Еще одна чашка кофе

Но самым главным, что его сегодня раздосадовало — оказалось поведение Теоны.

В обед, когда они вместе пили кофе, Тея сказала, что, скорее всего, она останется в Петербурге только до Нового года, а потом вернется в Тбилиси. И вот странное дело — ее слова расстроили его. Весь оставшийся день Леша никак не мог успокоиться. «А действительно, что с нее станется — напялит свою красную шапку и махнет домой, только ее и видели! А он останется. Они ведь все уезжают — Ника во Францию, Тея в свою обожаемую Грузию!» Леша яростно громыхнул подносом и вдруг — такого с ним раньше никогда не случалось! — разбил чашки.

На звон стекла из подсобки выбежали Манана с Теоной.

— Ты что, Белкин? — улыбнулась Теона.

— Все нормально, — отрезал Леша.

Теона помогла Леше убрать осколки. Он, конечно, не сказал ей, из-за чего переживает, еще чего — пусть не воображает о себе лишнего!

К вечеру зарядил дождь, подул сильный ветер. Леша сворачивал столики и кресла на террасе и заносил их в кофейню — сегодня за ними вряд ли кто-то захочет сидеть. Не без печали Леша подумал, что скоро наступит осень и летнюю террасу придется сворачивать. Красивые девушки попрячутся в шубы и шапки, и до весны надо будет прожить целую жизнь.

И в этот миг рядом с ним прошла та странная девушка, облюбовавшая столик Ники. Леша так и застыл с креслом в руках. Незнакомка тихо проскользнула в кофейню. «Двигается, как ниндзя, — неодобрительно подумал Леша, — словно бы не хочет привлекать внимание, а бледная как мел. Зачем она опять заявилась?!» Он оставил кресло и пошел за ней. Ну что — сценарий повторялся один в один. Девушка села за столик и уставилась в окно — как часовой на посту.

Леша встретился глазами с Теоной и прошептал:

— Видела? Я уже надеялся, что мы от нее избавились. Нет, опять пришла!

— Надо позвонить Даниле, — напомнила Теона, — сказать ему, что она появилась.

— Человек в Калининграде, в отпуске! — вспыхнул Леша. — Зачем я буду его беспокоить?!

— Позвони! — настаивала Теона. — Мы ему обещали.

Леша вздохнул и набрал номер Данилы.

… — Ну, что он сказал? — спросила Теона, когда Леша закончил разговор.

— Сказал, что завтра приедет! — проворчал Леша. Интуитивно он чувствовал, что Даниле, может, и не следовало бы приезжать.

Они смотрели на девушку, которая, кажется, никого вокруг не замечала.

— Знаешь, а мне почему-то ее жалко, — вдруг сказала Теона. — Вид у нее такой, словно она вообще потерялась.

Теона положила на тарелку самое красивое пирожное и направилась к незнакомке. Она поставила тарелку перед посетительницей и зажгла на лице свою самую доброжелательную улыбку.

— Это что? — с непонятной досадой спросила девушка. — Я не просила.

— Это комплимент от заведения, лавандовое пирожное, — растерялась Теона. — Для вас как для нашей постоянной посетительницы!

Девушка отвернулась от Теоны, и та поплелась обратно к стойке.

— Ну что, довольна? — усмехнулся Леша.

Через пару часов, в начале одиннадцатого вечера, Леша вежливо, но твердо объявил посетителям, что кофейня закрывается. Стайка студентов, примостившихся в глубине зала, устремилась наружу. Странная девушка тоже встала и торопливо проскользнула к выходу. Лавандовое пирожное так и осталось лежать на тарелке.

Леша с Теоной вышли из «Экипажа» и пошли по набережной.

— Меня удивляет наш фотограф! Зачем ему сдалась эта девица? — на ходу рассуждал Леша.

— В ней есть какая-то тайна, — улыбнулась Теона, — возможно, он хочет ее разгадать?!

На углу оживленного проспекта они простились. Леша пошел к себе в Коломну, а Теона поспешила в свою квартиру она хотела сегодня еще подготовить стены к покраске.

…Леша спал, когда посреди ночи его телефон вдруг зазвонил. Взглянув на экран, он с изумлением увидел высветившийся номер Теоны.

