усвоил, кажется, с самого рождения. Но день сегодня выдался особый, он сильно устал и сопротивляться любопытству сил не имел. На цыпочках подойдя к двери, Ванечка прильнул к ней ухом и услышал…
– …Знаешь, а мне кажется, это ты во всем виноват, со своим прогрессивным социал-демократическим воспитанием. Мальчики не должны лазить в трусы к девочкам, а девочки должны быть скромными. Сейчас ему почти шесть, и сегодня это смешно, а завтра, а послезавтра? Хочешь через десять лет сорокалетним дедушкой стать? Мораль и божеские законы нужно вдалбливать в ребенка с детства.
– Ир, ну прекрати, мы же договорились… Вырастет – сам решит, какие у него будут законы. Божеские, коммунистические, атеистические или законы физики, например. И не такая уж ты фанатично верующая. Не строй из себя старушку в черном платочке со свечечкой.
– Я не строю, Костя, но пойми, что ни один моральный кодекс строителя коммунизма не заменит человеку Божьих заповедей. Каждый раз приходится исключения делать, выворачиваться, диалектический твой материализм придумывать. А по десяти заповедям человечество тысячи лет живет. И все просто, и ничего объяснять не нужно. Я вообще не понимаю, как ты мог в эту свою коммунистическую партию вступить. После Сталина, после голодомора и тридцать седьмого года?
– Ну, эти перегибы, к счастью, далеко в прошлом. У вас тоже, знаешь ли, инквизиция была и людей на кострах сжигали. И что? А потом – я искренне верю в коммунистическую идею. Не фанатично, но по-честному. И в партию я вступил не тогда, когда ее упыри и маразматики возглавляли, а когда нормальный человек к власти пришел. Тебе же нравится Михаил Сергеевич?
– Он всем нравится.
– Вот видишь. Как сказал академик Сахаров, будущее за конвергенцией. Возьмем все самое лучшее и из капитализма, и из коммунизма… да и в христианстве есть замечательные вещи. Именно в таком прекрасном будущем станет жить наш Ванька. Я уверен, Ир, что так и будет. Он парень умный, хороший, сам разберется, что откуда взять. Нас еще научит.
– Он-то да, научит, пожалуй…
– Ну зачем ты так, я ведь серьезно.
– И я серьезно, Кость. Я так вас люблю. И тебя, и Ванечку. Пусть научит…
Голоса за дверью родительской спальни смолкли. Ванюша мало чего понял. Только что он хороший мальчик и всех еще чему-то научит. Это если, конечно, честным останется. Такой вывод его вполне устроил и успокоил. Он постоял у двери еще несколько секунд, послушал какое-то совсем неинтересное шуршание, вернулся в свою комнату, лег в кровать и сразу заснул.
Кино кончилось, экран погас, и я открыл глаза. Море, солнце, небо, Капитан Немо – все были теми же, только я стал другим. Как будто родилось во мне что-то. Маленький мальчик Ваня, Ванечка, Ванюша стал частью меня, и я изменился. Помягчел, что ли? На человека сделался более похож. А нельзя мне быть похожим на человека. Человеки в таких условиях не выживают.
И все же мне хорошо. Вот сейчас, сию секунду хорошо. Что будет в следующее мгновение, и будет ли оно вообще, я не ведаю. Но сейчас мне так хорошо, как я уже и забыл, что бывает. Правда, грустно немного и в носу пощипывает. Каким же настоящим я был когда-то. Чистым, наивным, любопытным… Такой мальчик, как Ванечка, должен был жить в сотворенном им самим светлом завтрашнем дне, и не просто жить, но еще и дарить счастье всем окружающим. Вместо этого Ванечка живет во мне – могильщике и губителе человеческой цивилизации. Как это произошло? И неужели все дело в честности? Да ну, глупости, миллионы пап и мам проводят со своими детьми подобные беседы. Мол, не надо врать, нужно быть честным, и так далее… Откуда же тогда берутся подонки и негодяи? Ведь они берутся откуда-то, и их много, не исключено даже, что большинство. Хотя, возможно, у них не было таких замечательных мамы и папы? Простите меня, родители, что научил наш прекрасный мир не тому, чего вы от меня ожидали. Я не нарочно, я не хотел…
На мои привыкшие к свету глаза наворачиваются слезы. Действительно наворачиваются – как гайки на заранее приготовленный винт. Глазам становится больно, и я закрываю их руками. Снова ничего не вижу. Но слух у меня остался, уши работают, и в них проникает заботливый баритон Капитана Немо.
