Последний король французов. Часть вторая

Когда солдаты явились в дом несчастного Верона, он заявил им, что и сам был военным, и посадил их за стол; они выпили и закусили, а затем препроводили его к своему офицеру, который приказал расстрелять его, что и было сделано, причем ему даже не дали время показать свой отпускной билет.

Отец несчастного Франсуа Ловернья адресовал королю прошение, которое, разумеется, осталось без ответа.

Вот оно:

«Его Величеству Луи Филиппу I, королю французов.

Государь, царствие справедливости это царствие великих королей! Избранник нации, король баррикад, я прошу у Вас справедливости от имени моего несчастного сына, я прошу ее от имени сотни людей, ставших, как и он, жертвами преступной жестокости.

В субботу, 12 апреля, между полуднем и часом дня, мой сын взял немного денег и вышел из дома, намереваясь присоединиться к своей матери и моему старшему сыну, которые отправились в деревню Экюлли. По дороге его остановили соседи и друзья, спросив у него, куда он идет. Он на минуту зашел к съеру Верону и сьеру Нерару, в дом № 7 на улице Прожете, где оказался еще один его друг, съер Прост; эти господа были там со своими супругами. Тем временем в Вез вступили войска; они быстро овладели всеми выходами из коммуны, после чего солдаты 28-го пехотного полка и 13-го полка легкой пехоты, а также саперы стали вышибать двери и врываться в дома.

Мой сын, Верон и Прост получили по нескольку штыковых ударов и огнестрельные ранения; они испустили дух в коридоре и у подножия лестницы. Только съер Нерар каким-то чудом спасся. Одновременно по соседству погибло множество других мирных людей. Съер Коке, слесарь, проживавший на Тарарской дороге, № 7, был смертельно ранен у себя дома вместе с г-жой Сонъе; это был старик шестидесяти двух лет, и все знали, что его преданность Вашей особе доходила до восторженности. Мой сын, Верон, Прост и Нерар были чистосердечно преданы Вашему правительству и лично Вам. Вся моя семья, государь, любит Вас, а мой младший сын служит солдатом в 54-м пехотном полку.

Пусть же тот великий преступник, который дал приказ совершить столько злодеяний, предстанет перед судьями; таково мое желание, и его следует удовлетворить. Как отец, как француз я исполнил священную обязанность. Государь, исполните же и Вы те обязанности, какие налагает на Вас королевская власть.

Имею честь быть, государь, Вашим смиреннейшим, покорнейшим и преданнейшим слугой.

Вез, предместье Лиона, 12 мая 1834 года.

Подписано: ЛОВЕРНЬЯ, одеяльщик».

Другое прошение было адресовано лионскими собственниками королю и крупному собственнику, и этому прошению было воздано должное; правда, в нем была фраза, прекрасно рисующая всю эпоху:

«Правительство не желало, чтобы победа порядка досталась ценой слез и горестей. Оно знает, что время, мало-помалу сглаживающее печаль, которую вызывают человеческие потери, бессильно заставить забыть денежные потери и материальные разрушения».

Король придерживался того же мнения.

LXIII

В Париже побоище было не менее страшным. Разрушив баррикады у ворот Сен-Мартен и рассеяв их защитников, войска сосредоточились на улицах Бобур, Транснонен, Гренье-Сен-Лазар и Мишель-ле-Конт.

Баррикады, перегораживавшие эти улицы, были после упорного сопротивления взяты приступом, вслед за чем начались массовые убийства.

Эти массовые убийства дали повод к проведению судебного расследования; не решаясь рассказывать, мы просто цитируем отрывки из показаний свидетелей:

«Госпожа Добиньи. — Отряд солдат пришел в пять часов, со стороны улицы Монморанси; они открыли плотный огонь и захватили баррикаду.

Короткое время спустя со стороны улицы Транснонен появился другой взвод пехотинцев, впереди которого шли саперы; они пытались, но безуспешно, сломать дверь нашего дома, обладавшую исключительной прочностью.