— С ума сошла? — пробурчал Леша. — Ночь на дворе!

— Ты можешь приехать ко мне прямо сейчас? — выпалила Теона.

У нее был очень взволнованный голос.

— А что случилось? — мгновенно проснулся Леша.

— Я нашла тайник! В стене, в моей комнате! Там что-то есть!

Леша быстро оделся и поехал к Теоне.

КНИГА 1. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 8

ЧАСТЬ 2

ОСЬ КАТАСТРОФ

ГЛАВА 8

ОХ, ЗАНАЧИНАЛОСЬ!

Отчасти это было похоже на некую игру — под снятым слоем обоев обнаруживался новый, при этом сколько их всего, оставалось только гадать. Получался этакий многослойный пирог из обоев. Теону, конечно, удивляло, что никому до нее не пришла в голову идея очистить стены от прежних слоев, подготовить их. Впрочем, Леша говорил ей, что в Петербурге большинство горожан вообще не заботится такими пустяками, как капитальный ремонт или замена окон. Якобы у петербуржцев есть некое странное противопоставление духовной жизни и быта; ремонт, да и жилищный комфорт в принципе, в их понимании относится к вещественной категории, не заслуживающей большого внимания. У Леши была даже целая теория на этот счет. Он считал, что всякий настоящий петербуржец — по определению стоик, разделяющий мнение Марка Аврелия относительно того, что всюду, где можно жить, можно жить хорошо, даже если ремонта там не было со времен полтавской битвы. Но то ли Теона не была таким высокодуховным человеком, то ли она пока не успела стать стоиком, но ей хотелось привнести в суровое пространство квартиры, ставшей ее временным домом, хоть каплю тепла и уюта. А посему, получив от снимавшей квартиру Мананы разрешение на ремонт, девушка рьяно взялась за работу.

По рисункам и фактуре обоев можно было определить примерное время, когда их наклеивали, и получить представление о вкусах хозяев квартиры. Вот эти яркие обои с геометрической расцветкой, вероятно, клеили на излете девяностых годов, этот «пестренький ситчик», очевидно, относился к позднесоветской эпохе; а те скромные обои, в полоску, использовали в пятидесятых — шестидесятых годах прошлого века. Некоторые слои люди наклеивали на газеты, и ушедшие эпохи можно было угадывать по датам и заголовкам газетных полос. Так же как возраст дерева определяют по числу колец на его стволе, историю этой квартиры можно было читать по проступающим на стенах временным срезам. Теона даже отчасти чувствовала себя археологом — вот и придется тебе как археологу раскапывать один слой за другим, все ближе подбираясь к началу начал. Когда девушка впервые так ясно осознала, сколько историй, житейских судеб и драм, трагедий, праздников, рождений и смертей, повидали эти стены, ей стало не по себе. Вся эта большая сумрачная квартира словно бы вдруг наполнилась вздохами, перешептываниями, а потом и голосами, и каждый когда-либо живший здесь человек спешил напомнить о себе. «Мы тоже были живыми, любили, смеялись, радовались, плакали, надеялись на что-то, а потом умерли. Вы, пожалуйста, помните нас!»

Глубоко за полночь, дойдя до финального слоя, Теона уже сильно устала. Кроме всего прочего, она теперь сомневалась — а стоило ли вообще трогать эти стены, ставшие весьма своеобразным историческим документом? Может, надо было оставить все как есть? Как бы там ни было, теперь уже было поздно — ей оставалось только довести начатое до конца.

Под старыми газетами обнажилась потрескавшаяся во многих местах штукатурка. Когда девушка стала отдирать газеты, штукатурка посыпалась. Увидев в центре кирпичной стены грубую поверхность доски, Теона удивилась, ведь стена казалась несокрушимо каменной. Она постучала по доске — звук был глухим, так, словно бы под доской была некая полость. Теона сорвала оставшиеся газеты, увидела, что проем в стене прикрыт грубо обтесанной доской, и завела отвертку в щель. Доска легко отскочила, и в стене возник проем.