– Что, детство вспомнил, Айван? Родителей?
– Угу, – мычу я из-под наложенных на лицо рук.
– А ты поплачь, это не стыдно, это хорошо, нормально это. Поплачь, легче станет.
– У-ум, – продолжаю я мычать, не отнимая рук от лица. Капитан, конечно, благородный человек и явно добра мне желает, но не для него эти слезы. Не должен он их видеть. Мои, только мои…
– Мы знали, что ты с детства начнешь, родителей вспомнишь. Почти стопроцентная вероятность, если тебе интересно. Да не переживай ты так сильно. Легче тебе будет от этих воспоминаний. Вот поверь мне, легче. У тебя непростая судьба, Айван, и вспоминать, заново проживать ее тяжко. Я знаю, знаю… А детство, оно у всех золотое, на него опереться можно, когда совсем невмоготу. На-ка вот лучше выпей, пока никто не видит. Нарушаю, конечно, ну да и черт с ним…
Капитан тычет в мои закрывающие стыдные слезы ладони теплым, округлым металлическим предметом. Я хватаю его и приоткрываю один свой намокший глаз. Фляга. Лихорадочно отвинчиваю пробку и засасываю горлышко губами.
…Словно вскрыли острым ножиком набитое тяжелыми камнями брюхо. И высыпались оттуда камни. И пусто стало. И звонко. И легко. Первый глоток алкоголя за десять лет. Я даже не понимаю, какого. Забыл. Стою – звонкий, пустой, легкий. И морской ветерок колышет меня, как приспущенное знамя. Почти расправляет, почти разглаживает загибы и несросшиеся переломы моей непутевой души… Капитан что-то говорит и уводит меня обратно в трюм. Мне все равно, я спущенное знамя на ветру, я хлопающий расслабленный парус, я невесомое перышко в теплых воздушных потоках. И даже вечный бубнеж экранов в медиатемнице больше уже не раздражает. Экраны бубнят, а мне плевать. Я перышко, меня случайно сюда занесло. И я очень хочу спать. Перышкам, знаете ли, тоже сон нужен. Меня качает и убаюкивает ветер. И я засыпаю. Легко и беззаботно. Легко и беззаботно. Легко… Кажется, впервые за многие годы мне снится что-то, что нельзя назвать кошмаром…
Глава четвертая
Девочка на шаре
Со мной случилось странное: впервые за многие годы мне не хотелось просыпаться. Я, как обычно, завис между сном и явью, но вместо того чтобы поймать традиционный кайф от краткого полуосознанного перерыва в своем беспросветном существовании, ощутил тоску по ушедшему сну. Самого сна я не помнил, однако (скорее на уровне ощущений и смутных догадок) чувствовал в нем что-то очень хорошее, с намеком на надежду, на исправление и еще на что-то, что нельзя выразить словами. Не до конца проснувшись, я попытался ухватить эфемерное сновидение, но оно выскользнуло, а я рухнул в пропасть реальности и открыл глаза.
Как всегда, первым делом увидел себя на экранах привычной медиатемницы. Но какого-то странного себя. Незнакомого. И дело не в том, что человек в оранжевой робе с кандалами на руках и ногах был помыт и чисто выбрит. У него были другие глаза. И он улыбался. Поначалу мне даже страшно стало, как будто встретил на улице неожиданно воскресшего из мертвых близкого родственника. А потом, когда шок схлынул, обрадовался. Я жив, тот я, который, казалось бы, не мог выжить, которого похоронили не только все вокруг, но и я сам, все-таки жив! Однако долго радоваться мне не пришлось: напоминанием того, что жизнь моя висит на волоске, на стенах-экранах возник Капитан Немо. Я дернулся, махнул неловко рукой, мол, не надо, оставьте, дайте наглядеться… Капитан понимающе улыбнулся и, как бы перелистывая неловкий момент, бодро сказал:
– Доброе утро, Айван. Я уверен, что оно действительно доброе.