"Это пехота! — стали кричать в доме. — О, вот и наши освободители! Мы спасены!"

И тогда господин Гитар, мой муж и я кинулись открывать дверь; в одну минуту мы спустились по лестнице. Более проворная, чем эти двое мужчин, я бросилась в каморку привратницы и дернула за веревку; дверь открылась. Солдаты бросились в проход, сделали пол-оборота направо и прицелились в моего мужа и господина Гитара в то мгновение, когда те достигли последней ступени лестницы. Господин Гитар и мой муж рухнули под градом пуль; залп был такой силы, что оконные стекла в каморке, откуда я еще не успела выйти, рассыпались вдребезги. У меня на минуту помутилось в голове, и это помутнение прошло, лишь когда я увидела бездыханное тело моего мужа, распростертое возле тела г-на Гитара, голова которого была почти отделена от шеи множеством попавших в него пуль».

«Госпожа Пуарье-Бонвиль. — Быстрые как молния, солдаты во главе с офицером взлетают на третий этаж; первая дверь, глухая и двустворчатая, уступает их усилиям, но двойная остекленная дверь пока еще держится. Появляется старик, который открывает ее: это господин Бреффор-отец.

"Мы мирные и безоружные люди, — говорит он офицеру, — не убивайте нас!"

Едва успев произнести эти слова, старик падает, пронзенный тремя штыковыми ударами. Он кричит, зовет на помощь.

"Мерзавец, — произносит офицер, — если ты не заткнешься, я прикончу тебя!"

Услышав крики г-на Бреффора, из соседней комнаты выбегает Аннета Брессон, чтобы помочь ему, однако один из солдат круто поворачивается, втыкает ей штык под нижнюю челюсть и, в таком положении, стреляет в нее из ружья; сила выстрела такова, что клочки ее головы долетают до стен. За ней следует молодой человек, господин Анри де Ларивьер; в него стреляют с такого близкого расстояния, что на нем загорается одежда, а свинец проникает в самую глубину его легких. Однако несчастный всего лишь ранен, хотя и смертельно. И тогда разъяренный солдат бросается на него, отвесным ударом штыка рассекает ему лоб и раскраивает череп; одновременно ему наносят множество ударов в спину. Комната уже превращена в море крови. Господина Бреффора-отца, у которого, несмотря на его ранения, хватило сил добраться до алькова, преследуют солдаты; госпожа Бонвиль прикрывает его своим телом; ноги ее запачканы кровью, она воздевает руки к небу и кричит солдатам:

"Вся моя семья лежит у моих ног! Здесь некого больше убивать, кроме меня!"

И солдаты пять раз пронзают штыками ее воздетые в мольбе руки».

А в это время на пятом этаже солдаты, только что убившие г-на Лепера и г-на Робике, говорили их женам:

— Бедняжки! Вы страшно несчастны, потеряв таким образом ваших мужей! Но мы люди подневольные и вынуждены подчиняться приказам; мы столь же несчастны, как и вы!

Но кто же отдавал эти страшные, безжалостные приказы?

Быть может, кто-нибудь подумает, что г-жа Добиньи и г-жа Бонвиль преувеличивали и внесли в свой рассказ поэтические небылицы, как говорили судьи, или нервические выдумки, как говорили придворные? Послушаем другого свидетеля:

«Аннетта Ваше. — В десять часов вечера Луи Бреффор вернулся ко мне и лег спать. Ночь у нас была беспокойная. В пять часов утра господин де Ларивьер, который провел ночь на третьем этаж, у господина Бреффора-отца, поднялся наверх, чтобы пожелать нам доброго дня; он сказал, что очень плохо спал и всю ночь слышал какие-то крики.

В это время снизу, из комнаты господина Бреффора-отца, послышался голос, звавший Луи. Господин де Ларивьер спустился вниз сказать, что Луи скоро придет. Луи был занят тем, что одевался; я и сама была едва одета, как вдруг на лестнице послышался сильный шум, и любопытство повлекло меня на пятый этаж.

"Куда ты идешь?!" — крикнули мне солдаты.

Я была настолько испугана, что у меня не было сил ответить.

"Откинь шаль!" — кричит один из них.

Я откидываю шаль; они стреляют в меня из ружья, но промахиваются.

"Стой!" — кричат мне снова и стреляют во второй раз.

Я пронзительно кричу и с трудом добираюсь до двери Луи.

"Ты ранена?" — спрашивает он меня, закрывая за мной дверь.

"Думаю, нет; они стреляли в меня с такого близкого расстояния, что не могли промахнуться; видимо, в ружьях у них были холостые заряды, без пуль".

"Как это без пуль? Смотри, твоя шаль продырявлена в нескольких местах!"

"О Боже! Они убьют нас! Луи, Луи, давай спрячемся! Давай попытаемся забраться на крышу: мы поможем друг другу".

"Успокойся, — произносит Луи, — людей вот так не убивают; я поговорю с ними".

Между тем солдаты уже стучат в дверь.

Луи открывает им.

"Господа, — кричит он, — чего вы хотите? Не убивайте нас! Я здесь со своей женой; мы только что встали. Устройте обыск, и вы увидите, что я не преступник".

Один из солдат прицеливается и стреляет; Луи падает ничком, словно подрубленный, и испускает протяжный крик: "А-а!.."

Солдат несколько раз бьет его по голове прикладом ружья, а затем ногой переворачивает на спину, желая убедиться, что он мертв.

Я бросаюсь на мертвое тело моего возлюбленного.

"Луи, Луи! — кричу я. — О, если ты меня слышишь!.." Какой-то солдат опрокидывает меня на пол.

Когда я поднялась на ноги, солдат в комнате уже не было. Я прислушалась и снова услышала шаги: к комнате кто-то направлялся. Меня охватил страх, и я забилась под тюфяки.

"Неужто здесь некого больше убить? — спросил один из вошедших. — Поищи-ка под тюфяками".

"Нет, — ответил его товарищ, — я только что осмотрел комнату. Здесь есть только один, как видишь, но он мертв"».

Но, возможно, Аннета Ваше, впавшая в отчаяние из-за потери своего любовника, несколько все преувеличила в своих свидетельских показаниях?

Хорошо, послушаем, что рассказывает г-жа Гю:

«Госпожа Гю. — Накануне нас собралось около шестнадцати человек, мужчин и женщин, в кабинете, который занимал господин Бутон; мы укрылись там, как только повстанцы стали угрожать захватить дом, и опасались мы только их. У нас и в мыслях не было опасаться солдат, да и с чего вдруг? Мы буквально сидели друг у друга на голове. Господин Бутон столько раз рассказывал нам о своем участии в военных походах и об опасностях, которым он подвергался, что рядом с ним мы чувствовали себя в большей безопасности, и это было вполне естественно.

Нас было еще тринадцать, когда солдаты стали ломиться в дверь. В этот момент у нас кровь застыла в жилах.

Госпожа Годфруа была ближе всех к двери. На руках она держала пятнадцатимесячного ребенка. Возле нее находился господин Гю, мой муж, державший на руках нашего ребенка. Госпожа Годфруа не хотела открывать дверь.

"Откройте, откройте! — сказал мой муж. — Пусть эти господа войдут".

Дверь открылась, и он, выставляя ребенка вперед, обратился к солдатам:

"Как видите, друзья мои и братья, мы здесь с нашими семьями. Все мы здесь отцы и матери мирных семейств. У меня есть брат, который служит солдатом в Алжире".

Он не успел договорить, как госпожу Годфруа уже вытащили в коридор; господин Гю, смертельно раненный, повалился вместе с нашим сыном на правый бок. Ребенку раздробило пулей руку. Подчиняясь материнскому инстинкту, я вырвала ребенка из рук мужа и, бросившись назад, упала без чувств на решетку, находившуюся у меня за спиной. А в это время моему мужу, уже лежавшему на полу, нанесли в спину еще двадцать два ранения, как огнестрельных, так и штыковых. Его одежду можно увидеть еще и теперь; она настолько продырявлена, что представляет собой лишь лохмотья, задубевшие от спекшейся крови.

Господин Тьерри был убит. Луазийон, сын привратницы, умирал от полученных ранений; несколько человек были ранены и свалились на пол. Луазийон издавал предсмертные крики.

«Ну что, мерзавец, — сказали солдаты, — ты еще не сдох?»

Они наклонились и прикончили его.

И только тогда они заметили господина Бутона, скрючившегося под столом; поскольку у них не было больше ружейных патронов, они искололи его штыками; шум был такой, что он до сих пор стоит у меня в ушах. Наконец, в комнату вошли другие солдаты и пристрелили его».

Не кажется ли вам, что вы только что прочитали одну из страниц, вырванных из дневника эпохи Террора и замаранных кровью сентябрьских убийств?

Эти события оставили глубокий отпечаток: отпечаток ужаса в душе буржуазии, которая в страхе трепетала от собственной победы; отпечаток ненависти в душе народа, который дал себе слово отыграться.

Впрочем, власть пребывала в этот момент в полосе везения.

LXIV

20 мая 1834 года, через пять недель после побоищ в Лионе и Париже, Лафайет испустил последний вздох.

Говорят, что последний час этого избранника 1789 и 1830 годов был тягостным; говорят, что при воспоминании об этих двух революциях, первая из которых выскользнула из его рук, чтобы свалиться в кровь, а вторая — чтобы свалиться в грязь, у него возникли сомнения по поводу собственной фигуры и он уже не считал себя по-настоящему достойным носить звание республиканца, которое ему дали.

Что касается республиканской партии, то ее горе было огромным, даже при всем ее понимании, что потеряла она не вождя; однако она потеряла громкое имя.

Что же касается Франции, то она потеряла одного из самых храбрых своих сынов, одного из самых честных своих граждан.

Между тем двойная победа королевской власти, в Лионе и в Париже, повлекла за собой нечто еще более страшное, возможно, чем совершившиеся события: она повлекла за собой апрельский судебный процесс.

На основании обычного королевского указа Палата пэров, занимавшаяся апрельским судебным процессом, взяла на себя функции суда.

Это означало нарушить Хартию куда более очевидным способом, чем это когда-либо делал Карл X.

Хартия гласила:

«Никто не может быть судим иначе, чем обычным судом».

А поскольку известно, что ничто не бывает вполне понятным для правительств, заинтересованных в том, чтобы не понимать, законодатели добавили:

«Не могут, следственно, создаваться чрезвычайные комиссии и трибуналы, под каким бы предлогом и под каким бы названием их ни желали учредить».

Вполне категорично, не правда ли? Однако ничто не является вполне категоричным для изощренных умов.

В статье 28 Хартии отыскали следующий параграф:

«К компетенции Палаты пэров относятся государственные измены и посягательства на безопасность государства, которые будут определены особым законом».

Но такого закона не существовало, и, следовательно, королевский указ явно нарушал Хартию.

Однако бывают моменты, когда правительства могут осмелиться на все, но не потому, что их любят или высоко ценят, а потому, что рядом с ними назревает нечто неведомое и пугающее.

Тем не менее наступает час, когда это нечто неведомое внезапно появляется под страшным именем революция, и тогда правительства ищут поддержку; они требуют эту поддержку от закона, но закон, попранный ими, уже всего лишь прах, и они падают в свой черед, новым обломком на груду того, что было превращено ими в обломки.

Шестого февраля 1835 года члены суда подписали обвинительный акт.

Сто тридцать две подписи удостоверяли взаимосвязь событий, происходивших в Лионе, Париже, Безансоне, Марселе, Сент-Этьенне, Арбуа, Шалоне, Эпинале, Люневиле и Изере.