Девушка заглянула внутрь, в эту открывшуюся темноту, и даже не то что увидела, а почувствовала, что там что-то есть. У нее вдруг застучало сердце, как бывает, когда ты стоишь на пороге важных перемен. Этот люк в стене был подобен кроличьей норе, поглотившей героиню одной известной детской сказки, или порталу в неизвестное. Оставалось только открыть тайник с его тайной, но Теона замерла… И страшно, и волнительно — кто знает, что она там найдет?! Рука сама потянулась к телефону.

— Лешка, приезжай!

Леша ворвался в квартиру — взъерошенный, взволнованный.

— Ну что там у тебя?!

Теона махнула рукой в сторону углубления.

Леша уставился на черную дыру в стене и ахнул:

— Слушай, а ведь там может быть такое! Знаешь, что обычно находят люди в старых петербургских квартирах?

— Ну? — Теона вздохнула, не надеясь услышать что-то хорошее.

— Да все что угодно! — Леша округлил глаза. — От царских червонцев до мумифицированных скелетов!

— Чьих? — уточнила Теона.

— В лучшем случае — кошачьих, — отрезал Леша.

Чьи скелеты находят в худшем случае, Теона даже спрашивать побоялась.

Леша переминался с ноги на ногу и бросал в сторону проема вопрошающие взгляды.

— А может, все-таки червонцы? — предположил он через пару минут мучительных размышлений. — Или вообще кубышка с золотом и всякие бриллианты? Тогда мы кубышку сдадим государству, а государство отдаст нам положенные проценты?! Лично я тогда на свои открою еще одну кофейню и…

— Белкин, давай уже посмотрим, что там! — не выдержала Теона.

Леша заткнулся и тоскливо посмотрел на приоткрытый люк в стене. Это пространство и манило, и пугало, и затягивало.

— А может, не надо ничего трогать? — предложил Леша. — Оставим все как есть, заделаем эту дыру, закрасим и забудем? Потому что насчет царских червонцев я не уверен! Скорее, найдем там какую-нибудь дохлятину, с которой потом проблем не оберешься.

Теона задумалась — в Лешиных словах был определенный смысл, но женская интуиция подсказывала ей, что этот тайник, возможно, не случайно столько лет оставался ненайденным и открылся только сейчас и именно ей.

— Ну тогда я сама посмотрю! Зря я тебя позвала!

После этого Леша решительно отодвинул ее в сторону, затем подцепил и снял доску. Там, внутри, было темно и пахло сыростью.

—А ну-ка, посвети мне фонариком! — попросил Леша.

* * *

Данила всегда считал себя рациональным, прагматичным человеком — в его жизни не было места эмоциям, импульсам, порывам. Тем удивительнее для него самого оказалась собственная реакция на сообщение Леши и свое молниеносное решение ехать в Петербург, чтобы встретиться с незнакомкой. Его планы на одинокий прекрасный вечер с бутылкой вина и красивым закатом, а главное, на весь оставшийся отпуск, который он хотел провести здесь, в тишине и уединении, странным образом в одночасье изменились; он готов был все бросить и рвануть в Петербург, чтобы поговорить с девушкой, которую он даже не знает. И это, конечно, само по себе было чем-то совершенно иррациональным и не свойственным ни его характеру, ни представлению о жизни. Однако же вопреки своей обычной рассудительности, после разговора с приятелем, он пошел собирать вещи, чтобы рано утром выехать в Петербург.

Данила ждал ее неподалеку от кофейни, заняв удобную точку обзора, такую, чтобы незнакомка не могла проскользнуть мимо него.

Вечер уже опустился на город, «Экипаж» закрывался. В окно было видно, как бариста Никита готовит зал к закрытию. Последние посетители вышли на улицу; вышла и странная рыжеволосая девушка. Она прошла мимо, не заметив его, и напоследок — он был в этом уверен! — снова взглянула на его дом. Данила отделился от стены и пошел за ней.

— Добрый вечер! — сказал он, нагнав девушку.

Она не только ему не ответила, но даже не замедлила шаг.

Он не отступил — пошел вровень с ней.

— Девушка, хотите, я вас сфотографирую? — выпалил Данила, проверяя версию о том, что незнакомка преследует его как модного фотографа ради фотосессии.

Она остановилась и взглянула на него — огромные серые глаза, в которых застыло странное презрение и что-то еще, что было сложно определить. В ее глазах, при всей общей внешней бесстрастности девушки, словно мелькали грозовые всполохи.

Если бы его сейчас спросили, красива она или нет, он бы затруднился с ответом. У нее была своеобразная внешность — очень бледное, без кровинки лицо, короткостриженые — под мальчика — рыжие волосы. Вероятно, такую женщину не заметишь в толпе и такие черты лица не вспомнишь, даже если постараешься. Но Данила смотрел на нее наметанным взглядом фотографа-художника, умевшего видеть незримое, и видел, что в этом лице, лишенном индивидуальности и яркости (вероятно, по воле самой девушки), тем не менее проглядывает нечто особенное.

Услышав его вопрос, она даже не ответила, а сделала ему пренебрежительный жест: как собаке, махнула рукой — оставь меня в покое!

Он, конечно, сразу понял, что версия с фотосессией — полная ерунда, и растерялся. Она явно была не намерена разговаривать с ним, так что же ему ей сказать?

— Мы встречались прежде? — он снова нагнал ее.

Она выразительно покачала головой — нет!

«Немая она, что ли?» — с досадой подумал Данила.

И что теперь — принять на веру, что она действительно его не знает, что ему показалось, будто ее интересуют его окна, оставить ее в покое, навсегда задернуть шторы на окне и забыть об этой истории? Однако он был убежден, что она что-то скрывает — возможно, делает вид, что не знает его, придуривается, будто не понимает сейчас, почему он к ней обратился, притворяется дурой, немой или… Или ее странному поведению есть другое объяснение.

Она уходила — ускользала в подступающую ночь.

Данила вздохнул — он сегодня проделал путь в сотни километров, чтобы позволить ей водить его за нос?!

— Почему вы смотрите в мои окна? — крикнул он ей вслед.

Она вдруг резко остановилась и повернулась к нему.

— Вы о чем?

О, значит, все-таки не немая!

— Вы приходите и смотрите на мои окна, — он махнул рукой в сторону своего окна, — вот я и хотел узнать, что вам от меня нужно?

Она смотрела на него — взгляд испытующий, оценивающий.

И вдруг в ее лице что-то промелькнуло, и она улыбнулась. Впрочем, улыбка вышла измученная, кривоватая — сорвалась и тут же погасла.

* * *

Ничто не ослабляет нас так, как привязанности. У человека, чья жизнь подчинена одной цели и чья жизнь, собственно, ему не принадлежит, нет права на привязанности. Но вот ты видишь перед собой маленькое, полностью зависящее от тебя существо, которое смотрит на тебя с надеждой, упреком, отчаянием, и понимаешь, что ты сломалась — разрешила себе эту привязанность, и приручила этого ребенка к себе. И это было твоей ошибкой.

Уже полчаса Лина пыталась уговорить Лёню поесть, но он, узнав о том, что сегодня вечером она не задержится после дежурства, не останется с ним в больнице, расстроился и упрямо отказывался от ужина.

— Послушай, Лёня, сегодня вечером я не смогу остаться с тобой! — решительно сказала Лина, устав от этой мучительной сцены.

Ее дежурство заканчивалось и сегодня вечером она снова, как и вчера, намеревалась пойти в ту кофейню.

Лёня насупился — не плакал, держался, но в душе, видимо, отчаянно переживал.

— Я думал, мы книжку почитаем, посмотрим мультики? — вздохнул мальчик.

— Не сегодня, — сказала Лина.

Ей очень хотелось обнять его, утешить, пообещать, что она уйдет только сегодня, но потом все наладится, и она подумает о том, как устроить его жизнь после больницы. Ей хотелось все это ему сказать, но она молчала, потому что не хотела лгать ему. Этого малыша и так все время обманывали — его папаша-алкоголик и сама жизнь, отняв у него мать. Она не хотела множить ложь, которой было и так достаточно в его коротенькой жизни. Поэтому никаких оправданий и обещаний. Сожми сердце в кулак и иди, куда должна.

— Пока, Лёня! — сказала она без эмоций и надрыва.