– Ну да, проснулся – уже хорошо. Мог ведь и не проснуться после той дряни, которую мне во флягу подлили, – неожиданно для самого себя произнес я. Неожиданно, потому что эти слова не звучали как слова знакомого всем узника Айвана. Когда-то давно так разговаривал Иван Градов – резко, дерзко, ослепительно улыбаясь во все тридцать два зуба. С непривычки я мысленно осудил долго отсутствовавшего во мне Ивана. “Куда лезешь? – подумал. – Чего дерзишь попусту, кому вообще нужны эти твои дешевые понты?” Иван возвращался, но вернулся пока не полностью. Во мне словно бы жили два человека: гордый победительный Иван и стиснувший зубы, разочаровавшейся во всем терпеливый Айван. Того и гляди спорить начнут или драться. Айван был уверен, что Капитан, обозлившись на бессмысленную дерзость, сотворит такую же бессмысленную мерзость, а Иван считал, что если уступишь без боя хоть миллиметр свободы, то быстро лишишься вообще всего. Как ни странно, оба оказались неправы. Услышав мой ответ, Немо прямо-таки просиял.
– Ну вот, вот, что и требовалось доказать! – воскликнул он чрезвычайно эмоционально. – Подлили, конечно, только не гадость, а стимулирующий транквилизатор номер ЕК-495987-АС, а если короче – фирменный, но с некоторыми добавками, напиток центральноамериканских индейцев, более известный как “Охуяска”. Трансцедентальные трипы и все такое, да ты знаешь, наверное.
– Зачем? – единодушно удивились оба Ивана внутри меня.
– А затем, Айван, что пришло время вернуться. Тебе при любых раскладах придется воскреснуть, используешь ты свой последний шанс или нет. В одном случае – чтобы вспомнить, в другом – чтобы все убедились, что помер именно ты. Забористая вещь эта “Охуяска”, скажу я тебе. Как твой
Я прислушался к внутренним процессам в организме и ответил:
– Чувствую.
Вместе с победительным Иваном ко мне вернулась способность к хладнокровному анализу происходящих событий. На самом деле воскрешение меня прежнего ничего хорошего не предвещало. Силы добра и порядка за бесплатно и пальцем не пошевелят. А цену за свои благодеяния они обычно назначают куда выше рыночной.
– И что я теперь должен сделать?
– Вспомнить! – неудачно закосил под дурачка Капитан. – Сколько раз можно повторять. Эй, Айван, да просыпайся ты наконец!
– Что вспомнить? – не обращая внимания на идиотские подколки, продолжил я гнуть свою линию.
– Линду, – коротко ответил Немо.
Вспомнить Линду… Так вот в чем дело! Ну да, для такого подвига и всей “Охуяски” мира не жалко. И то может не хватить… Линда… Я запретил себе даже мысленно произносить ее имя. И они об этом прекрасно знают. После того, что она сделала со мной… а я с ней… После того, что мы сделали друг с другом, вспоминать ее не то что тяжело – невозможно. Моя самая большая, да чего там, единственная любовь. Мое не единственное, но самое большое разочарование. Горе мое, счастье мое. Великая незаслуженная победа и позорное заслуженное поражение. Я вырвал ее из сердца, и там образовалась пустота. Пустота – это хорошо, она хотя бы не болит. Правда, при соблюдении одного крохотного условия: нужно не вспоминать. А вот сейчас вспомнил, причем даже не саму Линду – имя всего лишь, и вместо пустоты возникла кровоточащая свежая рана. Больно, ох как больно.
– Нет, – замотал я головой, – нет, не буду. Не могу, не хочу…
Поделиться книгой: